http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/11825.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель

Алесса · Маргарет

На Манхэттене: ноябрь 2017 года.

Температура от +7°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » На солнечной стороне ‡флеш


На солнечной стороне ‡флеш

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

[audio]http://pleer.com/tracks/13707776jiPj[/audio]
Marcel Coty et Clement Baugniet
aout, 2016
NY

http://s5.uploads.ru/PhaMg.gifhttp://s9.uploads.ru/LQFX5.pnghttp://s1.uploads.ru/zq0bS.gif
C'est une chanson qui nous ressemble
Toi qui m'aimais et je t'aimais
Et nous vivions tous deux ensemble
Toi qui m'aimais, moi qui t'aimais
Mais la vie separe ceux qui s'aiment
Tout doucement, sans faire de bruit
Et la mer efface sur le sable
Les pas des amants desunis.

[nick]Клеман Бонье[/nick][status]страдашки[/status][sign]http://s8.uploads.ru/FbCLz.jpg
ты помнишь, мы как-то бродили по ночной влажной улице
мы были пьяны, а ты пел мне громко Парижский мальчишка?
[/sign]
[icon]http://s6.uploads.ru/XiDx1.jpg[/icon]

Отредактировано Gustavo Daniels (27.05.2017 19:11:34)

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
http://i93.fastpic.ru/big/2017/0604/69/44ec364d64241fc1ec28ab3cd640da69.gif
[audio]http://pleer.com/tracks/55399414DwD[/audio]

Существует что-то преднамеренно фальшивое во всех этих кошмарных снах. Шорох ли то тяжелых занавесок или звук капель воды, которые разбиваются о дно раковины, заставляет разум взрываться головной болью и яркими, будоражащими тело снами. Уже не в первый раз Марсель просыпался с таким чувством, словно бы и не спал: изломленное ночным удушающим отдыхом тело, влажные от горячего пота простыни, он в очередной раз метался в горячке, пытаясь как-то скорректировать собственные иллюзии. Но спокойствие ждать уже перестал, а потому каждую ночь принимал как данность со смелостью мученика, который вот-вот самолично взойдет на костер, поглотивший немало колдунов. К сожалению, Коти не обладал никакой магией, а только и умел, что исполнять пьяные фокусы с исчезновением денег из кошелька. Безвозвратно. На прикроватной тумбочке горстью валялись таблетки, призванные утихомирить боль и успокоить душу. Но ни того, ни другого. Коти просто глотал лекарство, надеясь на что-то третье. Надеясь, что проживет этот день до конца более-менее успешно. Ему хотелось закрыться на все замки, оборвать все телефоны и умереть, не привлекая внимания. Но подобным образом Коти действовать не умел, а потому продолжал бороться. Глупо и по-своему, но шел вперед, словно в десять лет, веря в какие-никакие чудеса.
В полумраке спальни пахло чем-то затхлым, спертый воздух не находил выхода и драл легкие. Нашарив слепо на тумбочке таблетки, Марсель забросил парочку в рот и проглотил не запивая: горечь, оседая на языке, помогла ему создать видимость лечения. Он что-то делает. Он пытается. И не нужна его секретам чья-то помощь. В ярком огоньке зажигалки, собираясь подкурить сигарету, он заметил шевеление в собственной постели. Преднамеренно фальшивое. Иллюзорно-устрашающее. Кончик сигареты приторно задымился, и он вдохнул в себя дым. Когда закрываешь глаза - не так страшно. Где-то внутри истлевало желание взяться за нож и самолично решить все существующие проблемы. Убить не себя, но убить болезнь, которая стала значить для него слишком много. Жизнь это боль. Любовь это боль. А у него не осталось ни того, ни другого.

