http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/37255.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: декабрь 2017 года.

Температура от -7°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » #heroina ‡флэш


#heroina ‡флэш

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

[audio]http://pleer.com/tracks/14236599ZFyY[/audio]
ноябрь 2016
http://i94.fastpic.ru/big/2017/0625/ec/cea68734d596025b2bb9279b0dbe55ec.jpg
Он приходит ко мне в грязи и крови..

+1

2

Он приходит ко мне в грязи и крови, осенний плащ испачкан, рукава во влажной земле, – совсем недавно прошел дождь, промочив холодом и первой слякотью дома и тротуары, – он смотрит то ли печально, то ли устало, и в глаза эти так неловко и тревожно смотреть. Все случается в первый раз, и это первый раз, когда я вижу Густаво таким. В голову закрадывается мысль, что и до меня никто его таким не видел – Дэниелс всегда производил впечатление человека серьезного, собранного, собственно, себе на уме. Что же пошло не так сегодня? Какой из привычных болтиков расшатался, выпав из механизма?
На лице его кровь и ссадины. На костяшках пальцев тоже: драка. Будущим шрамом на скуле, как молния, рассекла кожу ссадина – от уха, в сторону ко рту. Кривая боли, сбитая со своего курса контрударом. Я всегда восхищался его крепкой фигурой, его мощными руками, шеей, на которой так выразительно были видны жилы – задавался вопросом, как часто он занимается в зале, но отбрасывал их, блуждая по собственным мыслям дальше, потому что они плодились где-то в районе макушки и низа живота, когда я ощущал запах его кожи и одеколона. Крема после бритья. Пота. Выдавались особо жаркие дни этой осенью, когда даже в офисе было слишком душно, а плотные темные костюмы только усугубляли ситуацию. Впрочем, от белоснежной, чуть прозрачной рубашки, легче не становилось. Ни мне. Ни ему. Он заходил ко мне, лишь зачехлившись на все пуговицы, говорил тоном то ли надменным, то ли издевающимся, поглядывал, как на зверька в зоопарке. Чувствовал власть над ситуацией, забавлялся с моей неспособности давать ему отпор и сыпать остротами, всегда знал, что может сказать больше, чем нужно. Немного больше, чем следует, и тем самым вынудить меня истратить дни на размышления. Дни на тяжелые вздохи. Какое-то время – на безумное самоудовлетворение в стенах собственной душевой кабинки, пока горячая вода потоками бурлящей лавы стекает вниз по моей загорелой коже, исчезает вихрями в стоке. Густаво знал, что сказать, сделать или как посмотреть, чтобы выбить меня из равновесия; являясь бойфрендом моей подруги, он заставлял мое сердце пропускать удар, скользя по мне тяжелым многозначительным взглядом. Я никогда не спрашивал, почему он так на меня смотрит – язык не поворачивался, я никогда не пытался разобраться во всем до конца, лишь принимал как факт, убеждал себя, что не особенный, что это со всеми так.
Так почему же он подрался?
И почему пришел ко мне?
- Снимай пальто, – шепнул приглушенно, не задавая вопросов, которые и без того были слишком очевидными, чтобы их произносить. Сам скользнул по пуговицам (третья снизу – оторвана), расстегивая их одна за другой, сам стянул с широких плеч тяжелое, грязное пальто, повесил на крючок в прихожей.
