http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Медея

На Манхэттене: апрель 2018 года.

Температура от +6°C до +18°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » fidelity. bravery. integrity ‡флеш


fidelity. bravery. integrity ‡флеш

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://68.media.tumblr.com/421e600b65e49d64a9928b5cc127eb29/tumblr_onsmw23sqj1qdqywso1_1280.png

День, когда идеальная ложь раскрылась.


Адам и Исадора в феврале 2016

Отредактировано Isadora Miller (16.07.2017 22:15:16)

+2

2

Что охраняет камень наших лиц?
Калифорния всегда была краем солнца и легкой жизни. Здесь хотелось взять напрокат красный кабриолет, спрятать темные волосы под длинным шелком белоснежного шарфа, а глаза - стеклами темных очков. Нужно ли отказывать себе в удовольствии стать картинкой, балансируя на грани опасности, картинной изысканности и некрасивой кончины, стоит только длинным белоснежным краям запутаться в колесе. Не склонная к страсти воспевать собственную женственность, отказаться от образа из старых фильмов, которые безмерно полюбила где-то год назад, Исадора так и не смогла.
Но образы для подражания, заботливо оставленные старыми фотографиями и кинематографом, и яркие воспоминания из отпуска разбились о суровую действительность: в феврале в Калифорнии солнца нет вовсе. Над головой сомкнулись низкие, всклокоченные облака, от океана в сумерки густой и липкий туман распускал свои белесые щупальца. Промозглый ветер забирался за шиворот, досаждая больше, чем принося реальный дискомфорт.
Женщина не хотела создавать замкнутого пространства черной крышей кабриолета пока ее не окропили бы первые крупные капли зимнего дождя. Исадора несколько раз нажала на кнопку увеличения громкости, чтобы даже сквозь раздраженное гудение соседних машин слышать старый рок времен ее старших классов, ведь чтобы остаться незаметной здесь, в Калифорнии, нужно быть на виду: здесь, недалеко от центра индустрии развлечений совершенно не смотрели на эпатаж, но обращали внимание на серую посредственность.
Гудящая вереница цветастых машин раздражала женщину все больше: резала слух резкими сигналами клаксонов, обоняние - выхлопами труб, а неизменный пейзаж номерного знака машины впереди замылил усталый долгим путешествием через штат взор. Тонкие пальцы отбивали знакомый ритм по рулю. Она нажала на газ, чтобы сдвинуться с места на полкорпуса машины, когда прямо перед ней втиснул нос серый приус, раскорячившийся теперь на оба ряда и заставивший ногу ударить по тормозу, а сердце зайтись бешеным ритмом.
- Да чтоб тебя! - от души пожелала водителю крепкого здоровья и всяческих благ женщина, с силой вдавливая сигнал, чтобы оповестить всех окружающих, а, главное, водителя приуса в том, что он - не прав.
- Конченый мудак! - хорошо поставленным голосом, который явно будет слышно за тоненькими стеклами коробки для ланча, которую называют машиной, напоминает ее владельцу, что уважение на дорогах - ключевой навык для водителя. Как и отборная брань, поскольку за рулем невозможно не материться.
- Тебе что, в Мексике права дали, дегенерат? - оскорбления всплывают из затаенных глубин подсознания, спрятанные там почти пятнадцатилетней выдержкой. Приходят с привкусом утреннего подъема и равнения на флаг, летних учений и полосы препятствий, вызывающим теплые воспоминания, шевельнувшиеся где-то в районе желудка, заставляют мечтательно закусить губу и распробовать собственную помаду на вкус.
Зачем звезда, с росой полночной споря,
Рождает ожиданье для убийц?

Исадора закрывает глаза. Пытается услышать шорох накатывающих на песчаный пляж океанских волн сквозь раздраженные гудки, хриплые ругательства из открытых окон и музыку из колонок арендованной машины. Она представляет этот звук настолько отчетливо, что почти слышит его, ведь уже слышала, как волны целуют песок местного пляжа. Память — это изощренное наказание, бескровная месть и худшая пытка, которой подвергает человека его собственный разум, подбрасывая в самый неожиданный момент отвратительно-яркие, невероятно-живые образы, к которым невозможно прикоснуться, сколько ни тянись. Она, как никто, знает, что от собственной памяти не скрыться, как бы быстро и далеко ты ни бежал.
Ее память жила здесь, в небольшом отеле неподалеку от пляжа, на котором меньше года назад она почти забыла, чем должна закончиться эта история, на котором она хотела остаться и, может быть, забыть, кем была на самом деле и кем представлялась. Остаться просто женщиной, что греется под ярким солнцем до того, как то сядет в море. Но этого ей сделать так и не удалось. Протокол оказался запущен, цепочка событий произошла так, как и должна была и Беатрис по официальным документам получила с сотню лет по большому количеству обвинений в терроризме, а она сама — подписала бумаги о том, что не должна оказываться с Адамом Миллером чуть ли не в пределах одного штата.

+1

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
- Я знаю, ты меня любишь.
- Что?..
- Андромеда сказала.

«Кто-то однажды сказал мне, что лучшее средство против скопившихся мыслей, что путаются в голове подобно клубку ниток, это вылить их на бумагу и сжечь ее, а, может, и разорвать, но самое главное – это избавиться от злополучного листочка или нескольких листов, уничтожая их, чтобы и следа не осталось не только перед глазами, но и в самой голове.
Мне кажется, что этот вышеупомянутый кто-то последний идиот...»