Ресторанный балаган действовал на него умиротворяюще. Работая над своей поверхностью, Коти редко страдал безделием, привыкнув браться за блюда охотно, работая быстро, радуя шеф-повара и клиентов. Обнаружив в "Квантуме" для себя тихую гавань, Коти отдавался делу с головой, как и привык - что в кулинарии, что в музыке. Ему нравилось пробовать себя в чем-то новом, а еще больше нравилось чувствовать усталость в конце смены, выдраив столешницы и кухонные приборы, выкурив последнюю сигарету из дневной пачки, надеясь, что так сон придет быстрее и не так мучительно. Краешком рта он то и дело улыбался Дугласу, который наблюдал за его работой особенно внимательно в первое время. Затем начал доверять. У них наладились неплохие отношения; Коти было приятно к нему прикасаться и приятно было на него смотреть, приятно было его слушаться и приятно было спорить.
Быстро и точно нарезая кубиками говяжью вырезку, Коти думал о прошедшей ночи. Чувствуя себя болезненно, он делал, что мог, лишь бы прогнать это состояние. Но усталость - не в теле, усталость - в разуме. О чем он думал, устраиваясь на работу в столь популярное заведение? В семейном кафе где-то на задворках Манхэттена было бы легче. Но пальцы слушались беспрекословно, и вот он уже, словно на автомате, резал и крошил лук. Готовка всегда успокаивала его и без всяких болезней растревоженный и нервозный нрав. Он легко вспыхивал по пустякам, принимал мелочи близко к сердцу, был заядлым спорщиком. Одна лишь мать прекрасно знала, что стоит отправить сына приготовить что-нибудь, как пыл характера остывал, а на ужин получалась вкусная еда. Мелани всегда была умной женщиной (хотя чаще прикидывалась глупой, удобства ради), наверное, поэтому Коти и внял ее молчаливому совету сменить сферу деятельности. Музыкальные туры наложили на него отпечаток алкоголизма и тщеславия. На кухне же роль кардинально менялась, и Коти ловил от этого уловимое удовольствие.
Когда мясо было готово, он приступил к соусам - аромат сырой говядины заставлял его сердце трепетать, а наличие соусов открывало возможности для экспериментов. Только истинные любители заказывали тартар, что было нечасто, но процессу его приготовления Коти отдавался со всей страстностью своей души. Со всем ее вниманием к мелочам. К каплям оливкового масла, листьям рукколы и салата, к небольшому перепелиному желтку на вершине мясного холмика, в котором четко различима была зелень и зернышки горчицы. Сам Коти не мог есть сырое мясо, а потому лишь глотал слюну, чувствуя, как сжимается внутри желудок в новом спазме; с недавних пор спазмы частенько навещали его, а потому Марсель быстро закончил, отдал блюдо и выскочил из дверей кухни, чтобы покурить и глотнуть пару таблеток.
Стоял шумный августовский вечер. Раскаленный за день асфальт отдавал наступающей темноте свой жар. Присев на ступеньки в подворотне между двумя домами, Коти курил медленными затяжками, так за жизнь и не научившись смаковать сигареты. Они были не удовольствием, а потребностью, и Коти курил вторую, чувствуя как понемногу спазмы внутри проходят. Отвратительно чувство. Он облизнулся, глядя на свои руки, с которых всего пару минут назад сдернул перчатки - длинные тонкие пальцы были чересчур худыми, еще и подрагивали. Сжав одну ладонь в кулак, он повернул его так и эдак, а затем отвлекся на внешнюю сторону улицы, по которой туда-сюда ходили жители города. Они казались призраками в свете ярких, желтоватых ламп, неоновых вывесок, телефонной подсветки. Прохлада летнего вечера щекотала ему волосы на затылке, охлаждая кожу. Сидеть бы так вечно - подумал Коти, прежде чем услышал возглас официанта и увидел, как кто-то побежал прочь.
Летняя терраса была интересной, успешной, но так же по-своему опасной задумкой. Многим могло бы прийти в голову сбежать, не заплатив на ужин.. Наверное, этому вот парню и пришло. Обычно Коти апатично относился к происходящему в жизни других людей, но в этот вечер ему захотелось помочь - бег мог сбросить с него ту пелену оцепенения, которой то и дело укрывала его болезнь. И, сорвавшись со ступенек, выбежав из подворотни, Марсель пустился в погоню.

вв

http://i94.fastpic.ru/big/2017/0604/2e/9c4fe57dcae7863ec132c0e9ed2f2b2e.png

+3

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

[float=left]http://sd.uploads.ru/FhRNH.gif[/float]Послеобеденное солнце лениво мерцало с облачного лазурного неба над бескрайней долиной около тридцати километров северо-восточнее старой французской коммуны Авиньон. Со всех сторон, до самого пепельного горизонта, разрастаются неизмеримые просторы виноградников. Местами они сменяются персиковыми и оливковыми рощами, которые объединяются в сплошные лесные массивы; там же встречались всевозможные цветы и колючие растения. В тени лавандовых зарослей, будто зачарованная лежит женщина, задумчивая и молчаливая, а ее спутник, кучерявый мальчишка, бегает по открытому полю с целой охапкой одуванчиков. Мальчик так увлечен красивым пестрым пейзажем, что не замечает летающих над ним толстых пчел, которые жужжали в воздухе и нежились на подсолнухах, сливаясь с яркими лепестками. Он сжимал стебельки тонкими пальцами и, чудилось, вся энергия его души устремлена на то, чтобы впитать чистую, девственную красоту.
Однако мечты вскоре прервались, стоило услышать тревожный возглас:
– Ты где? Все громче звучал обеспокоенный голос матери. – Иди скорее ко мне!
Кроме двух этих фигур, вырисовывающихся в золотистых лучах, ничего не свидетельствовало о присутствии в здешних местах цивилизованных людей. Невысокая, плотная мадам лет тридцати с загорелым, болезненно-уставшим лицом и с покорно сгорбленной осанкой. Одета просто, но изысканно: на ней свободного кроя халат из хлопка, в вырезе виднеется купальник тончайшего полотна, хорошенькие ступни потеют в бамбуковых шлепанцах. Поднявшись, она увидела приближающегося сына; как и следовало ожидать, тот возвращался весь липкий от пота, казался почти темнокожим, руки и лицо у него перепачканы землей. Несмотря на утихшее опасение, в ее движениях по-прежнему проскальзывало что-то нервное – то ли сомневалась, хватит ли у нее сил противостоять хмелю, то ли не верила своим глазам. Она покачалась немного на ветру, приглядываясь, обернувшись к лесу; затем вынула пробку и поднесла горлышко бутылки к носу. Несколько мгновений женщина застыла в одной позе; в глубине тишины лишь время от времени раздавался хруст съедаемого яблока.
Выстроившись длинной цепочкой, муравьи ползут по расстеленному пледу так неспешно, что их движения едва заметны; и только подрагивающие крошки печенья на их спинах свидетельствуют о том, что вереница все-таки движется. С южной стороны над полем внезапно поднялись темечки надгробий, покрытые зеленой патиной, и засияли мокрым камнем.… Откуда здесь взялись каменные изваяния? Вон они за пшеницей высятся, серые и массивные, над глубокими безымянными могилами…и еще какая-то обезглавленная старая колокольня, похожая на черную корягу и принадлежащая когда-то аббатству. Но в деревни на самом деле нет никакого кладбища; нет таких скульптур перед надгробиями! Что за могилы, кто здесь похоронен? Может быть, это просто засечки, и их тут оставили по дьявольскому велению, чтобы не забыть унести в потусторонний мир, одного за другим, всех несчастных? Верно, так и есть, ведь уже отгремели панихиды, и скорбь покинула сердца. Хотя памятники по-прежнему мелькают где-то позади – их столько, что не пересчитать – а на передних так и нет имен…

