http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/38374.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: декабрь 2017 года.

Температура от -7°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » would you?.. ‡эпизод


would you?.. ‡эпизод

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

I've noticed you're around
I find you very attractive
Would you go to bed with me?

http://i93.fastpic.ru/big/2017/0727/5c/da873cdd17e4f067d7d24f0a3dd3615c.gif
http://i93.fastpic.ru/big/2017/0727/a0/06d54bdf3920206bfb87627652529ba0.gif
http://i93.fastpic.ru/big/2017/0727/2c/222b60ed62ac23a456ba630b194d762c.gif
Аргентина, Буэнос-Айрес
июль 2017 года

+2

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Муслим Магомаев – грусть моя ты покинь меня
ранее

Дети больше не беспокоились о пугающем грохоте: след самолета непрерывным эклером тянулся и так отчетливо был виден в небе, что даже перепелка – самая глупая из птиц – не сбилась бы с пути; следовал прямо и разрывал облака, опущенные накануне в голубую акварельную воду. Рослые островки, порываясь из морского покрова, мягко растворялись в облачной пенке; чудилось, их холмистые равнины, плато и пастбища замешали друг с другом вездесущий туман и цепкая, не дающая земле высохнуть влажность. Почему-то в невинных воспоминаниях деревня, где прошла вся ее жизнь, непременно сияла чистыми красками, хотя и тогда пейзажи Леруика справедливо писались продрогло-серой гуашью. Прошлое напомнило о себе болью в пояснице, когда она трудилась в сарае – сгребала навоз лопатой в сухие разваливающиеся кучи, – а мать без устали раздавала советы о том, как это лучше сделать.
– Смотри сама не закричи от жути! Отозвался шутливо темноволосый мальчишка (чьего имени уже и не вспомнить), чтобы придать разговору более веселый тон и скрыть свое волнение. Насыпная тропинка опускалась к скалистому побережью с невысокими, но острыми береговыми утесами. Редели кустарники, все опаснее набирал крутизну склон, по которому с удовольствием носился рыжий бордер-колли.
У тебя единственного намокнут штаны! Кажется, воскликнула тогда Натали, устремив на него привычно угрюмое багровое лицо. – И я буду очень рада твоему позору! От тщетной попытки затаить обиду ее лицо сделалась только еще краснее.
Пальцы с трудом удерживали яблоко, и сок стекал по подбородку прямиком в высокий ворот яркого свитера. Дуглас слышал разговор между сестрой и другом, но ничего не ответил, только во взгляде прочесть можно, что всем сердцем разделяет опасения. С верной троицей и прежде, в каждые совместные каникулы, случались всякие напасти. Однажды их вне дома застала сильнейшая гроза. Оказалось, что вернутся обратно невозможно – размыло дорогу. Почти до самой ночи пришлось ждать на какой-то заброшенной ферме, пока на помощь не прибыли родители. В другой раз отправились в сторону Фейр-Айла на старой дедовской лодке. И как раз когда двинулись по проливу, днище стало протекать. Еле-еле им удалось доплыть. Почти ежедневно все вместе отправлялись на длительные прогулки, обычно через порт к окраинам. Частенько по утрам наблюдали, как из-за зеленых холмов поднимается солнце. Под щебетание крылатого хора устраивались где-нибудь на камнях или росистой траве с дымящимися чашками чая. В неуправляемых воспоминаниях, хранящихся на сотнях снимков, не сожженных до пепла лишь чудом, всегда три мушкетера вместе; сейчас же – не знают, где кто и с кем.
Кругом сливалось с облаками море и волны ласково омывали подножие скал, точно гигантские стражи с острыми ежовыми выступами. Чем глубже забирались в ущелье, тем ощутимей холодел воздух. По пути пес все обнюхивал и исследовал, пользуясь случаем лизнуть подвернувшихся хозяев. Узкая расщелина превращалась в бесформенную черную бездну, они с трудом ползли навстречу опасности. Ни единого звука в глубинах, ни одного проблеска света, ни легкого шевеления. Внезапно общая дрожь пробежала по телу, словно от удара молнии или электрического тока. Именно в тот миг своим невольным лаем Шелли испугал летучих мышей, они сорвались с гнездовий и заметались с пронзительным писком от стены к стене, хаотично ища выход.
Дети перестали кричать только, когда выбежали наружу. Не ведали, что напугало больше: взмахи перепончатых крыльев или собственные трусливые сердца…
Разумеется, я сказала: куда ночь, туда и сон. Аминь, – прошептала Натали, с особой усталостью воспринимая причитания матери, разделяя и не разделяя их, веря в некоторые предчувствия и приметы, бывало завершавшиеся неприятностями.
Сгорбленная старостью женщина отвернулась к шкафу и промокнула влажные щеки изношенным воротником халата. Она стояла в комнате сына, теперь кажется чужой, напоминавшей то ли комиссионку, то ли склад, заваленный коробками, старыми креслами, инструментами, – и посреди всего развала стоял шкаф со скрипучими дверцами. Некогда сплошь забитый поварскими книгами, собранными за многие годы, зиял теперь паутинными пустотами. Стоило найти читанный еще в молодости томик шотландских рецептов и погладить пыльный корешок книги, как в прихожей зазвонил телефон. 
…несколько дней сон не приходил, Лэмб лежал на скрипучей койке с открытыми глазами, смотря в пустую темноту, слоящуюся под потолком, слышал ворчание сокамерника, и с горестью вспоминал, как уютно и тепло было среди коллег в ресторане, принявших его в свой коллектив. К нему благосклонно относились окружавшие люди, и он охотно проводил время в их обществе, вдохновляясь теплом, исходящим от ночей с девушками, которые внушали нежный трепет и у которых бессознательно просил прощение именно потому, что не возбуждался их бесконечной женственностью. И хотя его слушали да искренне улыбались, разглядывая, словно экзотичный фрукт, всерьез никому не был нужен; ему так и не удалось ни в чем разобраться. Большинство приятелей, которым звонил в нужде, оказались завистниками, мечтавшими только, чтобы он наконец-то проиграл, поскольку хотели возвыситься за чужой счет. В конце концов, пришлось остаться наедине с самим собой, где ждала совесть, явно недовольная долгим расставанием, и эти терзания более мучительные, чем допросы полицейских. Дуглас закрывал глаза, и дабы уснуть, мысленно пересчитывал возможные крупинки риса в порции запеканки, моля себя ни о чем не размышлять, но резко из ночи возникало месиво фигур, жирные, голодные лица, рыночные прилавки, пьяный Роберт с залитой блевотиной грудью, смятая пачка сигарет в спешно покинутом баре, задымленные язвительностью равнодушные глаза Элиаса, играющего трофейными нервами, привычная до зубного скрежета кухня, просящие глаза начальника, потом обыденность и скука над вдохновением – все сталкивалось, мешалось, наползая и сдавливая с разных сторон тоскливой тревогой. Пришел в себя, осознавая – окунуться в небытие не может, оставалось только лежать и думать о том, что приключилось за последние месяцы и могло с ним произойти завтра; тут же вновь погружался в хаос лиц и голосов.
– Алло, – послышалось смазанное движение на другом конце телефонного провода, задавленное перхающее дыхание, затем зашлепали резиновые сапоги по полу, и возле трубки возникло какое-то сердечное тепло, запах маслянистой кожи, тот же робкий голос, прерывистый от испуганного дыхания. – Ничего не могу понять, говорите громче…
Дуглас молчал, ощущая разрастающуюся внутри непреодолимую боль, какую-то кислую досаду от нервного шепота матери, от ее зажатого ладонью всхлипа, от невыносимого запаха стыда. Он беззвучно зарыдал, сползая по стене, слезы катились по изуродованному гематомами лицу. Его рот темнел, искусанный, запекшийся.
В неистовстве терзал кулак, продолжая слушать: «алло, алло, да что же такое? алло…»
Imany – You Will Never Know
сейчас