Адам снова зачеркнул написанные строки, смял лист бумаги и отправил его к собратьям по несчастью в мусорку, тяжело выдохнув и уставившись на неспокойный океан, сегодня особенно, когда волны поднимались на несколько метров и с силой разбивались о прибрежные скалы с тучей брызг. Рядом с буйством столпилось множество туристов или простых зевак, делая фотографии, выбирая нужный ракурс, иногда помогая тем, кто просил запечатлеть момент всей семьи или друзей, а были и те, кто стоял в сторонке и просто любовался, вот как тот же Миллер сейчас, просто он сидел в номере отеля, закинув ноги на соседний стул, держа в руках книжку, на которой лежало еще несколько целых листов бумаги, а пальцы нервно крутили ручку, выдавая нежелание сидеть на месте. Он относил себя к тем людям, кто так же будет смотреть на природу и оценивать ее красоту, правда на ходу, а не стоя на одном месте вопреки тому, что прошлое вцепилось в него своими когтями, не позволяя жить ни настоящим, ни даже допустить шальную мысль о счастливом будущем. То прошлое, являющееся ему во снах в виде рыжей женщины, пытающей его снова и снова и заменившееся другой, делающей тоже самое с особой жесткостью шепчущая, как он был глуп и слеп, самонадеян и невнимателен, ослеплен и раздавлен. Все то, что он переваривал в себе многие месяцы, но не в силах был вылить на жалкий клочок бумаги. И если бы дело было только в способности написать это, тут и до осознания, в какой он глубокой яме самокопания еще было очень далеко, когда копаешь ее все глубже и глубже, втайне надеясь сойти с ума и перестать все это переваривать в голове.
Время шло, а сознание оставалось все таким же четким и ясным, жизнь наполнялось новыми ошибками, а каждый прожитый день напоминал пытку хуже той, которой он мучил других.
Утро. Проснулся один, потому что первая жена сбежала, а той, которой хотел сделать предложение, в тюрьме до конца своих дней.
Бум.
День. Работа, обед, на телефоне ни одного сообщения с предложением, куда-то пойти или встретиться, да даже банальным «как день?»
Бум.
Вечер. Он и бутылка виски. Нет, не алкоголизм, просто единственная компания, что есть.
Бум.
Ночь. Кошмары, кошмары, кошмары.
Бум.
Жалкий ты человек, Адам Кристофер Миллер, только и делаешь, что жалеешь себя и цепляешься за тех, кого не будет никогда…
Англичанин вскочил на ночи, отчего стул, на котором он сидел, резко отъехал назад и ударился в дверь балкона, открыв ее. В миг налетевший ветер, подхватил белые шторы, окутывая фигуру человека, вцепившегося в перила и с ненавистью смотрящего на океан, словно насмешка, создающая иллюзию, что он хороший человек с прекрасной будущей белой полосой и где-то там его ждет та единственная, вот только загвоздка в этой самой «единственно» и заключалось, потому что та самая была за решеткой в недоступности, и пусть однажды ему хватило бы смелости навестить ее, вряд ли бы его подпустили. И личный интерес, и работа и тысячи причин, что привел бы сам себе Адам, предпочитая отсиживаться в своей квартире, обрывая все связи с внешним миром, не открывая шторы в квартиры, лучше ориентируясь в темноте, живая работой и домом, не впуская никого третьего между ними. Полный контроль жизни, распланированные месяцы вперед до дотошной точности и автоматизма, с несколькими пропущенными от матери и очередными извинениями и жалобами на телефон, который снова не услышал. Небольшая ложь, превратившаяся в привычную до тошноты, но иногда в нем просыпалось буйство, стремящееся вырваться наружу, как внезапно налетающий шторм на трехдневный спокойный океан. Спокойная и привлекательная вода мощнейшими чарами заманила к себе не одних глупцов, а потом могла внезапно выкинуть в открытый океан, отрезать от всего близкого и родного, связывающего, привязанностей и в тоже время проблем, разочарований и боли, эдакая благодать и проклятие в одном лице, один из сложнейших выборов, что он сделал с легкостью, выбирая вокруг себя синеву и приятное ощущение покачивание на волнах, когда над головой раскинулось звездное небо и мысли, мысли, мысли…

- Я найду тебя, Адам, достану из-под земли, - страстный шепот не желания, а чего-то более ужасного раздался над ухом. – Объеду каждый уголок этого чёртового земного шара, чтобы просто взглянуть тебе в глаза.
- Иса…
- Ты тоже произносил мое имя, когда был с ней?

Ему нужно пройтись, если идти и считать про себя шаги, то есть вероятность, даже маленькая, что пару часов Миллер будет обычным человеком, что приехал в свой законный отпуск туда, где провел, пожалуй, лучшие две недели в своей жизни с женщиной, с которой хотел связать свою жизнь, ослепленный и не готовый к тому, что он любил несуществующего человека с выдуманными привычками, интересами, фактами биографии. Например, она любила Данте, могла цитировать его наизусть, рассуждала о звездах на небе, иногда ударялась в политику, но об этом он предпочитал не вспоминать, потому что это уже относилось к Беатрис, той самой женщине, что способствовала терроризму, а его Иса была не такой. Открывая глаза, Адам редко ловил те моменты, когда она еще спала с безмятежной и ласковой улыбкой на лице, такой таинственной и манящей, ресницы подрагивали словно ей снилось что-то такое, что хотелось бы побольше удержать в голове, а руки и ноги были привычно закинуты на него. Этот образ всплывал в памяти каждый раз, когда ему было настолько плохо, что он уже не понимал, где реальность, а где вымысел, и цеплялся за него, как утопающий за спасательный круг. Пожалуй, единственное что-то хорошее во всей его чертовой жизни.

- Даже через тысячи лет, я найду тебя, и посмотрю в твои глаза, и я буду страшна рада тому, что ты меня любишь.

Взяв напрокат арендованную машину, Адам направился к излюбленной кафешке, решив оттуда пройтись вдоль береговой линии, но все планы рухнули, когда он угодил в пробку, столь редкое явление для Калифорнии, да еще в моросящий дождь и штормящий океан, поэтому он закрыл все окна, потирая пальцами переносицу и искал радиостанцию, что не будет резать уши, а лишь напоминать приятный фоновый шум, пока взгляд скользит по таким же несчастным, запертым в коллапсе машин, особенно тем «везунчикам», что выбрали кабриолет – парочка, громко ругающаяся, пожилая пара, смеющаяся над чем-то, женщина в косынке и очках, словно отдающая дань старой моде, нервно стучала пальцами по рулю, у Исы был такой же круто нрав, вот только подобные изысканные шмотки она не терпела, хотя так же морщила нос... Англичанин прищурился и даже поддался вперед, всматриваясь ее лицо, когда перед глазами прыгали тысячи, миллионы моментов с ее профилем, и вот он уже идет к машине, потому что не может не идти, не может упустить случай и корить себя всю жизнь за это, опирается руками о дверь, явно давая о своем присутствии, пока пальцы впивались в корпус.
- Иса?

- Я буду тебя ждать всю жизнь.