Грязная вода с кислым привкусом хозяйственного мыла – говорят, раньше для его изготовления использовали жиры животного происхождения – хлынула в горло с той же неожиданной прыткостью, с какой вздутая от влаги деревянная дверь старалась слететь с ржавых петель. Клеман, чье разбитое сознание с трудом склеивалось, возвращаясь из калейдоскопа сонных видений, вынырнул, наконец, содрогаясь всем телом; ухватившись за скользкий бортик, кашлял и пыхтел подобно перегруженному танковому паровозу. Он не мог точно воспроизвести, что делал до той минуты, когда сообразил, что лежит в остывшей мутно-бледной воде, мучаясь от пульсирующей боли в висках, а вокруг него расписной кафель с блеклым турецким орнаментом. Его не мыли годами: там, где обкрошилась и треснула плитка, виднеется цемент. Углы покрыты черно-зеленой, едкой плесенью; зародившейся здесь задолго до приезда последних квартиросъемщиков.
Фитим в десятый раз пробарабанил кулаком, никак не смирившись с тем, что ванная заперта, невзирая на все его многообещающие угрозы и нервное постукивание ногами по полу: албанец рассчитывал, что сосед впустит его, рассчитывал побеседовать с ним, рассчитывал, если такое возможно и реально, заставить того заплатить по счетам и забыть о просроченной за несколько месяцев аренде. Но щеколда так и не скользнула вправо.
Не проронив ни слова в ответ на угрозу выселения и склонив отяжелевшую голову на плечо, Бонье медленно, словно еще во сне, в трансе, думал о своей жизни. Вот уже несколько месяцев он почти ни с кем не разговаривал, на работу не ходил и едва ли не все время проводил взаперти, большею частью в спальном мешке, иногда за газетой или перед стареньким телевизором. И чем больше думал о самоубийстве, тем логичнее казалось мысль оборвать мучения. В возрасте тридцати трех лет у него нет ни желания, ни умения жить. 

[float=right]http://s8.uploads.ru/swBXm.gif[/float]
Eblouie par la nuit a coups de lumieres mortelles
Un dernier tour de piste avec la main au bout
J' t'ai attendu cent ans dans les rues en noir et blanc
Tu es venu en sifflant