На кухонном столе, разложившись со всей откровенностью на деревянной дощечке, лежал свежий хлеб в окружении хрустящих крошек, рядом стояла раскрытая баночка со сливочным маслом. Электрический чайник уже давно выключился, приглушенно щелкнув и затихнув. Я усадил Густаво на стул, а сам снял со спинки стула чистое кухонное полотенце и сунул его под струю горячей воды. Нужно было смыть с его лица кровь и грязь, чтобы в полной мере оценить масштаб катастрофы. Я видел, как его взгляд вскользь блуждает по моей кухне, но все равно возвращается ко мне, укладываясь на плечи со всей тяжестью.
За моей спиной в широком панорамном окне, как в галерее, виднелся ночной город: сияющий, манящий, он хранил в себе полным-полно радостных и печальных секретов, он хранил в своей темноте преступников и любовников, берег от несчастий уличных кошек, ютил под крышами серых голубей. Наводненные желтыми такси улицы, застывшие даже в такое время в тянучках и пробках, мерцали огнями радуги, фейерверками неоновых вывесок, яркими вспышками, красками, плевками, мазками, переливались блеском и светом, от чего не нужны были ни луна, ни звезды, чтобы видеть прочерченный заасфальтированной тропой путь. От высотного дома к другому высотному дому. Из своего окна я мог видеть, как целуются соседи из другого здания, совсем рядом. Чуть ниже – как школьник играет в компьютер. Окно чуть выше всегда было темным. Возможно, там никто не живет. Возможно, живет, но не там. Возможно, сейчас он наблюдал из окна за квадратом света из моей квартиры, в которой я мочу кипяченой водой бледно-розовое полотенце, а совсем близко со мной сидит мужчина, от которого у меня все в животе сводит. Так близко, что и взглянуть страшно.
- Потерпи немного, нужно смыть.. – я запнулся, приблизившись к его лицу, оказавшись напротив него на расстоянии в несколько десятков сантиметров. В последнее время работа в офисе давалась все тяжелее. – Нужно умыть тебя.. – продолжил, исправился, намного тише, мягко прижимая уголок полотенца ко лбу, промакивая кожу сантиметр за сантиметром, смывая темно-красную кровь и серо-бурую грязь, которая уже подсохла на его лице тонкой коркой. Кто же победил в этой драке? Почему он не вернулся к Оливии, побоялся напугать ее своим видом? Да, должно быть так и есть. Густаво просто не захотелось выглядеть при ней плохо – естественное желание влюбленного человека, его можно понять. Я знал, что не стоит нарушать молчание, когда не просят, но не смог сдержаться: покусывая губу, внимательно умывая его лицо так, чтобы не сделать неприятно, я все же открыл рот, чтобы спросить:
- Ничего ведь серьезного не случилось, да? Ты же знаешь, что можешь сказать, и, если что, я помогу..
Говоря это, я подразумевал и то, что у меня есть связи в нужных органах, и то, что я помогу ему спрятать тело.
Никогда не знаешь, в какую сторону вильнет тропа жизни.
Когда с лицом было покончено, я окинул его взглядом. Темная рубашка на теле Густаво была измятой, то ли по правде, то ли из-за освещения мне показалось, что и она грязная.
- Снимай рубашку, – велел ему мягко. – Нужно посмотреть, что под ней. Нет ли там.. чего-нибудь.
Язык слушался с большим трудом. Испытывая тревогу и волнение, коснулся пальцами крохотных темных пуговиц, расстегивая непослушными движениями сверху вниз. Чувствуя, как подрагивают руки. Взгляд Дэниелса был тяжелее расплавленного свинца. Лишь через пару мгновений я понял, что свист в ушах – это мое собственное сбившееся дыхание.