Смеркается, розовой полосой проносится устье реки, в вагонах тесно, душновато, обслуживают недосыпающие проводницы уже не замечающие красот остающихся позади мест, задержек возле границ, названий, горизонтов. И снова поезд дальнего следования вагон южного направления, после вынужденной пересадки, сделанной из-за отставания от своего маршрута на одной из станций. Сутки в дороге, много незнакомцев, много пейзажей мелькает перед ним. За столами продолжали есть сэндвичи с отбивной в сухарях, с лиц стекал пот, и от спертости воздуха, от алкогольной разморенности не хотелось никому болтать, только в тамбуре посмеивались, ворковали молодожены, изредка постукивали колеса о рельсы, иногда слышался протяжный гудок, видимо, здоровающихся машинистов. В салоне карамельно пахло сгущенным молоком, теплым, хлебным тестом – знакомые запахи альфахоры. Между тем пассажиры посасывали груши, нехотя мяли в кулаках салфетки, а бутылки с вином время от времени, будто сами по себе, неожиданно приближались к бокалам, и как бы случайно наполняли их. Здесь из открытого окна манит к себе вечер, точно вездесущий океан, так бы соскочить и упасть на хрустящую изморозью траву да лежать, лежать, размышляя, как прекрасна суетливая путевая жизнь. Но был ли он по-настоящему счастлив? Окруженный товарищами, клиентами, – одни из них давно уже влюблены в его готовку и истории, другие начинали только влюбляться, – почитателями, среди коих молодые бизнесмены, политики, известные театральные деятели и начинающие свой путь актеры, дочери Венеры, носящие платья или недавно снявшие одежду, – мог ли он не быть счастливым?
Молчание в сытой тишине, пропитанной гарью топлива, мучительно романтичные лобзания влюбленных, набухающие щеки на латиноамериканских скулах официанта, механически курящего (тот, наверное, ругался про себя и злобно сплевывал никотин), и произошедший громкий спор между подростками действовали на Лэмба утомляюще. И все-таки радуясь возможности вскоре увидеть новое жилище, а также окончанию изматывающего пути находился в приподнятом расположении духа. Своим сердечным вниманием удостоил – всех без исключения – окружающих: непринужденно хихикал с контролером, остановился полюбезничать с буфетчицей, едва ковыляющей на покрытых мозолях ногах, приободрил плачущего младенца на руках у стыдливой тетушки, проиграл в шахматы соседу. Однако хорошее настроение англичанина разделяли не все его попутчики, за исключением разве голубков. Хотя не по своей вине; причиной тому независящие от них обстоятельства. Как и предвидели метеорологи, мокрый снег настиг Буэнос-Айрес раньше, чем показался вокзал.
Последний год выдался скверным, а временами и вовсе паршивым. Последний год прожил, расставаясь с воспоминаниями. Провел с ними по большей части очень болезненно и интимно несколько месяцев, безуспешно пытаясь вывести жирные пятна. То оказалась безнадежная стирка, и ему хотелось избавиться от грязной памяти, поискать пристанище где-нибудь еще, попасть под защиту свидетелей. К завершению очередного сезона не знал уже, что с собой делать: то ли опять окунуться в знакомую калию составления меню с обсуждениями, критикой, поздними дегустациями и нетрезвыми плясками под лязганье посуды в гуле волонтёрской гущи, с раздутыми арбузнообразными животами пробующих, напористо тянущихся за новой порцией, то ли шататься по скучным похожим друг на друга телепередачам, став окончательно ненужным в повседневной работе, потакать банальности клиентам снова и снова не видя конца. Но сколько можно лгать? Ведь того сладкого нескончаемого вдохновения, трепетного чувства не испытывал теперь на кухне в «Квантуме». И вкус общества коллег казался пресноватым, не вызывал долгожданного возбуждения. Да и прежний творческий задор, искрящейся в начале карьеры, слабыми угольками тлел только в коротких улыбках. Ему надоело в зеркале даже собственное отражение, взгляд точно смирившегося, чужого человека, скучающий, блеклый, насытившийся. А неуместные смешки смущали, и, возясь с друзьями, сдерживался в неестественной серьезности да пыхтел от неловкости, подмечая, как близкие порою разглядывают не узнающими глазами. Поэтому с целью избавиться непременно от застоя он отправился в путешествие, яркое, необычное, опасное, используя все возможности кулинарии, не пренебрегая ни дешевыми забегаловками, ни фешенебельными отелями, ни грязными переделками, ни встрясками, ни жуткими экзотическими блюдами, ни сомнительными связями, и также не гнушаясь всем тем – от чего предостерегают туристов путеводители и агентства.