Zaz - Eblouie par la nuit

Группа восторженных туристов, толпившихся вокруг Метрополитен-музей, – картина обычная для центрального Манхеттена, и те, кто бывал там, разумеется, видел подобное зрелище. Сбившись целыми десятками, они очерчивают на вымощенном тротуаре широкие спирали и запутанные круги; то взбираются вверх по ступенькам, почти вваливаясь в двери, то спускаются вниз на устало гудящих ногах, – на фоне струящихся радуг фонтана размыто виднеются их нервные контуры. Горожанин, увидевший это впервые, остановит невольно таксиста, чтобы понаблюдать за строительством Вавилонской башни. Даже те, для кого ожившее библейское предание не новость, невольно запнутся. И никто не станет спорить с тем, что прогулка на своих двоих по Пятой авеню – одно из многих летних удовольствий. По вечерам на обширную стеклянно-стальную поверхности опрокидывается купол, тоже серо-свинцовый, но только чуть чище, вокруг все время мелькают перемены. И начинает мерещиться, что улицы находятся в центре огромного хроматоскопа, под окрашенными камнями, и нет возможности принять целиком всю нескончаемую грандиозность архитектуры.
Путешественники по Нью-Йорку – и особенно в верхнем Манхеттене – редко наслаждаются его бесконечным пространством в одиночестве; обычно ходят втроем, вчетвером, а чаще компаниями по шесть-восемь человек. Но все-таки и здесь можно встретить иногда одинокого путешественника. Так, например, за одним из столиков посреди роскошного кремового кружева сидел мужчина, который совсем не походил на богатея. Наоборот, по всему его внешнему виду – по вороватому выражению – можно безошибочно решить, что он не часто посещает подобные места. И вообще производит впечатление человека обездоленного и голодного, хотя вовсе не был плохо одет. Худосочный с копной темных спутанных волос, упругих и волнистых, и с нетипичным лицом; на нем пиджак из дешевой ткани – наполовину атласный, наполовину шерстяной. Из атласа были сшиты оттопыренные лацканы и пуговицы; а из денима, когда-то угольно-черного, но уже потертого да выцветшего и сейчас почти серого, – джинсы с рваными карманами. Помятая сорочка (с засаленным воротником и почти оторванными пуговицами) довершала образ, если не упомянуть о старых туфлях из искусственной кожи со слабо завязанными шнурками.
Не только утонченная небрежность и загадочный взгляд выдавали его национальность. Его глаза, губы, нос, вся внешность и манеры говорили о том, что он француз. Любое возникшее сомнение сразу рассеивается, когда брюнет открывает рот, чтобы попросить новое блюдо – что время от времени и делает – с подобным рычащим произношением говорят только «лягушатники».
Дорогой Джоди! Без вестей от тебя я больше не в силах жить. Молчание убивает меня. Ты прав, я всегда был слабым и никчемным человеком, не способным взять себя в руки. Только и не хватало – ко всем моим несчастьям – горькой мыслишки о том, что всю жизнь терял годы как неудачник деньги в казино и до последнего верил, что еще успею отыграться. Но сегодня я решусь на один важный шаг. Сегодня я наконец-то исправлю все свои проблемы одним стремительным прыжком в Ист-Ривер. Скорее всего, полиции не составит труда пробить меня по какой-нибудь международной базе данных, установив родственные связи и оповестив их. Поэтому, перед тем как лишить себя жизни – я сожгу паспорт и остальные документы. Превращусь в еще один неопознанный труп...
Солнце только что потянулось к горизонту; словно золотая монета звонко упала в мешок лавочника. Оглушенные духотой лучи игриво выглядывали сквозь остроконечные небоскребы. Плевки жары все еще тянулись на деревьях, отягощая их разорванную листву и клоня ветки к асфальту; кустарники тоже оплакивали приближающуюся разлуку с летом, с теплым живительным ветерком, опасались встречи с жестоким холодом осени. Между тем Клеман не хотел никак расставаться с тарелками, хотя так скрупулезно вылизал их, что не осталось никаких подсказок, по которым можно судить о содержимом. Изредка он поворачивался по сторонам на стуле, чтобы посмотреть, что едят другие, причем внимательно следил за каждым движением работников ресторана: они опекали клиентов, без устали предлагая отведать новинку от шеф-повара, и периодически подливали алкоголь в сверкающие бокалы. Время тянулось расплавленной карамелью, музыка звучала все интимнее, а беседы становились тише. На какую-то минуту лицо Бонье просветлело, будто увидел старого друга, но затем вновь погасло, когда обслуживающий его официант удалился за счетом.
Эти слова, такие тревожные для бедняка, вызывают быструю перемену в его поведении. Стремительно поднимается на ноги и мчится по террасе; однако скоро тормозит и оглядывается назад, не веря: неужели идиоты не догадались?! И тут в неясном рекламном свете узнает своего противника – повара из ресторана, который только что спешно покинул, не заплатив. Тот грозно приближается к нему, выплевывая сигаретный дым подобно огнедышащему дракону. Окутанный инстинктивным страхом, француз снова пускается в отчаянный бег. И не останавливается до тех пор, пока не запинается о собственную ногу и не падает на асфальт. Кровь хлынула по его лицу вслед за испариной, покрывшей тело; перед глазами все поплыло. Он пытался глубже набрать воздух в горящие легкие, старался отмахнуться от темноты, что обступала со всех сторон, но тошнота подпрыгнула к горлу одновременно с примчавшимися охранниками. Кто-то навалился на него, чтобы удержать, и один из бугаев, собиравшейся ударить беглеца в живот, со всей мощи ударил коллегу по лицу. 
Почему я хочу лишить себя жизни? Существует так много веских причин, что у меня сейчас нет ни охоты, ни времени их перечислять. Мой отец – сколько себя помню – занимался физическим трудом, работал от восхода до заката солнца на ферме, а затем замертво сваливался на кровать и засыпал как медведь в спячке. Мать до самой старости не могла понять его, потому что привыкла фантазировать, работая только в свободное от мечтаний время. Она любовалась природой, словно картиной или спектаклем, а он лишь глядел в землю изо дня в день, сильнее отдаляясь от неба. Задумываясь теперь, откуда взялась моя щемящая неудовлетворенность, я все чаще вспоминаю родителей. Я расстался с ними давным-давно, сейчас меня не связывают никакие узы: ни родственные, ни любовные, ни дружеские, ни рабочие…а потому своей смертью не нарушаю ничьи права. Принял я это решение не в отчаянии, наоборот вполне взвешенно и спокойно, ведь что еще делать, когда потерял всякое желание жить?
Конвоиры подняли Клемана, но тот изо всех сил вцепился в поварской китель; что-то в облике красивого мужчины, что-то незримое, внушает доверие. Двум здоровякам силой пришлось отрывать его от тела су-шефа, разбиваясь перед ним сожалениями.
Он не разговаривал из страха получить тумаки, пока двери кладовой не хлопнули и последние звуки пугающих голосов перестали слышаться. И тогда разрыдался: «Я не хочу снова в тюрьму!». В тени, скрыв за собой полки с какими-то коробками, стоял тот самый повар, самоуверенный, но грустный, оставленный здесь для того, чтобы присмотреть за заключенным.   
Пожалуйста, позвольте мне уйти, – стонал Бонье, горестно опускаясь на неустойчивый табурет (такой низкий, что его колени оказались едва ли не на уровне испачканного кровью подбородка, а вытянутый стенд, точно чудовище, возвышался над головой на несколько метров). – Знаете, некоторым людям по жизни всегда везет, то ли Бог их поцеловал в пятки, то ли дьявол своих не бросает. А меня вот наоборот преследуют одни неудачи. Я как будто проклят. И самое ужасное, что никакие уроки не делают меня умнее, как был дураком – так дураком и помру, – он бросил тоскливый, почти умоляющий взгляд, будто просил о большем спасении, чем прощении долга за ужин.  – Я просто…просто хотел перед смертью поесть вкусно, понимаете? Даже смертникам разрешают выбрать ужин, а уж потом ведут на казнь. Сегодня мой черед идти на плаху….
[icon]http://s6.uploads.ru/XiDx1.jpg[/icon][nick]Клеман Бонье[/nick][status]страдашки[/status]
[sign]http://s8.uploads.ru/FbCLz.jpg
ты помнишь, мы как-то бродили по ночной влажной улице
мы были пьяны, а ты пел мне громко Парижский мальчишка?
[/sign]