+2

4

Холод пробирается под кожу вместе с солоноватым зимним ветром. Этот ветер приносит с собой предчувствие чего-то ужасного, что Иса представить себе не может, оно надвигается неумолимо и на мгновение все вокруг затихает. Она замечает пальцы на дверце кабриолета и ее будто бьёт током. Ей не нужно поднимать голову, чтобы узнать, кто стал ее гостем. Она узнает эти руки не потому, что они выламывали ей кости, она помнит эти пальцы, что путались в ее темных волосах, пальцы, что сжимали ее ладонь. Если бы прикосновения так быстро не смывались с кожи, она бы чувствовала и их тепло. И голос, что следует за вторжением в личное пространство, от которого цепенеет все внутренности.
Она по праву была одним из лучших агентов в Чикаго и какое-то время после, без страха смотрела в дуло пистолета, а сейчас не могла повернуть голову и заглянуть в знакомые темные глаза, теплоту взгляда которых постоянно вспоминала. Тонкие пальцы впились в руль до белизны костяшек, до боли в суставах.
- Адам, - на выдохе, не задавая вопрос,  лишь вынося себе смертный приговор. Его не должно быть здесь. Это просто невозможно. Он должен быть в Нью-Йорке, а она - в тюрьме. Они не должны оказаться даже в пределах одного штата, он... Она ладонями бьёт по рулю со всей силой своего отчаянья, желая болью привести себя в чувство, но даже это уже не помогает.
- Нет, нет, нет, нет, - бормочет как сумасшедшая пытаясь вернуть пошатнувшийся реальный мир в привычное положение, но земля уже ушла из под ног и возвращаться не хотела, оставив всегда стоящую твердо женщину в невесомости.
- Тебя не должно быть здесь... - она мотнула головой, все никак не в состоянии собрать себя в руки, мир крошился и рассыпался на части вокруг Исадоры: она не знала, что делать.
- Как ты здесь очутился? - она почти бросилась на него с этим вопросом, применяя древнюю как мир технику защиты — нападение.

- Как вы выдержали подобную нагрузку? - мужчина, что сидит напротив, смотрит на нее внимательно, даже изучающе. Женщина сидит прямо несмотря на то, что ее рука в гипсе.
- Полное медицинское обследование до и после и лошадиная доза обезболивающего, - она спокойно пожимает плечами и поудобнее устраивается в кресле, смахивая прядь волос со щеки, где красовался еще не сошедший синяк.
- Если вы изучали мое личное дело, вы должны знать, что я пять лет работала оперативником, - все же закидывает ногу на ногу и откидывается назад, создавая впечатление расслабленности.
- Думаю, вы слышали о скандальной операции по предотвращению захвата заложников полтора года назад. К сожалению, мое прикрытие было скомпрометировано во время операции. От пули в голову меня спасла только опергруппа, на которую отвлеклись террористы. Мне тогда перерубили связки под правым коленом. К сожалению, это поставило крест на моей работе в оперативника, и меня перевели в отдел внутренних расследований, - женщина мрачнеет и закусывает губу.
- Ваше досье поражает. Три языка?
- Чтобы вы понимали, я военный переводчик. Мы должны владеть иностранным языком на уровне носителей с полным отсутствием акцента. А еще я играла в драматическом кружке в школе и в колледже.  Но мы разве здесь для того, чтобы обсуждать мое досье?
- Как вы думаете, агент Миллер лоялен к национальной безопасности? Вы давали ему возможность раскрыть историю вашего прикрытия?
- Я полностью изложила свое мнение в рапорте, - она двигает к мужчине папку, которая лежит между ними на столе.
- Более того, вы с ним уже ознакомились. Да, я считаю, что агент Миллер лоялен к национальной безопасности, а кроме того уважает личное пространство человека. В моих бумагах были планы стратегически важных точек и я вела два телефонных разговора, пока он находился на территории моей квартиры, однако он их не подслушивал. Я считаю, что уважение свободы личности - важное качество гражданина США.
- Вы состояли в отношениях?
- Можно и так сказать.
- Интимная связь?
- И довольно часто, - женщина кривит лицо в усмешке, - и это не помешало агенту Миллеру сдать мое место проживания сразу после получения наводки.
- А допрос?
- Вы хотите знать, провоцировала ли я его?
- Да.
- Прежде всего, все действия агента Миллера были направлены на защиту национальной безопасности, если вы это хотели узнать. Я считаю, что Адам Миллер полностью лоялен ФБР и США.
- Большое спасибо за беседу.
- Было приятно познакомиться вживую, - она поднимается и уходит, поправляя на ходу спрятанную в повязке на руке фотографию темноглазого мужчины — единственное, что у нее останется после этого.

Она на мгновение заглянула в его глаза и поняла, что это была самая страшная ошибка. Она и не помнила, сколько раз размышляла о том, как приедет в Нью-Йорк и будет ждать его в кофейне напротив излюбленного бара, лишь бы хоть на мгновение увидеть, убедиться, что с ним все хорошо. И, кажется, это было единственное, что было действительно важно. И пусть она бы нарушила собственную подписку, это было бы... лучше, чем сейчас. В том, что Адам здоров она убедилась сама, но случилось самое страшное — она была раскрыта, скомрометирована и... И не могла представить, как среагирует на это мужчина, за один взгляд на которого она готова была пожертвовать всем. Но сейчас искренне хотела провалиться к центру земли и сгореть, понимая, что даже этого будет недостаточно для расплаты за то, что она сделала — Адам поймет это в считаные мгновения.
- Только не это... - шепотом добавляет женщина, не в силах отвести взгляд.