Высоко над обеденным столом парусами развевался наполненный светом абажур, как-то неловко было видеть чужие кружки, вазу с горкой красных апельсинов, рядом на салфетке внутренней белой стороной лежала очищенная кожура некогда спелого, но засохшего цитруса. Прежде чем пойти в душ, Дуглас посидел в столовой, где его сразу опахнуло потерянными семейными ароматами, взбитыми с жестяной духотой запертой квартиры. Смотрел в узкое окно на особенно милый переулок, на очередь у ларька с выпечкой, вертел в костлявых пальцах фужер и думал, что не ошибся в выборе нового пристанища. После горячих, шумных Афин хотелось прохлады, широты улиц, воды, свежей дневной неразберихи и далекости вездесущих экскурсоводов. Ему бросились в глаза и черствые хлебные крошки, и пустая масленица с жирно-сливочными следами на стеклянной поверхности, и то, что хозяева сидели сегодня за завтраком, возможно укутанные в домашние халаты, обсуждали планы, а мягко-сонные лица довольно озарялись улыбками.
Напевая простенькую мелодию и растирая тело мылом, мимолетно вспомнил жару, людей, неожиданно скучные вечера, когда под окнами отеля на площади Синтагма ходили кругами голосистые туристы, а пыльные древности заполонили собой все пространство, поглотив даже звезды на горизонте. Редко когда ностальгическая нега одолевала его так быстро; всего лишь четыре дня назад (трясясь в самолете, а затем в поезде) всецело направлял мысли в будущее. И вот после всех дорожных волнений им завладело чувство нежного успокоения.
Но умиротворение оказалось не очень крепким и недолгим. Не прошло и несколько минут, как его встрепенул далекий стук. Правда, не до конца был уверен, что могло ему померещиться. Подумал, что сказывается распахнутые им окна, а то, что принял за хлопнувшую дверь просто трель улицы или, быть может, один из тех загадочных тресков – остающихся необъяснимыми – которые часто так слышны в старых домах. Он выключил воду и насторожился, прислушиваясь. Да нет, звуки в квартире доносились также отчетливо, реально и конкретно, как и стекающая в смыв вода. В суетливых шорохах ощущалась концентрированная нервозность, будто гелий в латексных шариках, она таилась в беспокойном дыхании и била по зубам при каждом новом бурном шаге. Пока Лэмб размашисто вытирался, совсем близко скрипнули половцы; скрип, скрип, скрип, скрип – точно детская считалочка.
Обвязывая полотенце вокруг бедер, англичанин выглянул из-за мокрых занавесок:
– Eso si, no tener miedo! Поспешно вскрикнул и поднял руки, словно молил не стрелять. – Я не грабитель, не вор и даже не маньяк…хотя с последним мои бывшие девушки могут поспорить, – добрый смех изменил его лицо глуповато-неуклюжим выражением самоуверенной обаятельности, что, наверное, располагала к нему людей.
Es probable que Ivan? Спросил на ломаном испанском, вылезая наконец из ванной. – Soy un nuevo…inquilino…disparar…habitacion…sabes? Возни и стрекотания было довольно много, однако что-то разобрать в этом потоке было трудно. Отдельные слова если и прорывались, то без связи и смысла, с неправильными окончаниями и ударениями. Он настолько плохо владел языком, что его познаний оказалось недостаточно для воплощения той цели, которую преследовал; под конец глубоко завяз и замолчал; тем более криво-озорной усмешкой Сабелла младший изгнал из его головы и остатки букв, и смутные правила произношения, и прочие лингвистические ресурсы. Айвен выглядит совсем как женственный подросток, его изящно очерченные губы, пухлые и обкусанные, то и дело дрожали, а огромные, карие глаза просверливали насквозь, словно обличая все спрятанные в сердце грехи…и Дуглас как бы снова теряет себя, свои обещания о новой жизни, забывает о своем стремлении освободиться от оков гомосексуальных фантазий, отсутствие которых не в силах уже вынести.
– Как же там…puerta? Нет…, – на долю секунды задумался, сдвинув тонкие брови, затем неожиданно крикнул,  – pistas? Pistas. Да-да! Padres…apostar…en el…potty…una flor, – с выдохами-восклицаниями продолжал, быстро заглатывая последние слоги, поскольку язык с непривычки плохо ворочался и словно кашей набит рот. В какой-то момент от бурной жестикуляции, напоминавшей отчаянные призывы о помощи, повязка сползла с накаченных бедер на пол.
Хотя пар от горечей воды давно иссяк настенное зеркало до сих пор висело запотевшим, а на плитках выступал похожий на росу осадок. Слабо рельефные мышцы заядлого бегуна и любителя погонять футбольный мяч, полного решимости не пасовать перед наступлением пятого десятка, тоже блестели влагой, которая собиралась в капли и стекала прямиком в коврик для ног. Некоторые смутились бы в возникшей ситуации, но он, ни секунды не раздумывая, без тени неловкости или стыда, поднял полотенце и с нечаянной радостью потряс руку парня в мокром рукопожатии.     
Прошу, – начал выговаривать медовым голосом, смотря при этом с некоторой опаской на густые ресницы и проколотую мочку уха, извиняясь без слов, что нагло воспользовался гостеприимством. – Скажи, что ты понимаешь английский…