вв

http://s4.uploads.ru/kBiSV.jpg

Отредактировано Gustavo Daniels (25.06.2017 16:20:46)

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
The monster's running wild inside of me,
I'm faded, I'm faded,
So lost, I'm faded

Alan Walker — Faded
http://i93.fastpic.ru/big/2017/0808/31/62a10960bd5e06279e6de7c599f3cc31.gif

Втайне от своей семьи и родителей, Марсель провел в частной клинике Парижа около двух недель. Результаты обследований стали известны ему еще на первой неделе, но решение не приходило еще какое-то время; доктора предлагали уже испытанные на других виды терапии, а так же экспериментальное лечение, но и то, и другое таило в себе слишком много тоски и неизвестности, так что, едва он сумел встать на ноги, как побежал. Побежал прочь от этого места, чтобы не закончить свои дни преждевременно, упеченным в Шато де Гарш. Одна лишь мысль о последствиях лечения сводила его с ума: точно так же его мучила необходимость признаться во всем близким и друзьям. Нет, это слишком. Они не переживут. Не простят. Не позволят ему сбежать от страха, они, привязав его к кровати, сделают это насильно. Распяв на жестком матрасе больничной койки, они подпишут ему приговор, прижгут чело клеймом, окончательно позволив болезни прогрессировать и стать прошенной гостьей в его теле. Нет. Он любил свою мать, еще более крепкой любовью был привязан к детям, но не готов был открыть им правду. Признать проблему означало позволить ей взять верх. Официально, как по контракту. Много чести. Мало времени.
Приехав в Лимож, желая залечь на дно, он попал на праздник жизни, к которому не был готов. Семейные тайны поглотили его и без того ослабленный организм, и еще неделю Марсель провалялся в своей старой постели, на кровати, где спал еще ребенком. В его комнате мало что изменилось с тех пор, как он в последний раз сидел на деревянном лакированном полу, выстукивая слова на клавиатуре ноутбука, как пил газировку, чуть пролив там, у окна, как мечтал о чем-то, что сейчас казалось смешным. Детскими мечтами была пропитана подушка, к которой его голова не прикасалась уже так много лет. Он уснул замертво, напичкав себя таблетками: белыми, голубоватыми, оранжевыми; маленькими, капсулами, большими и круглыми, похожими на жевательную резинку, которая продается в небольших автоматах в каждом супермаркете.
- Ты выглядишь изможденным. - присев на его постель и потрогав горячий, покрытый испариной лоб, произнесла Мелани. Ее глаза цвета горячего шоколада смотрели внимательно, но спокойно.
- Много работы. Простудился. - ответил Марсель, приоткрыв один глаз. Голубой, как у дедушки.
- Отдыхай. В холодильнике индейка с салатом, если проголодаешься. - женщина окинула взглядом свернувшегося под одеялом сына.
- Рене уехал? - с некоторых пор он не мог называть отца отцом.
- Да, пару часов назад. Он хотел попрощаться, но ты спал.
- Не больно уж и хотел. А эти?..
- Они тоже уехали.
Потрясения родительского прошлого и насущного настоящего раздражали Марселя. Почему судьба позволила ему тридцать лет жить спокойно, а затем нежданно-негаданно обрушила все и сразу?
Когда Мелани ушла, он выпрямился на кровати. Губы казались вырезанными из пергамента для табака, они склеивались, стоило шершавому языку пройтись кончиком по сухой коже. Глаза жгло, в носу чесалось. Он не был способен даже надеть очки, а потому предметы в спальне виделись расплывчатыми, их обманчивые очертания приводили Марселя в растерянность. Быть может, он ослепнет раньше, чем сойдет с ума. Темными ночами в голову приходили темные мысли, и он задыхался от ужаса, щипая себя за руки, чтобы вернуться в реальность. Если это сон - пусть он уйдет, пусть останется во вчерашнем дне, в прошлой жизни, в другой галактике. Но ужас не уходил даже с рассветом. И он задыхался, спускаясь голыми ступнями по деревянным ступеням дома матери. Нужно было уехать. Иначе она заподозрит неладное.
Казалось, искрящийся воздух Парижа пошел ему на пользу. Новые таблетки вперемешку с наркотиками и сексом со смазливыми любовниками пошли Коти на пользу. Вкус алкоголя прогонял кошмары, даря часы беспросветной темноты, забытья, из которого не хотелось выныривать, как из прохладного бассейна в самый разгар лета. Но долго так продолжаться не могло: осознавая, что песок из часов вытекает, Марселю хотелось заняться тем, на что он так и не решился в своей жизни. И, вернувшись в Нью-Йорк, он устроился работать в ресторан.