+3

3

[float=left]http://sa.uploads.ru/PsaOj.gif[/float]Все произошло из-за моей неосторожности или, точнее, это простая халатность: начав новую историю, я не взял под конвой чувства, хотя с годами приноровился управлять ими только разумом и волей и пренебрёг элементарными правилами безопасности. Разве мог предвидеть все то, что вскоре произошло? Полагаю, нет. Не успел приступить к работе над книгой, как вдохновение, на которое полагался, осмотрелось и вдруг, увлеченное кем-то, бросилось и помчалось сумасшедшим галопом. (Ему уже давно пора выдохнуться и устать; но по-прежнему бежит предатель во весь опор на своих крепких, будто у мустанга ногах.) Я сказал «кем-то», однако прекрасно знаю, кем именно. Слава о приятном характере Йона достигла меня раньше, чем он сам успел появиться передо мной в конторе, где считался первым красавцем; мелькал то здесь, то там среди коллег, терпкий, подобно красному сухому вину Бароло, с улыбкой беззаботности на не по-мужски чувственных губах. Луна пользовался репутацией доброго малого, хорошо владеющего словом, способного приободрить любого (кроме собственных демонов думается мне). Теперь я знаю о нем больше, чем раньше, хотя все равно не достаточно. В постоянно меняющейся толпе работников и клиентов, я ловил жадно каждый его жест, надеясь разгадать вложенные в них тайные значения. Осторожно следовал за ним повсюду, украдкой и не на близком расстоянии словно тень, переходя незаметно с участка на участок; в коридоре ли, на кухне ли, с притворным видом серьезности не отводил ни на минуту глаз от влекущего итальянца, точно преследователь. И чем больше смотрел на него, тем сильнее меня затягивало в болото, даже будь он плохим человеком, тупее всех на свете – самим Алексеем Молчалиным, с которым сравниваю его в книге – все равно не перестал бы интересоваться им; а мои попытки стать к нему равнодушным тщетны. Поначалу меня это мало тревожило, поскольку верил, что вскоре приду в себя и остановлю сердечную забастовку. Но прежде чем докричался до здравого смысла, вымаливая помощи, возбуждение уже переманило того на свою сторону. Подавить и разбить бастующих оказалось не так-то легко. И вот сейчас от прикосновений влажного полотенца, ожививших раны, я сморщился в болезненной гримасе.
(Последние оскорбления еще не успели сорваться с уст, как чужой кулак, резко взметнувшийся через столик вместе с телефоном, попал мне прямо в скулу, и аккуратная красная струйка появилась из широкой раны от уха в сторону рта. Потом ударили тяжелой пивной кружкой по спине, я скрючился и тут же принял удар сначала в живот, затем грудь. Мне в голову бросилась кровь, а во рту растекался акварелью металлический привкус, я больше не соображал и не испытывал боли – лишь махал то одним кулаком, то другим. Не помню, как очутился снова в такси на двенадцатой стрит, я сложил руки на коленях и уткнулся в них лицом, по-детски плача.)
Глубокое дыхание пахнет пьяной сливой, табаком и чем-то сливочным – пронзительно и сладко обжигая кожу. Затихает гудок электрического чайника в горячем паре доселе неизвестных узоров; изо рта Йона в мои легкие, а из них проникает в мозг волнующий кислород, перченный углекислотой. Когда он приблизился, позволяя мне рассмотреть каждую изящную линию его небритого лица, и сосредоточенного, и рассеянного у меня в ритме тахикардии забилось сердце. Комната, как и всё за ее пределами становится ближе и теснее, нестерпимо давят стены, а чужие выдохи окутывают голову да плечи, впитываются всеми моими клетками, чтобы секундами позже срываться из стянутых высохшей кровью губ. И все же я не отступил, наоборот, поддался телом навстречу. Между судорожным заглатыванием вновь нездорово мычу, в этот раз у меня вырвался сухой всхлип. Я хватал беспомощно воздух, сидя напряженно, слышал, как шумно глотаю, утопленный вязко-металлическим слюноотделением. А Карлос снова и снова наклонялся ко мне, медленно и непозволительно близко. Скоро перестаю различать реальность и закрываю глаза, отдавшись теплу, заполняемому веки, лоб, горло. Не скандальность, не затаенность желания, а что-то пугающе необычное, чего раньше не испытывал, опускалось в низ живота  – мучительное, тянущее и прекрасное.
– Ничего серьезного, – говорю все с тем же неясным затруднением в голосе, поглядев на содранную кожу костяшек пальцев, заметно распухших, окровавленных и разболевшихся; в ответ на предложение помощи, только усмехаюсь и объясняю, что получил по делам, «просто взболтнул лишнее» (мои слова сумбурны, как и мои мысли). Не знаю благодаря чему – может, из-за заботливого отношения, или отчаянного терзания губ, или костистой груди, которая с поразительной громкостью и быстротой раздувалась, а может быть, просто мечтая выдать желаемое за действительное, – но я понял, что Луна взволнован, тоже взволнован.