Отредактировано Douglas Lamb (04.08.2017 17:27:19)

+2

3

- С Вас 219 песо.
- У меня есть скидочная карта.
- Со скидкой – 205 песо.
- Сейчас..
Перед ним на прилавке красовалась иллюстрированная поваренная книга, полная вкусных, но незамысловатых рецептов с пошаговыми фотографиями приготовления: то, что доктор прописал. Выудив из кармана джинсов смятую купюру, Айвен скинул с плеч рюкзак и принялся складывать внутрь книгу: она была достаточно толстой, увесистой и с глянцевыми страницами. Настоящее коллекционное издание для тех, кто обожает праздники живота; Айвен был не из таких. Гораздо большее удовольствие ему приносил сам процесс готовки, наполненный звуками и запахами, чем проба конечного результата. К тому же, во время приготовления, в его сердце еще теплилась надежда на то, что еда получится хорошей. А после изменить что-то уже не было возможным. Родители снисходительно относились к успехам сына на кулинарном поприще, а потому частенько притворялись, что им вкусно, пережевывая пересоленный ужин. Пока у отца не сдавали нервы, и он не выкладывал все Айвену начистоту: повар в третьем поколении, Алекс Сабелла с болью принимал тот факт, что его сын искусство кулинарии превращает в аттракцион «отрави ближнего своего». Этому было очевидное документальное объяснение, но в семье Сабелла об этом не говорили: лишь один раз, на момент совершеннолетия Айвена, родители признались ему в том, что усыновили его, совсем крошечного, в далекой-далекой Канаде. Айвен не стал интересоваться, кем были его настоящие родители: они отказались от ребенка, а потому ему не о чем было с ними говорить. Считая себя избранным, ведь Фернандо и Паула Сабелла хотели его, именно его, Айвен любил приемных родителей, как родных, а потому не желал подводить их, хоть и делал это постоянно. Он был уверен, что родители хотели вырастить достойного помощника, после – и преемника семейного бизнеса, а на деле все обстояло иначе. Талант или есть, или же его нет. И здесь ничего не поделаешь, только и остается, что смириться и найти себя на другом поприще, но Айвен был не из тех, кто сдается. Поэтому он покупал новую кулинарную книгу, горя желанием научиться, страстно мечтая привнести что-то свежее в семейный ресторанчик, натягивал на голову капюшон толстовки и отправлялся домой, чтобы там разобраться с книгой и собственными мыслями.
Август выдался дождливым. Мокрые комки снега липли к стеклам автобусов и автомобилей, присыпали асфальт, чтобы вскоре обратиться в лужи и растаять. Редкая для Буэнос-Айреса погода заставляла Айвена чувствовать себя скверно – слякоть и влажность являлись удручающими факторами для человека, который любил проводить время вне дома: много гулять, посещать пляж, бродить по скверам и закоулкам, наблюдать за пастельно-голубым цветом неба. Сейчас этого не дождаться – синоптики по телевизору обещали дожди до конца месяца, точно так же кощунственно пообещав слишком холодную весну. Печаль Айвена по этому поводу выражалась в скверном характере и повышенной раздражительности.
Доехав до своей улицы и выбравшись из автобуса, Сабелла заметил, что в этой части города снега как ни бывало: затянутое грязными ватными облаками небо было молчаливо и грустно. Айвен знал, что где-то там, за полчаса ходьбы, с веранды родительского ресторанчика можно будет увидеть как по-зимнему стальные воды залива Ла-Плата сливаются с тяжестью свинцового неба, образовывая замкнутый купол, которому конца-края не видно, и лишь неспокойные волны добавляют этой картине живость, как бы убеждая в том, что все в жизни приходит и уходит; и это пройдет; и выйдет над заливом солнце, и побегут по воде яркие блики, и зазеленеет трава, которую каждый подходящий сезон высеивает вокруг «Resto de Cuba Nunez» Алекс Сабелла. В обязанности Айвена входило стричь эту траву, приводя экстерьер ресторана в ухоженный, благоприятный вид. Кому хочется рассматривать сорняки да одуванчики, обедая рыбой по-креольски или хрустящими эмпанадас с тунцом, перцем и кукурузой? Шепот залива всегда создавал особую атмосферу месту, к которому вела путников дорога через парк, но даже голубо-лазурные волны не исправили бы провальность иного элемента: экстерьера, интерьера или пищи. Поэзия морепродуктов была уже близка Айвену – он потратил не один час, оттачивая свои навыки, принюхиваясь к свежести океанической рыбы, соли мидий, сладости креветок, глубоководности кальмаров и осьминогов, к пряности специй, кислости лимона, к белому перцу, укропу, имбирю, гранатовому соку. Бесконечным был список ингредиентов, которые он расставлял акцентуозно, подобно тому, как пишет свою картину художник – мазками, неспешно, внимательно. Те блюда, которые для других казались простыми, Айвену доводилось изучать ни один день. Даже сейчас он с легкостью мог испортить яичницу на завтрак, не говоря уже о более тонких продуктах, таких, как радужная форель или мидии.