- Что это ты вытворяешь?! - если бы Дуглас Лэмб умел шипеть, как змея, он бы уже делал это. Но Дуглас Лэмб был крепкого сложения мужчиной, а потому его голос бил по вискам, как молот Тора. Коти даже прищурил один глаз, как нашкодивший мальчишка, не боясь наказания, но осознавая, что оно неизбежно.
- Ты не должен был бежать за ним! Ты не имел права оставлять кухню! - продолжал Дуглас, в дружбе хороший человек, но в рабочих моментах - тиран и сатрап.
- Я вышел покурить и увидел, как он сбежал. Охранники этого даже не заметили. - ответил Коти невозмутимо и без вызова. После пробежки и пары сигарет, у него не было сил спорить, к горлу подступал кислый вкус тошноты, и ему хотелось поскорее скрыться в подсобке, чтобы наглотаться привычных таблеток.
- Иди разберись с ним! А потом мы с тобой договорим. - велел шеф-повар, и Коти, кивнув, устремился туда, где заперли не заплатившего бедолагу.
Прижавшись спиной к полке с овощами, Марсель наблюдал за мужчиной, на чьем лице застыла кровь и гримаса отчаяния. Он ждал, пока тот заметит его - и дождался, как он и думал, просьб простить его, понять и не осуждать. Он говорил о смерти так легко, как Коти - о выпивке. Так легко, как говорят о цене на капусту на рынке. Так просто, как о чем-то будничном, о рассвете или закате, который придет неминуемо. Так и будет, но для этого мужчины не скоро - линзы помогали Коти видеть его четко, и увиденное представляло из себя человека примерно его возраста, растерянного и отчаявшегося, но без видных отпечатков конца. Ему не о чем было переживать, но взгляд так и метался, пальцы так и путались в темных кудрях непослушных волос.
Медленно, как во сне, Марсель взял с разделочного стола бумажные полотенца и протянул их нарушителю:
- Умойся и вытри лицо, ты хорошенько приложился об асфальт.
Можно было бы вызвать копов, отдать его им, вынудив выплатить штраф или заперев на трое суток за решетку вместе с хулиганами и проститутками, но подобные действия не были политикой ресторана. Чем меньше шумихи, тем лучше - никому не нужны были неприятности, а потому в таких случаях обычно расходились полюбовно.
- Никто не станет толкать тебя на плаху. Перемоешь посуду - и часа в три ночи будешь свободен. Но, ты уж извини, все эти часы тебе придется провести в компании со мной. Вдруг ты вновь попытаешься сбежать. - Марсель хмыкнул и достал из кармана брюк небольшой оранжевый пузырек с таблетками. Достав три штуки, он проглотил их, запив водой. Впереди была долгая ночь, а глаза неудачливого бегуна глядели насквозь так печально. В любой другой ситуации незнакомец показался бы ему отличным объектом для флирта и последующего секса на одну ночь, но сейчас не было сил даже думать об этом - тошнота подступала, и он открыл дверь, ведущую в подворотню, куда обычно он выходил покурить. Свежий ночной воздух ударил в лицо, и он с жадностью вдохнул. Быть может, пробежка была не очень хорошим вариантом продолжить рабочий вечер, но инстинкты не позволили Коти стоять и смирно наблюдать.
- У тебя что, совсем нет денег? - спросил он кудрявого, держась пальцами за раму дверей, пока в окнах соседнего дома загорался свет. - Вкусно поесть можно было и в более дешевом месте. Или тебе нужно было не это? Верно, ты не за едой сюда пришел.
Он знал таких людей. Он сам был точно таким. Звоня в 911, бродя по краю подоконника, он просил приехать и спасти его. Или рассказать сказку. Ну хоть что-нибудь, чтобы избавиться от причин встречаться лицом с асфальтом.
- Тебе нужно было, чтобы тебя поймали. Я ведь прав? - Коти повернулся, прильнув поясницей к раме. - Фартук можешь взять с того стула. Лучше сними пиджак.