Отредактировано Isadora Miller (08.10.2017 23:30:19)

+2

5

В жизни Адама Миллера было три важных ему женщины. И сейчас пойдёт речь о каждой из них. 
Родная мать, Джослин Миллер, дала ему жизнь, вырастила и воспитала, сделав из него того, кем он является, и не смогла уберечь его от всех ошибок, что он совершал со страстным постоянством, ступая по тонкому льду уверенно, будто никогда не провалится, а если и проваливался, то выбирался и вновь с завидным упрямством шел дальше. Она учила его смотреть на вещи под разными углами, но он научился лишь под одним, под отрицательным, превращающим все, что было важно, все, что затрагивало эмоции, захлестывало с головой, в пыль, раздуваемую по ветру, уносящую любые воспоминания прочь, кроме самых негативных. Смотреть на этот мир можно по-разному – сквозь розовые очки, что делают его куда лучше, чем он есть на самом деле, сквозь пелену пессимизма, превращающую любой счастливый момент в ничто или реально смотреть не вещи. В отведенный короткий промежуток времени невольно примеряешь на себя каждый способ, проживаешь с ним день, неделю, месяц или год, но никогда не останавливаешься на чем-то одном. А вот он остановился и невольно подвел ее, даже не стараясь вспомнить, какой был жизнь, как приятно было выбраться поближе к морю, солнцу, шуму волн, потому что уже дважды всегда возвращался к неизменной мрачной квартиры, к знакомым и от того ненавистным стенам, окружающим всю его жизнь, и даже любовь матери не могла пробиться сквозь них.
Прости, мам, я тебя чертовски сильно подвел.
Второй – бывшая жена. Андромеда Иверсен. Его самая большая потеря, его наказание и преследующий кошмар, его погибель. Она построила стены, ставшие ему домом, потому что находиться в той квартире, милой и уютной с видом на парк и подальше от работы, которую они оба оставляли за порогом. Их роман случился внезапно, по велению судьбы, сталкивает две случайные души в ужасающих событиях, только подталкиваюющих их друг к другу. Он чувствовал ответственность за нее, отчего и навещал ее каждый день в больнице, а потом после, когда пошли встречи в кафе, долгие прогулки, свидания, совместная жизнь, брак… Но все чаще он стал ловить себя на мысли, что лучше бы никогда не встречал ее. Нет, он не винил ее в том, что стал заниматься дополнительными консультациями… методами расширенного допроса, но все началось с Янга, а только в этом допросе присутствовали эмоции, бесконтрольные, несдержанные, требующие выхода, и Адам, словно, возомнил себе, что он может решать, какого наказания террорист заслуживает.
И третьей стала Иса. 
Адам стиснул коробочку с кольцом, чтобы не открывать и не видеть его, это было похоже на пытку, ведь в памяти намертво отпечатался серебряный ободок с синим камнем, который он так тщательно выбирал в ювелирном несколько месяцев назад, в другой жизни. В той, которой никогда и не было, потому что все это было лишь долгоиграющем спектаклем в театре, что начался со встречи в баре, когда настойчивость Беатрис казалось ему лишь попыткой его снять, а на деле – внедриться в доверие, в окружение, соблазнить его… Ну чем не реальное снятие с платой в виде множества проведенных ночей, доверия множества секретов, он даже пустил ее в свою квартиру, хотя дом оставался запретным местом для посещения. Влюбился, как последний идиот, мальчишка, что еще верит в это – вот она, та самая, не упускай ее!
Иса…
Ее имя каждый раз вызывало привкус виски на языке, как и тогда, когда он впервые обратился к ней, допивая из стакана любимый напиток. Просыпаясь, он первым делом видел ее лицо на расстоянии вытянутой руки, но стоило попытаться прикоснуться и видение растворялось, оставляя лишь пустоту в пальцах без всякого ощущения теплой кожи под ней, поэтому он стал просто смотреть на нее и мог лежать так часами, не двигаясь, чтобы не спугнуть прекрасное видение. Ее образ отпечатался в голове, казалось, навечно, что среди прохожих брюнеток он стал искать знакомые черты, несмотря на разум, твердивший, что это безумно и невозможно, ведь Беатрис была обвинения в пособничестве террористам и заключена под стражу навечно.
Была.
Сбежала?
Подкупила?
Он поддается вперед, чтобы вытащить ключи зажигания и не дать удрать беглой преступнице, и отступает на шаг от машины и открывает дверцу, надеясь, что вся та буря эмоций в его душе, не отражается на лице, главное не дать этой женщине повод обвести себя вокруг пальца, а тем более ощущение власти, ведь он все еще к ней что-то испытывает, а этим можно мучить даже гораздо сильнее, чем он с помощью подручных средств допрашивает террористов.
- Медленно подняла руки и вышла из машины, и без глупостей, - он жалел о том, что у него не было ни оружия, ни наручников с собой, а потому пришлось прикоснуться, на одном мгновение замереть, достаточной, чтобы практически лишиться рассудка, и сжать крепко ее локоть и повести к своей машине.
Никаких разговор, заблокировать все двери и посадить рядом, не дав возможности придушить его, снять дебильный галстук и связать ей руки, и доехать до ближайшего участка, по его примерным расчетам, все это займет не больше получаса… с учетом пробки часа полтора, всего лишь сто двадцать минут, сдать ее и вернуться в… прежнюю жизнь? В еще более жуткую? В новую, что раздавит сильнее, чем уход бывшей жены?
И за что только он заслужил такое…