- Я дома! – прокричал с порога Айвен, захлопнув дверь, но ему никто не ответил.
Должно быть, родители не вернулись еще из ресторана. Отец часто засиживался в своем кабинете и после закрытия, а мать составляла ему компанию, потому большую часть дня Айвен был предоставлен сам себе: проснувшись рано утром, он шел с родителями в ресторан, чтобы накрыть на столы и сделать заготовки на день или приготовить завтрак ранним пташкам-посетителям, потом же, после двенадцати дня, он был совершенно свободен – мог оставаться, если хотел, а мог идти, заниматься своими делами. Порой его отправляли за продуктами к поставщикам, и тогда, взяв машину отца, Айвен ехал за овощами и фруктами, за крупами, свежим мясом и рыбой, буквально только что выловленной из воды. Он научился определять свежесть морепродуктов на вид и запах, он умел наилучшим образом договориться с продавцом, а потому родители с чистым сердцем доверяли ему закупки.
Оставив на диване куртку, Айвен сбросил кроссовки и прошлепал на кухню. Он был грустен, недоволен и голоден. Замерзнув в автобусе, ему хотелось лишь трех вещей: поесть, принять душ, а затем завалиться в своей комнате на кровать с новой книгой. Еще один месяц зимы – и придет пора составлять весеннее меню, а ему хотелось подсказать родителям что-нибудь новое и очень вкусное. Со своими, конечно же, экспериментальными корректировками.
Холодильник был битком набит готовой едой и продуктами – выудив из сотейника куриную ножку, он принялся есть ее, подставив руку ковшиком, чтобы не позволить жиру нечаянно капнуть на пол или одежду. Его мать обладала талантом в кулинарии, и даже обыкновенную курицу могла сделать божественно вкусной – Айвен понимал, что таких высот ему никогда не достичь, а потому ел с неким разочарованием в самом себе и с еще более усилившейся грустью. Почему все так?
Протопав к своей спальне, Айвен со скрипом отворил дверь, сбросил на кровать толстовку и джинсы, подхватил полотенце, висящее на спинке стула, и направился было в ванную, чтобы принять успокаивающий горячий душ, как осознал, что что-то не так: из-за мокрой занавески выглянуло лицо мужчины, который тут же затараторил что-то на неумелом испанском. Засмеялся от своих слов, а после продолжил.
– Es probable que Ivan?
Он пытался сказать, что является новым квартирантом. Как он мог забыть! Родители ведь говорили ему несколько дней назад, что на объявление отозвался какой-то молодой человек, иностранец, приезжий, которому идеально подошла гостевая комната в конце коридора. Эта идея Айвену не понравилась, а потому, вероятно, он решил забыть о ней, как о сне страшном. Но теперь перед ним стоял мужчина, которого Айвен изучал внимательным и заинтересованным взглядом – он обожал привлекательных мужчин, особенно таких, с полотенцем на бедрах и каплями воды в волосах. Тело квартиранта было покрыто татуировками, а морщинки вокруг глаз выдавали возраст. Аккуратный пресс и дорожка волос, бегущая по животу под полотенце, вынудили Айвена на некоторое время провалиться из реальности, упустив из внимания попытки мужчины что-то ему объяснить. Какие уж тут объяснения? Если раньше он считал идею сдавать комнату провальной, сейчас же она казалась Сабелла очень привлекательной. Сексуальной, так сказать. Особенно сексуальной она стала, как только полотенце с бедер квартиранта оказалось на полу. Айвен закусил в улыбке губы. Эту сцену можно было бы назвать смущающей, но никто из них не смутился. Напротив, мужчину это, казалось, немного развеселило, и он подхватил полотенце, а затем протянул Айвену руку для знакомства.
– Скажи, что ты понимаешь английский…
Они находились достаточно близко для того, чтобы, при желании, вмиг соприкоснуться телами, как то бывает в романтических фильмах. Поддавшись порыву страсти, броситься в объятия к незнакомцу, целуя новые губы и касаясь еще чужого тела.
- A little*, - произнес приглушенно Айвен, так до конца и не совладав с английским, но уловив кое-какие его азы. – Are you finish? Maybe you want to join?** - на губах Сабелла заиграла хитрая, пуще прежнего, улыбка. Он знал, как соблазнять мужчин, он умел разжечь огонь даже в самых холодных особах, да так, что жар еще долго тлел, разгораясь вновь и вновь.
Возможно, было неправильно вот так сразу предлагать мужчине заняться с ним сексом в душе. Но иначе Айвен не мог.