+2

5

Когда же снова уснет в автобусе, убаюканный проплывающими за окном старофранцузскими названиями остановок?
Когда же сойдет на станции недалеко от бульвара Сен-Рош, примыкающего к пекарне Мари Блэкер, в которой два багета всегда отдавались по цене одного, почти даром?
Когда же?
Когда?
Снится ему этот суровый двухэтажный вокзал и древний Папский город, где в эспадрильях, шортах и рубашке с короткими рукавами бродил по улицам до обеда, глазел, интересовался, и по-простецки удивлялся, как другие не волнуются вместе с ним, привыкли и не замечают. Вот над рекой, над тесными улицами, над крепостными стенами, над мостом Бенезе, мощные главы собора, капелла Святого Николая и нежные краски, пожилые женщины после рынка, их разговоры, песни, смех и его восторг, нетерпение вдохнуть почему-то пряные травы, лавандовое с зеленым, солнце и бесконечные виноградники, увидеть такое, чего не может быть где-то еще. Все было неповторимо, и потом долго вспоминал каникулы и замирал душой всякий раз. Тогда ведь ни на мгновенье не забывал прислушиваться к сердцу, и как нарочно все совпадало с настроением. И вот опять уже июнь, выстилаются пёстро полевые тропы и никак не покинуть бескрайние луга, хотя после завтрака приспустил легкий дождь, заволакивая повороты Роны, откуда поджидали лодки.
Перенимая бумажное полотенце, Клеман сразу сосредоточился, притих и стал ждать, ждать чего-то.
[float=left]http://sa.uploads.ru/0hbjU.gif[/float]Больше двадцати лет назад сошел впервые на Авиньон-центр и поплелся одиноко по его улочкам. И сейчас нет никого близкого. Страшно подумать – никого дорогого, кроме родителей. Однако и от них улетал с клятвами не возвращаться без Джоди и невысказанной верой познакомить их, если решат перебраться во Францию.
Не возвратится.
Не познакомятся.
Не переберутся.
Парочка пьяных товарищей целовали его и обещали не забывать, но понимал, что те всего лишь во хмелю да сгоряча, а сегодня все равно здоров или нет. И все же бередило душу осознание того, что в роковые минуты отчаянья нельзя обратиться к своему другу; не прийти к нему ни сегодня, ни завтра – поскольку друга просто не существует.
Тяжело, невообразимо тяжело пальцы на дверной ручке начали сжиматься. Бонье мучительно ощутил это движение. Ему почудилось, словно все сущее зависит от того, откроется ли дверь, и он облегченно вздохнул, когда ветер наконец защекотал оголенные из-за поднявшихся брючин икры. Кровь стучала в его висках набатом, плечи обмякли под затасканным пиджаком, и неожиданно к глазам прихлынуло волнами бессилие.
– Я уже несколько месяцев сижу без работы, откуда им взяться? У риторического вопроса оказался жалобный вкус, в нем проскальзывала еле сдерживаемая обида, и говорящий вспомнил многочисленные собеседования, десятки претендентов на одну малооплачиваемую должность, более компетентных кандидатов коим сразу же проигрывал, ожидания в комнатах без окон, расспросы, упреки, издевательства, сотни безответных откликов на вакансии. –  Нечем платить за комнату в клоповнике, а уж про еду и все остальное вообще молчу. Не помню, когда в последний раз ездил на общественном транспорте. Вот на этих двоих только и перемещаюсь, – он говорит, выпрямившись, хлопая шумно себя по ноге, затем вновь согнулся и добавил, – уже всю обувь стоптал.
Почти полная груша лампочки окружена лимонным, желтушного цвета свечением. И так ярко светит, что в подсобном помещении светлее, чем самым ясным погожим днем. А там снаружи Нью-Йорк освещен и мерцает, точно декорации летнего вечера в театре; притихший, неподвижный город хранит тайны, воздух пропитан спелой листвой и кориандром.
– Я бы не сказал, что здесь так уж вкусно кормят, – смущение, появившееся на лице, разоблачает наглую ложь высказанной секундой раньше досады. Уже и запамятовал о том, что еда бывает до такой степени ароматной и вкусной. Стоило отведать осьминога на гриле с пюре из Иерусалимского артишока и имбиря, жизнь сразу вроде как сделалась сносной; а необычный соус из маракуйя, подающейся к эскалопу из фуа-гра с яблочным крюшоном, породил иллюзию, словно что-то давно разбитое внутри начало склеиваться. – Да и порции крохотные, на один зубок даже ребенку с маленьким желудком, а мне потребовалось съесть целых три тарелки, чтобы утихомирить всевозможные бурчания и урчания, – открыл было рот, чтобы продолжить глупое притворство, но прикусил нижнюю губу и только пожал плечами, точно не стоило о таких очевидных вещах и говорить.