+2

6

- Адам, - она снимает очки пальцами в белоснежных перчатках, которые любила на протяжении многих лет, но надевала лишь в исключительных случаях. Перчатках, что значили парад — не важно, в честь праздника или смерти героя — белые перчатки значили торжество. Те перчатки, что нравились ей с самого детства на руках красивых мужчин в парадной форме, которые сжимали в руках оружие и стояли в почетном карауле двумя рядами, сквозь которые несли блестящий красный гроб, в котором был ее отец.
Она не помнила лицо отца, только обрывки событий с редких фотографий, но отчего-то лицо всегда ускользало от памяти. Были только белые перчатки, ярко-голубое небо и зеленая, сочная трава, над которой возвышались такие же белоснежные надгробия.
Годами позже, после службы в армии и еще множества событий, от которых только и осталось, что несколько напечатанных фотографий, она сама стояла в парадной синеве формы и белоснежных перчатках, когда сияющий гроб красного дерева спускали в яму. Она помнила, как делала твердый шаг к взрытой земле и бросала красные, словно вымытые в крови молодых солдат военных ли, специальных ли подразделений или просто патрульных, что отдали жизнь за страну, гвоздики — по одной за каждый год, что они были знакомы с ним.
Его лицо тоже постепенно исчезало из памяти. У нее никогда не было с собой фотографий, которые могли бы приоткрыть тайну ее прошлого, а потому память растворяла в кислоте желания забыться, успокоить боль. Но боль не уходила, ускользали только черты лица.
- Я понимаю, что это все выглядит отвратительно, но это не совсем то... чем кажется, - она говорит спокойно, но раз голос все же вздрагивает. Она понимает, что лицо Миллера она помнит до мельчайших деталей. Понимает, что у него слегка заострились скулы после их последней встречи и он слегка похудел. А глаза стали ярче, но темнее.
- Послушай... - договорить она, впрочем, не успевает, потому что ее сначала выволакивают из машины, а руки уже выворачивают за спину, прикладывая в порыве случайной или не слишком жестокости к холодному капоту машины.
- Я не сопротивлялась, - это она говорит скорее для порядка, чем надеясь на то, что железная хватка исчезнет с рук.
- Может быть, я хотя бы отгоню машину? - руку выворачивают чуть сильнее. Иса жмурится от боли и замолкает, пока Миллер ведет ее к своей машине и сажает на переднее сидение, стягивая запястья галстуком, который он так и не умел нормально завязывать...
И они не двигаются с места: говорят, впереди серьезная авария и эта пробка уже растянулась километра на три. Женщина поджимает губы и прикусывает нижнюю, чтобы собраться с мыслями, но слова никак не желают находиться и между ними остается только гнетущая тишина.
Минуту, две, три...
Эту тишину прерывают только раздраженные сигналы машин: они так и не сдвинулись с места и Иса смотрела на свой кабриолет, который уже пытался объехать какой-то универсал.
- Это то, чего ты хотел добиться? - она раздраженно откидывается на сидение машины и закрывает глаза. Вспоминает, как вот так же сидела рядом с ним и он не хотел говорить, потом — первый раз легко улыбнулся, потом посмотрел на нее совсем иначе, потом — прижал к себе и втянул запах ее волос на макушке. Женщина жмурится как от физической боли и почти до крови закусывает губу.
- Если ты хочешь сдать меня копам, то они меня не станут задерживать, - в этот раз голос уже не дрожит, она совладала с собой, для этого нужно только не поворачиваться и не видеть его лицо, перекошенное ненавистью к ней.
- Документы у меня во внутреннем кармане, справа, - она поворачивается к Миллеру лицом, предлагая самостоятельно заглянуть в карман, если уж у нее самой связаны руки и она не может сама ему им показать.

- Вы должны подписать вот тут и вот тут, - перед ней знакомые документы о неразглашении. Те, которые она уже выучила наизусть, но все равно глаза бегут по знакомым строчкам — ничего не изменилось.
- Мисс Леклер, еще вот тут...
- Миссис, - машинально поправляет женщина и быстро читает документ, подписав который не сможет находится рядом с агентом Миллером на расстоянии трех километров.
- Извините. Распишитесь еще вот здесь, - она ставит последнюю неуверенную подпись левой рукой и молча поднимается с неудобного стула за столом в закрытой допросной. После этого материалы этого дела будут храниться в строжайшей секретности, а вымышленное имя сотрут из баз данных и уничтожат все воспоминания о нем.

И сейчас они сидят в одной машине в густой и звенящей тишине, которая уже через мгновение, кажется, расколется на тысячу хрустальных осколков.
- У тебя не будет сигареты? - снова Иса нарушает тишину.

Отредактировано Isadora Miller (27.11.2017 00:55:07)

+2

7

Нет ничего в мире более прекрасного, чем чувство собственной значимости для другого человека. Не желание, не прихоть, а какой-то внутренний врождённый инстинкт, стремящийся к поискам того единственного или единственной, томящийся в ожидании и утешающий себя, что ещё не то время и место, но он или она обязательно где-то так же задумывается об извечном: где он? Где мой человек?
Каждый подразумевает под этим понятием что-то своё. Одни хотят плечо, на которое всегда можно опереться, другие полного понимания, когда даже слова кажутся лишними, ненужными, третьи стремятся просто избавиться от паршивого чувства одиночество, но их всех объединяет не менее философское и ещё более непонятное определение «родственная душа». В саму душу поверить сложно, когда нет возможности ее потрогать, пощупать, изучить, просто увидеть, а если не относишься к верующим или настроенным менее скептически, то подобные рассуждения вызывают немало удивления, как и ставят крест на возможности обсудить и объяснить свою точку зрения, хотя бы быть услышанным. Адам уже окончательно потерял надежду на то, чтобы найти ту самую женщину, что подарит ему долгожданный покой, остановит в этом бешеном круговороте жизни, крепко держа за руку и никуда не отпуская. Андромеде не удалось, его швыряло из стороны в сторону с этой дополнительной работой, пока окончательно не вышвырнуло из их родного дома, и чем больше проходило времени, чем отчетливее он вспоминал их случайную встречу летом, тем сильнее понимал, что бежала совсем не она.
Отношения с женой начались с насилия, пускай, не его руками, не ее желанием постоянно забраться к нему в голову и покопаться в ней, хоть она с изяществом это скрывала, а с самого настоящий насилия и боли, и были обречены на провал. Те короткие мгновения, когда они гуляли за руку по парку после внезапного похода в кафе, или Адам держал стремянку, чтобы жена не упала, убирая листья, а потом ловил ее на руки, как долго выбирал первые цветы ей в больницу, когда она очнулась… Эти мгновения были яркими, счастливыми, но их было так мало, и так легко они стирались из памяти, словно кто-то провел губкой по грязной доске, где были написаны основные слова, за которые можно было зацепиться и вспомнить, увидеть эту картинку перед глазами. Мужчина не помнил цветы, которые часто дарил ей, не сохранил ни одной фотографии, где они были счастливы вместе, сжигая все в камине, обращая в пепел, как и их самим. Не было больше Адама Миллера, что спешил домой к своей любимой, мечтая побыстрее заключить ее в объятия и уговорить выбраться на выходные подальше от города, давя в себе желание посмотреть на руки, достаточно ли он отмыл их от крови. Не было больше и Андромеды Миллер, что с нетерпением ждала его возвращения или могла заглянуть посреди рабочего дня с обедом, зная, что он снова забыл поесть, она все еще не могла найти ответ, почему в досье Стивена Янга так много закрашено черными полосами. Были лишь они – два лжеца, не способные поговорить откровенно, думающие больше о собственном эгоизме, выраженном в страхе уязвимости, правды, которую не хочется слышать, а не заботе о чувствах других. Адам не мог знать, о чем именно думала Меда, но ее побег говорил откровенно о том, что бежала она от чудовища, а сам он именно этого и боялся, такого видения себя, некогда заботливого и влюбленного мужчины, готового на все ради любимой женщины.
Абсолютно на все.
Даже на убийство, и оговорка, непреднамеренное, что он был террористом, готовым убивать тысячи жизней, все больше не срабатывала. Поэтому он никогда не возвращался домой после того, как ему доставят очередного допрашиваемого, всегда искал отговорки, тщательно мыл руки, осматривал себя на предмет крови, становился все мрачнее, терял того человека, которым его знали. И чем больше англичанин об этом думал, тем больше становился неряшливым, и пропустил на воротнике следы крови, что вызвали вопросы у жены, требующие ответа. Ладно то, что он избегал ее, врал, притворялся, но самое страшное, что Миллер сделал по отношению к ней – это не искал ее. Вообще. Не спрашивал общих друзей, не поднимал собственные связи, не отслеживал вылеты за пределы страны или внутри ее, ничего из того, что помогло бы найти ее и поговорить с ней, просто напивался дома, жалел себя, как последний идиот, и думал о том, что не достоин ее. День за днем, эта боль потери становилась менее заметной, и окончательно исчезла, когда появилась Иса.
Его Иса.
Женщину, которую он искал, пытался дорваться до встречи с ней в тюрьме, узнать о ней, передать хоть что-то… О, эти долгие четыре месяца и двадцать три дня, пока он не понял, что его туда не допустят, точнее очень явно намекнули, что пора ему оставить эту затею. Ее фотографии, те несколько снимков, когда она успевала застать Адама в самый неожиданный момент, он хранил как зеницу ока, на полочках, в дебильных рамках, которые купил, не выкинул и не сжег, даже разорвать не смог; ее вещи по-прежнему лежали на полке, словно она могла в любой момент войти в дом и сказать, что ему приснился дурной сон; ее аромат кружил по квартире, не прогоняемый открытыми окнами, сохранившийся на подушке, что она любила обнимать руками во сне. И каждый раз он просыпался в постели один, в квартире один, в тишине, которую начинал ненавидеть и в собственном бессилии что-либо сделать.
А теперь она здесь.
Живая.
Пусть и перекрашенная в непривычный светлый цвет, но живая, эти глаза он не спутает ни с одними другими, черты лица, голос, эти необъяснимую силу притяжения, что тянула остановить машину, забраться на заднее сиденье и поцеловать ее, вкладывая в это всю боль, отчаяние, обиду, ненависть, любовь… В последнем он отказывался признаваться даже самому себе, потому что это означало, что он застрял и не может больше никуда двигаться, что никогда не увидит ее, пускай даже за решеткой, на пару минут, просто размякнет и начнет жалеть себя. Впрочем, именно это он сейчас и делал.
- Заткнись, - это все, что он мог сказать, лишь бы не слышать ее голос и не отвлекаться от того, что должен поступить правильно.
Пригнать машину в участок, сдать ее, снова вернуть опасную преступницу за решетку.
Господи, помоги мне.
Кажется, я теряю себя.