*A little – немного
**Are you finish? Maybe you want to join? – Ты закончить? Возможно, ты хочешь присоединиться?

Отредактировано Ivan Sabella (23.09.2017 19:44:11)

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Теплый пар от стен, набухших банным зноем, веял алой краской в лицо, выступившие на теле бодрящие капли понемногу высыхали, неприятно стягивая кожу. Его одолевала жажда. И он представил, как выпьет сейчас на кухне бутылку пива, легким солодом ударяющем в нос, пройдет в комнату, в ее искусственную гостеприимность, в ее мягкую прохладу – и там найдет спасение от раскаленной парной, совсем удушливой, прожженной вонью мыла столь же безвкусным как бескровный американский цыпленок.
Как-то Ришар Бокюз сказал, что иметь обоняние похожее на библиотечный шкаф-каталог, во множество ящиков коего можно прятать впечатления, классифицировать их, систематизировать, упорядочивать и бережно хранить невероятное везение для любого повара. Вероятно, многие понятия не имеют кто такой Ришар Бокюз, ведь людей с подобным именем и фамилией существовало и существует на свете не мало, но тот самый француз, о котором подумал Лэмб, был главой кухни и покончил с собой из-за испорченного ужина, повторив смерть Франсуа Вателя. Разумеется, суп из костлявой пишки не имел столь божественного вкуса, как массамен карри или неаполитанская пицца, но до сих пор помнил – и совершенно четко – когда его профессиональная судьба была предопределена. Первым благовонием оказался аромат только что пойманной рыбы, проникающий сквозь дыры в полу комнатки над столовой. Он ластился всем своим маленьким тельцем к перилам кроватки, втягивая воздух как можно больше да глубже, неуклюже пытаясь ухватить нотки сельдерея, рыбных потрохов и жирных сливок, уже тогда дразнящих своим рассказом о несметных богатствах мира, только и ждущих отважного кладоискателя. Пока Айвен, позабыв о своем намерении принять душ, с таким хитрым любопытством разглядывал гостя, точно намеривался заняться с ним сексом, Дуглас быстро осознал, что доминирующий сейчас здесь запах – запах молодости, смешанный с колким уличным ветром и…отголосками курицы?
Похоже, твой английский не особенно лучше моего испанского, – громко смеясь, выглянул на прикрытую дверь в коридор, где затаилась подозрительная тишина, не до конца все-таки понимая, как мог воспользоваться удобствами и не запереться на щеколду. – No gracias, termine alli,  – тут же протянул чуть высоким, тонким голосом, не давая возможности уловить, что прозвучало на острие: кокетство, любопытство, издевка или что-то еще.
Он намеривался отойти, но не отошел, не пошевелился, прикинув, что движение выдаст его, покажет, насколько выбило из колеи неожиданное вторжение, чего совершенно не хотелось. По-прежнему смотрел на Сабелла, проникая в того флиртующим взглядом вместе с не озвученными словами, и дабы не смущать своей парализованностью, принялся вытираться. Внешне очень спокойно и медленно, хотя сердце бешено колотилось, а секундное касание ладоней отдалось блаженным трепетом, гулким и раскатистым, идущим из эпицентра где-то в паху и напоминающим о долгом воздержании. – Empezar, me voy ahora, – начал с плеч, загорелых и крепких, тяжело трогал себя, повторяя каждую линию тела и все изгибы; гладил грудь, волосы, широкие, удивительно выпирающие ребра, затылок, мягкую и нежную промежность. Кожа становилась все суше и суше; под напором махрового ворса упругие мышцы наливались, разгорались и ныли в приятном ожидании большего.
Наслаждался жгучим и скорбным осознанием, что приближает тем свой проигрыш; но ничего другого сделать не мог. Смеялся внутренне над собой, слыша, как усиливается чужое волнение по мере приближения ласк к члену. Ловил себя на том, что вспоминает вкус молодого вина, замечая, как смотрят на него широко распахнутые карие глаза с одобряющим взглядом, но думать мог лишь об одном, об убийственно длинных ресницах, отбрасывающих еле заметную тень на загорелые, пухлые щеки. И, пришпориваемый видом слегка приоткрытых красиво очерченных губ, выхоленно обтирался из последних сил.
Me gustas… татуировки, – взвешено подытожил, вновь повязывая вокруг бедер уже не новое местами застиранное полотенце, чей-то неумелой руке так и не удалось вывести кофейные пятна. – Somos similares, – остановился сбоку от Айвена, ощутив грудью обнаженное предплечье, приятный мальчишеский пушок. Пальцы сначала встретились только с воздухом над животом, затем огладили тонкие волоски, прикосновения становились все реальнее, все более осязаемыми. – За всю историю ни одна птица не издавала звука, который не был бы присущ первым птицам; с тех пор, как в нетронутом Эдеме пал человек, каждая роза была только подобием, – вот уже проводит подушечками по тазу вниз к бедру, обводит контуры рисунка, поражаясь той сильной пульсации под плотью…как будто толчки землетрясения. Лэмб мог бы тронуть губами местечко на щетинистой шее – пульсирующее сильнее всего – но тепло из ванной начало рассеиваться, ныряя в проем между полом и дверью, и он с улыбкой отстранился.
Как стать временным обладателем небольшой по-старомодному  однотонной спальни цвета заварного крема, с просвечивающими шторами из полиэстера, пропускающими солнечные лучи прямо на заляпанные стекла, под которыми покоились черно-белые пейзажи, со стационарным телефоном, светильником на чугунной стойке, с широкой кроватью для двоих, велотренажером, мотивирующим заняться спортом? Достаточно кликнуть на ссылку и пройти короткое собеседование по скайпу с пожилым мужчиной.