Один Бог только знает, сколько раз я представлял себе подобную интимную сцену во время наших встреч или оставаясь наедине. Мало кто может вообразить себе, чем по ночам терзаются неверные, какие фантазии нас посещают, какие похоти одолевают, в какой могиле разлагаемся неглубоко в земле, а то и маринуемся кислым болотом. Только бывает закроешь устало глаза, следом жестокие испытания, извращенные тени пробуждаются, навсегда засевшие в бессознательном и приходящие раз за разом с необратимостью старости. Непогашенной ссудой перед совестью возвращаются извращенные мысли, непростительные вымыслы и проявление слабости в интернете. Не утишают неудовлетворенные ночи даже близость с партнершей или предвкушение нового соития (в темноте и сзади) поскольку все ожидания и все воспоминания мерзко испачканы гомосексуальным существованием обманщика. Жизнь течет тухлым ручейком с бензиновыми образами и выцветшим душком.
Потребовалось всего пара минут, чтобы я осознал ситуацию и оттолкнул Йона от себя. Я мечтал о нем почти с первой встречи, думал, мастурбировал с утра до ночи, до стыдливых снов. Возбуждение, а также стыд, раздражение заставили меня вскочить на ноги. И тут с ужасом обнаружил – не могу сдвинуться; более того – едва стою. На месте же оставаться, казалось мне, равносильно прыжку без парашюта. Я напряг все силы, чтобы доковылять до окна, точно впервые поднявшийся с постели после длительной болезни. И вернулся к настойчиво влекущему меня виду.
Давно уже этот кусок Манхеттена объявлен моим любимым пейзажем, протягиваясь от Бэттери-Плейс, окруженный рекламными оттенками, до самого залива, который едва угадывался вдали. Вот причудливая Троицкая церковь стиснутая Бродвеем и Уолл-стрит, парочка тихих многоквартирных домов, в чьих окнах еще не успел погаснуть свет, многочисленные проспекты и скверы, центральный парк, откуда, как и полагается, доносятся музыкальные голоса и лай собак. В слабом вечернем отблеске контуры зданий размывались, сливались детали и краски, рисуя, по моему мнению, совершенно художественную картину в стиле Лина Чинг Че. Мне и вправду хотелось уйти в дождливый городской пейзаж; Оливия велела с головой окунуться в свои темные секреты, а я только чуть-чуть прикоснулся к ним подушечками пальцев. Мне становилось все сложнее снова и снова врать, когда она знала, что в моем сердце нет для нее места. Иногда мерещится, что Миллер ненавидит меня или, наверное, хочет ненавидеть. Тогда паршиво чудится, что возлюбленная может запросто убить меня или, если меня будут убивать на ее глазах, не сделает и попытки позвать на помощь. Хотя, разумеется, такие настроения мимолетны. Просто я все еще не выкинул из души раздирающие мысли о собственной подлости. И вдруг осознал, что попытка измениться с самого начала беспочвенная иллюзия, тщетная писательская фантазия. По другую сторону стекла – в столь час из-за темноты зеркального – на меня смотрел постаревший мужчина с налитыми кровью глазами, нависали под ними мешки, схожие с гематомами, веки опухли.
Воцарилась тягостная тишина. После духоты пролил дождь. Из открытой форточки доносились хлюпающие по лужам лениво-уходящие топанья по асфальту. А мы стояли спиной друг к другу, оба ждали и не говорили ни слова, кто нарушит молчание первым – о чем скажет? О драке? О вредности алкоголя? О чем? Я заложил руки за спину, зависнув возле стола и ждал, переводя грозно-сосредоточенный взгляд с холодильника на газовую плиту, словно бы подталкивая себя: ну, что ты стоишь, как вкопанный?   
[float=right]http://s6.uploads.ru/xBrY4.gif[/float]– Хватит уже… – шепотом проговариваю, наконец-то, и бросаю испачканную рубашку.  – Хватит издеваться надо мной. И ногой подтолкнув ее поближе к гарнитуру, добавил: – Не понимаю тебя, не понимаю себя, не понимаю того, что между нами происходит! Я говорил полную глупость, сознавая, что сейчас эмоциональнее хозяина квартиры, и одновременно ненавидя себя за жестокую правду, за то, что не получилось сдержаться, в чем, очевидно, был виноват еще и Луна, человек обычно жизнерадостный и легкий, но рядом со мной глотающий аршин. С напряжением в лице (ощущал, как скривились брови), разворачиваюсь  и двигаюсь к нему в нервном возбуждении.
– Почему со всеми ты веселишься, а стоит появиться мне, как тут же замолкаешь и становишься серьезным. Неужели до такой степени противен тебе? Заглатывая слова, дерзко ухватил его за подбородок, заставляя поднять лицо. Он испуганно глотнул, так что я увидел дернувшийся кадык. От запаха его кожи у меня запульсировало в паху, там, где в тесных трусах твердел член. – Но тогда почему сейчас ты ТАК смотришь на меня, ТАК дышишь, ТАК бьется твое сердце?! И к чему вся забота?! В моем бредовом выпаде таилось крайнее вожделение, близкое к приступу сумасшествия, и я в ярости толкнул Йона, отчего тот рухнул в неожиданности на пол.
Загорелое лицо мое стало малиновым. Пряча смущение, потупил взгляд и шагнул назад, не договаривая всего до конца. Даже после сокрушительных рецензий я не заливал себя алкоголем, так как сейчас и выглядел слабаком, открыто малодушным. С самоиздевкой проговорил:
– Мне явно стоит меньше пить, – в тени по-прежнему не видно ни лица итальянца, ни груди, ни рук; растянувшись на полу перед дверью, сливался с мраком кухни, и редко, на короткую секунду, что-то светилось и гасло вблизи шкафов: то ли зубы, то ли глаза Карлоса.
В молчании я протянул ему руку, предлагая помочь подняться.