+2

8

Иса закрыла глаза, прикусывая губу до крови, чтобы не завыть от отчаяния. Она, кажется, много раз представляла себе этот момент, когда случайно находила его фотографию, что достала из личного дела агента Миллера и оставила себе на память среди небольшого количества личных вещей, но даже в ее самых страшных кошмарах он готов был ее выслушать. Он давал ей сказать хоть слово в свое оправдание. Сейчас он не хочет дать ей даже слова. Одного проклятого слова.

Fidelity
Работа в Бюро была куда труднее службы в армии. В армии, по сути, было всегда два непреложных закона: защищай мирных жителей и уважай старших по званию. И постарайся выжить во имя Америки и Бога. Здесь же, на гражданской службе, все превращалось в запутанный клубок змей и служба требовала все больше и больше, в проверке на лояльность забирая все больше и больше.
Сначала она забрала Мартина — улыбчивого, двухметрового даже в плечах мужчину, который носил свою жену на руках и исполнял любой ее каприз. Их даже не было, но он старался сделать все, чтобы Иса улыбалась. А потому не разбудил ее рано утром, когда им поступил срочный вызов и он сорвался из постели на службу, откуда уже не вернулся.
Убитая горем, Леклер не могла жить в их маленькой квартире в Чикаго и молила о том, чтобы ее перебрасывали с точки на точку, меняя имена и фамилии, лишь бы сбежать от смятых простыней и продавленной подушки, где ночью еще спал человек, а через несколько часов он уже скончался.
Она пряталась от этого за первым словом девиза Бюро, меняя как перчатки образы и имена лишь для того, чтобы забыть свое настоящее имя и фамилию, что осталась последним напоминанием об улыбке огромного, доброго бойца быстрого реагирования, закрывшего собой товарищей и посмертно получившего медаль.
Она никогда не думала, что сможет почувствовать хоть что-то к другому мужчине — много лет болела и кровоточила та потеря, — но стоило  новым эмоциям появиться в ней, прорасти неуверенным росточком из семени, которое никогда не должно было взойти, Бюро подсунуло ей огромную кипу бумаг, подпись на которых значит, что ей нельзя приближаться к мужчине, в машине которого она сейчас сидит. А Бюро потребовало забыть и это, поскольку нельзя нарушать протокол.

Bravery
- Вы готовы? - женщина сидела в закрытой комнате без окон и камер и смотрела на троих мужчин, один из которых обвешал ее датчиками и измерял дыхание и пульс, второй стучал ногтем по шприцу, а третий сидел напротив и пытался смотреть ей в глаза, когда не мешали первые два.
- А вы как думаете? - сухо заметила женщина и явно нервно повела плечом.
- Вам нужно еще время? - мужчина берет ручку, чтобы что-то записать.
- Колите уже ваши лекарства и давайте начнем, - она закатила глаза и, как в детстве, отвернулась от руки, в которую вкололи обезболивающее.