После сумятицы и однообразия беличьего колеса, внутри которого по улицам Флорида и Лавайье беспрерывно двигалась толпа, затишье маленького переулка снимало напряжение, опьяняло, почти лишало привычного для мегаполиса состояния боевой готовности. Почувствовав голод и усталость, Дуглас пару минут переводил дух, опершись на подоконник, смотря на зыбь оставшейся еще листвы, на фонари высвечивающих ее огромное решето, на силуэт противоположного дома, смурый, мягкий, с неунывающим профилем «французского» особняка. Зимняя прохлада остудила его смятенную душу, относительная тишина убаюкала встрепенувшиеся желания, оставляя неразборчивое послевкусие, точно в своем бесцельном беге потерял нечто важное. Вокруг почти голо, в скудном освещении изредка торопливо появлялись прохожие, во мраке крылись углы и повороты; так что долго еще стоял у окна в каком-то полусонном гипнозе. И лишь далекий шум возвращал в реальность, дергая за привязанные к мыслям ниточки. Словно вновь перед взглядом разрастающаяся площадь, обставленная конструктором из многоэтажных небоскребов, вновь из нее вытекают ярко высвеченные улицы, вновь за спинами великанов высятся серые и зубчатые громады остальных зданий, вновь в небе тусклые и малые звезды, вновь непрерывное мелькание исступленной, кипящей жизни. Но все же это где-то там, на необозримой периферии, а здесь только небольшая комната с мало-помалу утекающим временем.
Когда вилка, скользнув вдоль золотистой почти хрустящей корочки, проникла под мягкую податливость рыбного филе, насквозь матового, в воздухе долгожданно воскресли давным-давно позабытые морские призраки, отдающие водорослями и лимонной солью. Стремительно ширились, росли, заполняя пространство кухни, обволакивая извивы предметов, и наконец так подкрадывались к самому горлу, что перехватывало дыхание. Зеленый соус из петрушки да тушеные томаты черри затаились и замерли, чтобы ненароком не вспугнуть, не смутить мерлузу, обычно аморфную и пресную, однако теперь в руках настоящего мастера обращенную в нечто неприлично вкусное. Остывшая, водянистая жижа или комковая каша из старого картофеля – часто подающиеся в претенциозных ресторанах – не могли сравниться с тем нежным домашним пюре, сокрытым на самом дне тарелки; как истинный гарнир терпеливо отошло на второй план, хотя по всем вкусовым качествам могло стать единственным рабовладельцем желудка и гвоздем программы. Никаких дешевых эффектов или отвлечение внимания от несвежести ингредиентов блюда. Паула говорила долго, рассказывая о каждом кусочке пищи, сопровождала восклицания жестами, смеялась и заставляла смеяться остальных. Ее супругу, наконец, удалось вставить пару слов, и глава семейства произнес, насколько мог душевно, что благодарит за добрые слова и рад угодить гостю. К середине встречи, быть может не без влияния выпитого алкоголя, он уже не мог не рассказать о своем семейном деле, откуда родом и зачем приехал в Буэнос-Айрес. По мере того, как лепесток за лепестком раскрывался бутон Каберне-совиньон, радостное возбуждение все усиливалось. Живот наполнился так, что едва возможным было дышать. Лэмбу показалось, что, попробовав ужин, не в силах будет произнести и слова. Хотя в приглушенной столовой, изображавший декорации к любой аргентинской мелодраме, среди хозяев, по голосам и манерам которых легко признать мелких бизнесменов и талантливых кулинаров, чувствовал себя комфортно, как волк, попавший в свою стаю. Освободился от того одиночества, внушаемого гостиницами, не боялся произнести неправильное слово или сделать неуместный жест; но старался вести себя так, чтобы в нем не угадали шеф-повара, привыкшего всюду комментировать чужую стряпню. Он был рад отдохнуть от стресса, в каком провел последние смены, и в вагоне поезда, среди незнакомых ему языков, и на подворотнях африканских трущоб, и в самоуверенной столичной орде.
– …мы не конкурируем с модными заведениями, но славимся искренним и уважительным отношением не только к клиентам, но и к самим продуктам. Верно, ведь? женщина придвинулась ближе, навалившись на столешницу пышной грудью, и показала в сторону пустого бокала. –  Конечно, иногда хочется пуститься в коммерцию, содрать с посетителей деньги, однако не принесет это нам счастья, – голос у нее звонкий и громкий, щебечет без устали то по-английски, то по-испански, переходя с одного на другой (в зависимости от того, какой язык ей в данный момент ближе). Рядом помогает муж, заполняя пробелы в ее английском, и дает пояснения, когда они требуются. 
– К тому же мы хотим оставить нашему малышу только самое лучшее, * – Айвен уже кончал свою порцию, причем весь вечер избегая вмешиваться в оживленные разговоры, гудевшие вокруг стола, когда к нему вдруг приблизилась, немного посмеиваясь, мать в домашнем переднике, с большим бокалом в руке. – Наш мальчик такой старательный, что со спокойной душой можно пойти на покой хоть сейчас, * – рассмеявшись, она потрепала его по щеке, чтобы выразить всю свою любовь. Только теперь заметил – возможно, прекрасное настроение открыло ему глаза – что Сабелла очень хороша собой. Черное платье с красной вышивкой и тонким поясом на талии; один рукав закатан до самого локтя, позволяя рассмотреть на темной кожи черные волоски, другой стягивает запястье. Если улыбается искренне и задорно, то улыбаются и ее глаза. Если задумывается – между бровями, на самой переносице образуются впадинки.
Незадолго до трапезы Дуглас беспробудно проспал около двух часов, и ему подумалось, что впервые за последние месяцы выспался – настолько свежей и ясной была его изнасилованная мыслями голова; точно вышел из похмелья, точно все силы обновились, умножившись в сотни раз. Поэтому хлопок, означающий, что допита очередная бутылка и откупорена новая, заставил вновь задуматься о целебном свойстве домашних посиделок.   
Lo olvide por completo! Tengo un regalo para ti, – воскликнул он, проглатывая смех остатками красного вина; ему почему-то забавно было слышать за дверью в общем гуле разношерстной болтовни отдельные фразы, отдельные слова в кряхтящих бесконечных звуках телевизора, который пошли смотреть в гостиной Паула и Фернандо. – Es proteccion ... como un condon, – на мгновенье замер позади Айвена, подавшись соблазну и шумно вдыхая юную свежесть, навсегда далекую и ужасно потерянную. – Не беспокойся, ни одна акула при изготовлении этой безделушки не пострадала, хотя зуб настоящий, – отодвигая ворот футболки, мешавший справиться с застежкой, как бы случайно прикоснулся к шее. – Думаю, длину шнурка ты сам отрегулируешь, если понравится кулон и будешь с ним ходить.