Отредактировано Gustavo Daniels (02.07.2017 15:05:27)

+2

4

[audio]http://pleer.com/tracks/14459344AnuT[/audio]
Мальбэк — Равнодушие (feat. Сюзанна)
http://i93.fastpic.ru/big/2017/0817/b8/2e419c999c15dc4007815c5f9def49b8.gif

Боялся ли я встречаться с ним вот так лицом к лицу? Оставаться вместе, наедине в небольшом отрезке пространства и времени, чувствовать запах его пота, запах его хмельного дыхания с привкусом металла и чего-то соленого, ощущать дрожь его крепкого тела и собственную неуверенность, которую оно порождало, стоило Густаво оказаться так близко? Я привык избегать его. В нашем общем прошлом была череда эпизодов, которая научила меня ускорять шаг, проходя мимо этого мужчины. Эта же череда научила меня вовремя закрывать рот и находить себе занятие, чтобы не попасть под огонь, рассчитанный на поражение. Во мне не было сил и желания сражаться - да и о каком сражении может идти речь, когда ноги подкашиваются, а сердце так предательски ту-дум, стоит взгляду зеленых глаз заметить меня, выходящего из лифта. Так бы и остался жить, распятый этими глазами, с сумасшедшей аритмией, которая болью отдавала в левый бок. В левое легкое. Под его взглядом я становился парализован, не ощущал своего лица. Был идеальной жертвой, вот, руку протяни - и готово. Я могу лишь догадываться, замечал ли мои слабости сам Дэниелс; быть может, просто не хотел их замечать. Намного проще казаться слепым, просто-напросто боясь в действительности ослепнуть.
Замечал ли свои собственные слабости я? Что-то дикое рождалось в моем теле, как только я думал о том, что утром и вечером мне придется проходить мимо него. Не замечать его. Не связываться. Не склонный к конфликтам, я предпочитал избегать взаимодействия, чем затем расхлебывать горькую кашу. Жизнь научила меня прислушиваться к прошлому опыту, хотя обычно я не следовал советам прожитого; я был свежевытесанным каноэ, плывущим по неспокойным водам; волны лизали мои бока, брызгами осыпались на лицо и живот, вода проникала в меня, а я научился сопротивляться. Бесценное умение, обретенное путем проб и ошибок. Я многое потерял по неосторожности, хотя в действительности это никогда не имело значения. Мне было больше тридцати, и впервые я прислушивался не к сердцу, а к разуму - и чувствовал себя от этого несчастным. Подавленным, хотя со стороны был все тем же. Не позволять себе опускать уголки губ - этому учатся не сразу. Коллеги всегда видят во мне неунывающего человека, лишенного проблем и заморочек, хотя в действительности их полным-полно. Даже сейчас мне неловко смотреть на Густаво. Ту-дум в сердце застревает комком в горле, и мне тяжело перекачивать легкими воздух.
Я мечтал об этом теле несколько месяцев. И вот теперь оно было передо мной, руку протяни - и готово. Но я не осмеливался делать больше, чем оказывать первую помощь. Густаво был бойфрендом моей подруги, он если не ненавидел меня, то как минимум презирал. Он знал, что я предпочитаю мужчин так же, как и женщин - и насмехался над этим. Задавал провокационные вопросы, а затем, озарив лицо ухмылкой, уходил, оставляя меня наедине с першащим послевкусием. Теперь он, в запекшейся крови и синяках, был рядом; стереть с разбитых губ остатки багрянца, пройтись мягким полотенцем по содранным костяшкам пальцев, не в силах смыть кровь до конца, не в силах исцелить по щелчку пальцев, хотя так хочется. Не получилось. Ему не нужен был рядом я - ему нужно было побыть где-то, чтобы избежать встречи с ночным дождем, осуждающим взглядом Оливии и собственным отражением в зеркале. Временное убежище, не более того. А ты на что надеялся, Карлос? На хэппи-энд и поэтические виды рассвета?
Отложив испачканное грязью и кровью (его? чужой?) полотенце на мраморную столешницу, я отвернулся. Не было сил смотреть на силуэт, которого так хотел и так опасался. Я слышал, как дышит Густаво; улавливал шорох его неловких шагов, спиной ощущал взгляд, который разрывал меня, как осколочная граната. Хотелось, чтобы ночь поскорее закончилась, в ней было так страшно. Хотелось, чтобы этой пытке тоже пришел конец, я опасался быть измученным, истерзанным своими же глупыми, болезненными выводами и умозаключениями. Они придут совсем скоро, и накроют с головой, как большое зимнее одеяло: под ним так темно и душно, я задохнусь, так и не найдя спасительный край.