Она отчетливо помнила его  глаза в то мгновение, когда смогла перехватить взгляд: прикованная к стулу, беззащитная, она только и могла, что дергаться в попытке освободиться и пытаться прочитать его мысли, чтобы хоть на секунду понять, был ли смысл в том пути, что она прошла и есть ли смысл в этом жестоком конце. Она помнила темноту, которую не узнавала, и отчетливо понимала, что перед ней — не тот человек, у которого утром убегает кофе и не тот человек, что во сне вечно старается отобрать одеяло. Это кто-то чужой, незнакомый, потому что ее Адам никогда не поднимет на женщину руку. От этого на мгновение становится спокойнее — она все-таки не ошиблась. А потом боль снова захлестывает все ее существо, заставляя на мгновение отключиться, а потом прийти в себя и услышать, словно приговор, всего три слова «Я тебя любил». Прощанием, от которого стало физически еще больнее. Невозможностью шепнуть то же самое. Ей только и остается что лежать на холодном полу и проклинать себя за то, что пришла в сознание, лежать так до тех пор пока ее не заберут врачи, что подписали не меньше бумаг о том, что им нельзя говорить об увиденном внутри этого здания.

Integrity
- Меня зовут Исадора Леклер, - она снова нарушает эту отвратительную тишину, которая уже звенит ненавистью к ней, связанной и не пытающейся сопротивляться сейчас.
- Я работаю в отделе профессиональной дисциплины и расследую дела о взаимодействии с преступниками, утечках информации или двойных агентах, - она говорила это спокойно и четко, словно заученный текст, хотя на деле даже не представляла, чем обернутся эти слова для нее. Она связанными руками открывает бардачок, помня привычку Адама класть туда сигареты, и неловко перебирая пальцами сначала достает себе сигарету и берет ее губами, а потом и вовсе подкуривает ее.
- Во внутреннем кармане пиджака документы, которые могут это подтвердить, - все еще спокойно говорит женщина, пытаясь держать себя в руках.

Отредактировано Isadora Miller (29.01.2018 00:29:14)

+2

9

Кольцо на безымянном пальце – это признак того, что человек официально, по закону уже занят кем-то другим, оно призвано скреплять узы брака, двоих людей, давая якобы нерушимую клятву быть вечно вместе, начина с момента, когда предлагаешь руку и сердце, потом уже вслух, смотря будущей жене или мужу в глаза при свидетелях, и закрепляя это все первым утром, которое вы встречаете вместе. Бесхитростная система оказывается на деле с кучей дыр, которые невозможно залатать. Статус «брак» с незапамятных времен перестал быть чем-то важным, ценным, можно сказать, непорочным, скрепляя и нелюбящих, и алчных, и просто так, стоит вспомнить все тот же Вегас и клоунские загсы с лицензией по интернету.
Адам подходил к вопросу создания ячейки общества серьезно, видя перед глазами пример в лице родителей, их крепкие узы, основанные на взаимном уважении и понимании друг друга, поддержки, что проглядывалась в каждом случайном движении и взгляде, которые они бросали один на другого, в доме, где царил уют, даже в ссорах, учитывая, что оба они не любили уступать и шли на это только друг для друга. Порой, он не мог поверить, что такие чудесные люди вырастили такого как он, человека, что ломает кости, топит, пытает всеми допустимыми способами, и никакая вера в правильность его действий не оправдает это. Где-то произошел сбой, в определенный момент времени в конкретном месте мужчина перешел черту, после которой не было возврата, и поверить в то, что это произошло в момент, когда он выбивал из Стивена Янга весь дух, становилось все труднее. Не могло просто это взять и появиться из ниоткуда, где-то внутри него была жесткость, хладнокровность, когда человек кричит и корчится от боли, что-то темное, что не могли разглядеть даже самые опытные психологи. Руководство знало, как направить его ярость в нужное русло, а уж после несчастного случая, использовать на полную катушку. Поводок был довольно слабым, но чем больше я этим занимался, тем ощутимее становилась удавка. Девиз ФБР гласит: «Верность, Смелость и Честность». Верность букве Закона, людям, которых призван защищать, неотступности от основных принципов, делающих агента действительно хорошим. Кажется, что Миллер решился ее раньше всех, следом пошла и смелость, ведь он даже не мог взглянуть в зеркало на свое отражение, а уж честность… Сколько же он врал, обманывал, утаивал и выстроил всю свою жизнь особняком в виде высочайших стен, потом оврага, потом мин, чтобы ни одна живая душа к нему не подобралась и не сломала идеально выстроенную систему. Он бы уверен в себе, в своих принципах никогда больше ни с кем не связывать жизнь. Появление в жизни Беатрис и вовсе затянуло удавку так, что невозможно было дышать, а потом она с легкостью рушила все воздвигнутые им стены, что годами росли только выше.
Точнее даже не Беатрис, а…
- Меня зовут Исадора Леклер.
Исадора Леклер. Исадора. Иса.
Было ли это случайным совпадением или каким-то знаком выше? Намеком, что Адам уже достаточно заигрался в хороших и плохих, балансируя на грани, и поры бы определиться, к какой категории он может себя отнести.
Адам тормозит машину на обочине, потому что слишком много причин это сделать: он устал от того, что она находится в этой машине, сбежав в Калифорнию в надежде обрести покой, но он превращает сам свою жизнь в сущий кошмар воспоминаниями, он хочет, чтобы она закрыла рот, а распознать поддельное удостоверение опытный агент может сходу. Не глядя на ее лицо, англичанин оборачивается, чтобы грубовато отдернуть пиджак и нащупать внутренний карман. Он тщательно осматривает надписи, печать, корочку, вертит его в руках в слепой вере найти изъян, и к своему ужасу не находит. А потом он прикрывает глаза и позволяет реальности обрушиться на него подобно шторму, смывая на своем пути все, что было… Лучше бы он нашел там змею, что укусила бы и убила его на месте, было бы гораздо проще.
Любовь к Исе стала для него чем-то невероятным, чудом, которое он не заслуживал, не сберег и не смог быть достойным его. Он был довольно грубым и жестким, мог поругаться на пустом месте, придравшись к какой-то мелочи, в нем говорили защитные механизмы, призванные оттолкнуть человека как можно дальше, пока он не проник глубже. Туда, где уже не так просто будет залечить душевные раны, где останутся отметины на всю жизнь, и он снова погрузится в тот ужас, который уже переживал, а точнее все будет еще хуже. Иса была другой. Особенной, Единственной, той самой, которой он боялся написать и куда-то позвать, той самой, что могла успокоить его одним словом, а стоило ей написать ему простое смс, как его губы растягивались в глупой улыбке. Он не мог и дня прожить без общения с ней, ему хотелось снова и снова чувствовать себя важным хоть для кого-то одного, и в телефоне хранились десятки смсок, и несколько редких фотографией, а под конец он окончательно сошел с ума, храня записи их разговоров и прослушивая их. Тихое помешательство росло ото дня в день, грозя закончиться уютной палатой с белыми стенами.
Я не был ее достоин и все только портил.
- Крыса, - срывается с губ прежде, чем он успевает себя остановить, ведь так звали в отделе внутренних расследований или профессиональной дисциплине тех, кто копал под своих.
Миллер швыряет удостоверение на заднее сиденье так, словно обжегся о него, и долго смотрит на бушующий океан, самая типичная февральская погода, что начнет утихать лишь к середине весны. Он любил смотреть на воду, сидя на балкончике номера в отеле, в такие редкие минуты его сознание было чистым, никаких мыслей, никаких чувств, словно все плохое и хорошее просто в стороне и сама судьба дает ему передышку. Сейчас это не работало. Никак.
- Садись за руль и убирайся отсюда, - он достает из бардачка нож и разрезает галстук, что связывает ее руки, а потом стремительно покидает машину, напоследок не сдержавшись и хлопнув дверью.
Плевать на арендованную тачку и штраф, на то, что ему хотелось схватить ее и встряхнуть, а потом накричать, обвиняя во всех смертных грехах, сорваться, наконец, и пожелать пройти через весь тот ад, что она сама пропустила его… Господи, помоги мне! Адам сует руки в карманы свободных брюк и быстрым шагом идет в сторону пляжа в слепой вере, что его успокоит вид, что мысли, что так хаотично обрушились на него отступят и дадут ему время быть готовым воспринять то, что реальность, в которой он жил, оказалось совсем другой.