– Так что…верно, я пришел сюда не за едой, –  оттолкнувшись от нагретого табурета, бросил на пол использованное полотенце и наступил на него ногой. – Однако и не для того, чтобы меня поймали; тут вы промахнулись, – он несколько раз глубоко всхлипнул носом, пока не почувствовал неприятную грудную резь от солидных тумаков, а когда решил, что пауза затянулась, снял пиджак и прошел к двери.
[float=right]http://s8.uploads.ru/du4A7.gif[/float]– Просто это место напоминает мне об одном человеке... и я хотел вновь пережить былое… не знаю, глупо…вышло, – к той минуте во рту совсем стало сухо, а презрение к самому себе покинуло прежнее пристанище и растеклось по всему телу, вместе с кровью несясь по жилам. Разочарование под руку с одиночеством обострили его чувствительность, и если раньше Клеман защищался фантазиями от страданий, то сейчас стал более впечатлительным к окружающему миру, сделавшись чуть ли не воздушным змеем внешних «ветров», только, конечно, не оптимистичных. Счастливые порывы лишь отпугивали, и крепче запирался в своей депрессии; искал маршруты уединенных прогулок, точно охотничья собака, идущая по следу бывшего хозяина. Топал по широким проспектам, куда вливались притоки то рекламно-красочных, то скромных улиц, и каждое из зданий будило в нем прошлые запахи. Рано или поздно путь преграждал один и тот же дом, тоталитарно заполняющий мысли: модный, будто музей современного искусства. Он мечтал поселиться в квартире под номером 625, представляя, как однажды Кимбалл-Кинни позволит обрести там счастье и покой. 
– У вас когда-нибудь бывало, что абсолютно незнакомый человек казался самым родным и близким? Несмело спрашивая, споткнулся о  разболтанные шнурки своих дырявых туфель и вплотную приблизился к собеседнику. Украдкой рассматривая красивые шрамы на лбу и щеке, он подумал, что не встречал человека окруженного столь мрачной тенью, какая обволакивала мужчину напротив: глаза казались глазами смертельно раненного животного, чья рана по-садистски медленно кровоточила, от него исходило нечто бесконечно проигранное, особенно когда с жадностью глотал слюни. – Всего на одно короткое мгновение, сообразить не успеешь, а вы как будто одни в целом мире поняли замысел Божий, и все встало на свои места… – прервался Бонье, но сейчас пауза образовалась из-за того, что у него перехватило дыхание; судорожно вцепился в пуговицы и со злостью сорвал их, оголяя грудь. Некогда загорелое лицо приобрело гипсовый оттенок бледности с мертвецки-застывшим взглядом и бескровными губами. Ему не хватало воздуха, он чувствовал себя отвратительно, хотя все же заставил себя продолжить. – Вот вы сталкиваетесь, и душа так сжимается болью, потому что понимает – никогда больше не встретитесь, каждый вернется к своим делам. Но что-то навсегда останется от неожиданного свидания; что-то глубоко внутри…там, куда заглядывать обычно страшно, ведь мало ли что обнаружишь, – дрожащей рукой провел по волосам, неуместно и как-то неестественно стараясь расчесать спутанные до колтунов кудри, но пальцы онемели от несуществующего холода и отказались слушаться, вот-вот сломаются подобно ледяным сосулькам. Неукротимо поднимался прилив слез, все выше, выше, выше. Тяжесть оказалась настолько сильной, что Клеман просто не смог устоять на ногах и рухнул прямо на мужчину, сильнее прижав того к дверной раме. Своей щекой тут же почувствовал, как по щетинистому изгибу сбежала маленькая капелька пота, исчезнув в высоком вороте светло-лавандовой сорочки, сквозь которую проступало очертание спортивного тела. Поначалу немного заторможенный, он вскоре обнаружил, что крепкая грудь незнакомца сладко волнует его, хотя и был удивлен тем, что в подобной ситуации член постепенно твердел. Ему сделалось в равной степени страшно и неловко, и он отстранился. Перед этим успев прошептать на ухо «может быть, мы с вами в прошлой жизни пересекались?». 
На заплетающихся ногах как в тумане едва протиснулся сквозь редеющий персонал ресторана, сквозь путаный звон криков, голосов, смеха, визгливые стоны приборов, всхлипы конфорок и печей, преисполненный убежденностью завершить после трех часов ночи дело, которое запланировал уже очень давно.
Будь я хоть чуточку везучим – поспорил, что у вас французский акцент, – произнеся с издевкой над самим собой, остановился возле огромной раковины и в отвращении уставился на грязную посуду.

[sign]http://s2.uploads.ru/8T7iy.jpg
ты помнишь, мы как-то бродили по ночной влажной улице
мы были пьяны, а ты пел мне громко Парижский мальчишка?
[/sign][icon]http://s0.uploads.ru/fu0GU.jpg[/icon][nick]Клеман Бонье[/nick][status]страдашки[/status]

Отредактировано Gustavo Daniels (13.08.2017 13:06:48)

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » На солнечной стороне ‡флеш