– Хватит уже… – я вскинул брови и уперся взглядом в Дэниелса, на лбу которого мелкими каплями проступил пот, лицо которого искривилось болью не столько физической, сколько.. иной болью.  – Хватит издеваться надо мной.
Я ничего не понимал. Я был обескуражен. Вид Густаво вынудил меня сделать шаг назад, но он настиг меня быстрее, сократив расстояние до минимального. Я снова видел косые черты его лица, я снова видел ссадины, которые оставил ему кто-то другой. Я не должен был видеть это, но смотрел во все глаза.
– Почему со всеми ты веселишься, а стоит появиться мне, как тут же замолкаешь и становишься серьезным. Неужели до такой степени противен тебе?
Его пальцы резко схватили меня за подбородок, и побег больше не имел смысла. Все потерялось в беспомощности его глаз, в вопросе, который он задавал мне всем телом, задавал словами, спрашивал взглядом, пытался найти во мне ответы. Но были ли они? Я был испуган. Ошарашен. Только молчал, ничего не понимая, и задыхаясь от биения ошалелого сердца.
– Но тогда почему сейчас ты ТАК смотришь на меня, ТАК дышишь, ТАК бьется твое сердце?! И к чему вся забота?!
[float=left]http://i93.fastpic.ru/big/2017/0817/33/63b74d375ca074a2309a0a029d349a33.gif[/float] К тому, что я не могу иначе! К тому, что ты мне не безразличен! И к тому, что я до ужаса боюсь тебя..
Только оказавшись на полу, глядя на него широко распахнутыми глазами, я осознал, что всегда опасался его. И страх мой был близок к животному. Я замирал, боясь попасть в поле его зрения, я останавливался и делал каменное лицо, лишь бы не спровоцировать его. А затем корил себя. Корил, оскорблял, ненавидел. Я до одури хотел Дэниелса, но с той же силой я боялся его. Боялся ли я его физической силы или увечий, которые он может нанести мне, находясь в дурном расположении духа? Или же я боялся того, что откроется мне, если я сделаю шаг навстречу? Густаво был глубоким колодцем с обсыпавшимся камнем по краям - неудачно тронешь, и полетишь вниз. Во тьму. В ледяную воду, а под ней монстры, которые затянут на дно за ноги. Захотелось закричать от этих мыслей, но, укрытый тенью, я лишь закрыл ладонью рот. Правда все сильнее проступала на кайме наших странных, больных отношений. Густаво был зависимостью, от которой так просто не откажешься; он был смертельным ядом - опасным и привлекательным одновременно.
И я схватился за его руку, поднимаясь с пола и оказываясь к нему лицом к лицу. Еще ближе, чем раньше. Мой высокий рост позволял смотреть на Дэниелся немного свысока, но это не означало, что я чувствовал себя хозяином положения. Слова застряли где-то между глоткой и грудиной, и я сделал усилие, чтобы разлепить пересохшие губы.
- Какая глупость, что ты решил, будто противен мне.. - начал я, не совсем зная, как продолжить. Находясь в такой же ситуации, я не совсем понимал, что же все-таки между нами происходит. Я хотел и боялся его. А он? Что испытывал ко мне Густаво? - Мне показалось, после первой встречи с Оливией, ты провел между нами черту. Точно указал на мое место, и оно было не под солнцем. Поэтому я старался держаться от тебя подальше. После того нашего разговора, мне казалось, что это я тебе противен.
До боли закусив губу, я отошел от него, обняв себя руками.
- Я не хотел конфликтов. - отрывисто сказал я. - Мне казалось, что ты презираешь меня. Как человека, как мужчину. А помогаю я потому что.. не могу иначе. По каким-то же причинам ты пришел именно ко мне. Только я не знаю, что это за причины. Не знаю.. - повернувшись к нему, я совсем сошел на шепот.
Дождь барабанил по металлическим козырькам над балконами, лил вниз по водостоку. Засыпающий город не знал наших тайн, да и мы сами до конца не могли в них разобраться. Мне не хотелось, чтобы Густаво уходил. Нам нужна была точка в разговоре, точка в выяснении того, что на самом деле происходит.
И это была точка невозврата.