+2

10

- Крысолов, - машинально поправляет Иса. У них в отделе крысами зовутся те, кто сливает информацию или сотрудничает с террористами ли, бандами ли, продажными чиновниками - не важно. И задача Исы зачастую состоит в том только в доказательстве причастности подозреваемого, а дальше дело идет в суд, рассматривается присяжными и федеральным судьей, но решение давно не в ее поле видимости. Адам был для нее всего лишь обвиняемым, вину которого нужно было доказать, очередным заданием, новым... Все это закончилось в тот момент, когда он ей впервые искренне улыбнулся. И Иса запуталась. Ей приходилось вычёркивать из сухих отчётов и психологических характеристик то человеческое, что она видела в Адаме, те хрупкие ростки, что она хотела сохранить, спрятать от мира в своих ладонях, долго всматриваться в его спокойное лицо, когда он спал рядом с ней, и искать в нем хоть каплю вины, хоть что-то, но раз за разом не находила, видя в нем только мужчину, который отчаянно нуждался в ласке и тепле. И от этого ей становилось только больнее.
И они были похожи. Тем, что для обоих не существовало презумпции невиновности. В виновности того, с кем приходилось работать, сомневаться не приходилось, ее "клиенты" были виновны всегда.
И в этом она никогда не сомневалась.
Пока не побывала у Адама в доме. За всего несколько визитов Иса незаметно осмотрела все его вещи, все полки, и не нашла абсолютно ничего противозаконного или преступного, только одиночество среди складок плохо выглаженных рубашек и боль в коробке с фотографиями счастья и вещами бывшей жены. Она успела даже прочитать ее записку, догадавшись, что она последняя, а потом, когда Миллер вышел из душа, смотрела на него чуть дольше, чем положено, а потом запрыгнула на него, обхватывая его талию ногами, и не отпускала еще несколько часов, в которые они собирались пообедать в ресторане, но... Что-то в очередной раз не сложилось.
Она наблюдала за ним, когда он этого не видел, установила камеру у него дома и долго гадала, что же мужчина так долго пытается написать в телефоне, чтобы через мгновение услышать уведомление о входящем сообщении и все узнать. И, краем глаза, но все же успеть заметить, как он счастливо улыбается, когда получает ответ на свое смс.
А сейчас она и вовсе не узнавала пустые глаза мужчины, что сидел рядом и что... Так быстро сдался.
Иса пару мгновений сидела и смотрела на собственные запястья, с которых соскользнули оковы галстука, который она просто терпеть не могла, пусть и никогда не говорила об этом Адаму, а потом подорвалась с места и, схватив значок с заднего сидения, вылетела из машины и бросилась вслед за Миллером, утопая невысокими, но все же каблуками, в песке.
- Адам, - ее голос срывался на хрип, пока она пыталась тщетно поймать мужчину хоть кончиками пальцев, но все никак не могла его догнать.
- Послушай меня, Адам, - тихие слова сквозили мольбой. Она сама давно перестала понимать, чего хотела добиться сейчас, просто не могла позволить ему уйти так. Исчезнуть в этот раз навсегда, поскольку такой оплошности ей не простят и следующего раза уже не будет. Она хотела использовать эту случайную, волею судьбы случившуюся встречу для первой и последней исповеди человеку, который стал для нее куда ближе и роднее, чем кто-либо из живущих на всем земном шаре.
- Адам Кристофер Миллер, - это звучит громом, почти материнской строгостью, и мужчина на мгновение поддается провокации и замирает, чтобы его запястье мгновенно оказалось в плену сильных пальцев.
- Послушай, - она уже чеканит это слово, оно отскакивает от зубов, но в следующее мгновение Миллер уже с легкостью выворачивает свою руку и отмахивается от женщины как от назойливой мухи. Иса машинально делает шаг назад, но каблук утопает в песке и женщина теряет равновесие с недоумением успев взглянуть на Адама прежде, чем ощутить мгновение свободного полета и встретиться спиной с землей.
И расслабляется, оставаясь на земле и закрывая глаза, проваливаясь в мокрый песок. На мгновение ей даже показалось, что у нее есть шанс поговорить с ним. То, что много раз пыталась написать на бумаге, а потом жгла дойдя до первого же «Прости меня», то, что пыталась сказать собственному отражению в разбитом зеркале, оставившем на костяшках пальцев еле приметные белесые шрамы. То, что он никогда не должен был услышать. То, что она хотела сказать. То, что теперь он и не услышит, уходя прочь по этому проклятому мокрому песку. И единственное, что ей сейчас по-настоящему хотелось, выдохнуть тут, на этой холодной земле и больше не делать вдох, чтобы ее изломанное, не способное даже удержать равновесие тело слизал приливом океан.
И она выпустила воздух из легких.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » fidelity. bravery. integrity ‡флеш