+2

5

Я не всегда был человеком, что, получив искреннюю помощь, мечтает в ответ выбить тупым предметом весь воздух из легких спасителя, а вместе с этим стереть и глупую улыбку с его лица. Но все пошло наперекос с тех пор, как Маршалл, мой случайный знакомый, пришел на пирушку по случаю победы Нью-Йорк Янкиз и предложил мне работу. Что тут скажешь? Тогда, сидя без идей и вдохновения, вариант показался мне неплохим. Сейчас же ощущаю себя так, будто только что прыгнул плашмя в кипящую воду или качусь кубарем вниз по лестнице с тридцатого этажа, слыша хруст собственных костей. Всего-то доля секунды – не успеешь даже закричать – раскалывается пополам череп и позвоночник трещит сразу в нескольких местах. Не раз в мысленных боях под сердцем вот так вот воображал себя убитым, явственно видел, как мое тело бесцеремонно и с отвращением тронет туфлей какой-нибудь прибывший офицер. И, осматривая гримасу страдания, оскал нечеловеческого страха на месте пульсирующей жизни, решит поскорее избавиться от трупа, чем еще сильнее унизит мою смерть.
До слуха отчетливо донесся звук завывающего смеха, развалистый отдаленный грохот выдыхательных движений где-то в темноте уличной дали, потом смолкли все аккорды – и следом же тревожно из тишины прозвучал мой осипший голос:
– Презираю тебя за то, что ты любишь сосать члены? Вот уж действительно глупость. Плевать на твою интимную жизнь, хоть со шкафами ебись, – в очередной раз солгал и, с задержанным где-то между горлом и ключицами дыханием, взглянул в окно. – Причины очевидны, разве нет? Поругались с Оливией. И нет желания идти сейчас домой, слушать ее истерики.
Мне вовсе не хотелось вспоминать ссору, но не возвращаться к ней я не мог, так как отлично знал, что начался конфликт в миг, когда я отгадывал – безразличие Йона ко мне столь же искреннее, как тембр его завораживающего голоса, такого манящего с искоркой в глазах. Мы сидели в плохо прогретой машине, закончив беседу по громкой связи с другом, к которому собирались ехать на следующей неделе, и молчали. Пугающая интуиция Миллер в точности соответствовала ее пытливому уму, а еще она многое знала о языке жестов, так вот чутье подсказывало ей, что со мной творится неладное. Подозрения, мельтешащие в голове, причиняли боль сродни атаки пчелиного роя. И я предвосхищал, как все хорошее, что имелось в наших отношениях, улетучивается, быть может, безвозвратно, просачивается туда, в могильную землю и совсем скоро не останется ничего, кроме презрения.
Огонек зажигали ли блеснул, или мигнул свет фар автомобиля – невозможно было определить, но между бетонными контурами домов на противоположной стороне дороги короткой вспышкой взметнула искра; и там зашуршали смутно несколько силуэтов, растертых сумерками вечера, гуськом из подъезда несли на руках нечто тяжелое, мохнатое. Постепенно в отсветах зарева фигуры их все более исчезали. Опять быстротечно, заговорчески пробрезжил блик, и в ответ на тайный сигнал возникло на балконе оживление, раздернули шторы, и проявившимся пятном песочных часов тихо выползла женщина. Хотя никогда не верил в осязаемость предзнаменования, дурные приметы и во всякую похожую чепуху, сейчас от ее облика свело челюсть пронизывающим холодом, смешанным с задушливой сладостью мужской кожи.
Нет, не смогу примериться с ролью потерпевшего поражение перед вожделением, и, важнее, перед самим собой, с осознанием, что виновник проигрыша волосатый итальянец. Я ожесточенно испытываю на прочность свою решетку. Вновь и вновь упирался руками в металлический потолок, пинал прутья ногами и изо всех сил давил вперед. Не в мочи выбраться из темницы, на ум приходит страшная догадка: больше не контролирую свою судьбу. Только не думать об этом, не теперь. А где? Смешно, как будто здесь, в этой ловушке зеленых глаз, могу изменить свои суждения. Мокрое после недавней драки тело со слипшимся от возбуждения нижним бельем теряло последнее тепло, продуваемое насквозь нехорошим предчувствием.
С напряжением сглотнув, медленно покосился на Йона, намериваясь проверить по его лицу реальность собственных видений. Тот выглядит таким же растерянным, каким я себя чувствую; отчего сильнее сжимается сердце, а разделяющее нас расстояние вдруг становится совершенно непреодолимым. Со сложенными на груди руками, несмотря на беззащитный интерес, с коим вопрошает на меня, он существовал в ином мире, где я навсегда останусь посторонним.
– Не знаю, что ты там себе придумал, но причина только одна: ты просто живешь поблизости, – обессиленный вконец, утративший в многолетнем сражении чувство яви, в состоянии крайней физической переполненности, произнес я и подошел к столу. Движение моих рук, рвущих мягкую буханку хлеба, оторопелое; пальцы и вовсе не слушались, неосязаемо скользили по рукоятке ножа. В отражении металлического чайника виднелась часть загорелой, покрытой щетиной щеки, и кроме того высокая фигура, обреченная, по виду съеженная, приготовленная защищаться. Он был, наверное, не смелее и не трусливее других, однако эта тревога его, попадая на глаза, выжигала в душе вспышку беспричинного яда, и подмывала крикнуть: чего ежишься, зачем сторонишься? Но внимание не выпускало того, что Луна в два раза худее, что у него нет опыта в уличных драках.
– Имейся здесь другие знакомые уж не сомневайся – помешал бы им, – продолжил, густо намазывая хлеб подтаявшим маслом.
Ложь последнее уцелевшее орудие, врученное улыбающейся судьбой в награду в одной коробке со случайным счастьем проматывать чужые жизни и держаться дольше других в бою. Но радости везения не было. Совсем очевидно, что внутренние демоны прорвали оборону разума, что война гремит за спиной, в тылу; впереди тоже греховные желания, усилившие с появлением итальянца свои атаки, а у воли ни одного патрона. Я заглатывал тост большими кусками, с каждым укусом вкусовые рецепторы набухали и раскрывались не меньше чем головка возбужденного члена, упирающаяся в толстые джинсы. Несмотря на мягкость и сливочность угощения, похоть горела в желудке жгучим перцем, и дрожь снедала меня изнутри.
– Перестань бурлить меня взглядом, будто одного из своих пидорасов, – не унимаюсь я, стараясь уязвить побольнее. Но стоит услышать сквозь хруст, что дыхание Йона замедлилось и стало редким, оборачиваюсь в пол оборота, чтобы еще раз увидеть пряди шелковистых волос, падающие с темного лба и висков; выступающие скулы намекали о чувственности, а густые брови о склонности к шалостям. Налитое кровью и горячее, как кипяток в чайнике, естество требовало прикосновений его рта и удивительно розового языка. После всего, отчего пришлось отказаться за тридцать восемь лет, я, как в бреду, перепрыгнул через что-то важное и новинка, почти бессознательная, толкала к тому опьяненному, разрушительному состоянию агрессии, наслаждению своей мощью, какое испытал, толкнув хозяина квартиры.
Произношу вполголоса молитву «я не гей»,
все еще не двигаясь с места,
стою,
упершись в пол ватными ногами.
Надо бы шелохнуться, надо бы подойди к нему, и сказать «не интересуюсь задницами».
Но у меня нет сил: пока тот не вздыхает, я еще немного ощущаю себя в безопасности. Хотя на краю пропасти, и знаю об этом. Знаю также, что через несколько мгновений эрекция толкнет меня навстречу другой влажной плотности и начнется головокружительное падение. Надо играть на опережение, собрать остатки мужества, найти спасение в неудовлетворенности (уже привычной и родной). Удостоверившись, что обещанная волна лавы не настигнет в здешних четырех стенах. Что капкан, в который вот-вот попаду, не захлопнется. И принять единственно верное и возможное решение. Без вариантов. Только вот не могу пошевелиться.
Мне больно от вида крупинок щетины на внушительном кадыке.
Нестерпимо больно, точно получил от тяжеловесного боксера пот дых.
Стремясь увернуться от опасной близости обрыва, до упора вдавливаю педаль тормоза, оказывается слишком поздно – мои губы уже встретились с наливной нежностью чужого рта. Мерещилось, итальянское солнце не только обласкало кожу Луны, превратив ее в золотую смуглость, но и процедила в слюну цедру апельсина, смешанную с медом и долей крепкого алкоголя. Я грубо хватаю его рукой и притягиваю к себе за шею, по истерзанному телу распространяется волна исцеляющего тепла до самых кончиков пальцев. Мне хочется, чтобы он упал в мои объятья и утонул в них. Хочу гладить головкой члена по его лицу – лбу, щекам, векам – оставляя на коже влажные дорожки белесых капель…
Только вместо этого, разорвав серебряные нити между нашими губами, я хватаю его за грудки;
и с отчаянным криком «Я НЕ ПИДОР!» безжалостно швыряю о стену.

Отредактировано Gustavo Daniels (01.11.2017 17:13:35)

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » #heroina ‡флэш