*говорит на испанском
No gracias, termine alli – Нет, спасибо, закончите
Empezar, me voy ahora – Начни, я уезжаю сейчас
Me gustas… – Я люблю тебя…
Somos similares –  Мы похожи
Lo olvide por completo! Tengo un regalo para ti  – Забудьте об этом полностью! У меня есть подарок для тебя
Es proteccion ... como un condon – Это защита ... как презерватив

вв+амулет

http://s2.uploads.ru/vNigX.jpg
http://s2.uploads.ru/w6ukZ.png

Отредактировано Douglas Lamb (22.09.2017 18:22:22)

+2

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Целовать незнакомцев было одним из излюбленных занятий Айвена Сабелла. Ощущение новизны будоражило в нем то хрупкое, диковатое животное, жаждущее любви и обожания; чужие объятия распаляли внутри юноши желание жить, желание быть самим собой, не играя чужих, не предназначенных ему судьбой ролей, не стремясь прыгнуть выше собственной макушки. Айвен был небольшого роста, но даже такая высота порой казалась ему Эверестом – против природы не попрешь, и осознание этого факта огорчало его своей бесконечностью и непоколебимостью. Слабый не может сдвинуть с места гору: поэтому Айвен искал короткие, тайные тропки достичь желаемого. День ото дня он спорил с природой, которая наградила его слишком скудным диапазоном талантов (примерно нулевым), но стремление юноши к большему не позволяли сердцу успокоиться и сдаться. Порой это выматывало его жизненные ресурсы слишком сильно, именно в таких моменты больше всего он жаждал прикосновений прекрасных мужчин, их поцелуев и ласк, которые бы вдохнули в него надежду. Не умеющий стоять гордо против порывов сильного ветра, Айвен предпочитал хоть ненадолго, но доверяться чьим-то рукам.
Незнакомец был прекрасно сложен – под зацелованной далеким солнцем кожей перекатывались крепкие мышцы, пронизанные канатами вен руки выглядели именно такими, способными вместо стен и скал защитить человека от непогоды, искусно вылепленный торс был больше похож на мраморное изваяние, и было странно осознавать, что таким красивым может быть обычный человек. Он приехал в Аргентину.. черт его знает откуда. Неужели там все такие? Длинные ресницы щекотали кожу Айвена, когда он широко распахивал глаза, чтобы лучше рассмотреть этого нового соседа, который будет жить всего через одну комнату от него. Сабелла не удалось точно определить его возраст: молодое тело, красивая кожа, покрытая татуировками, но лучики вокруг глаз, он выдавали в нем уже не юношу, но выдержанного мужчину, который кое-что знает об этой жизни. Ему вообще всегда нравились мужчины постарше.
Молодость часто играет на руку тем, кто умеет использовать ее в свою пользу; Айвену было всего двадцать шесть, он знал, что молод и прекрасен. За последние годы он наловчился бороться: с внутренними демонами, с неудачами, с прошлым. Единственное, с чем он никак не мог совладать – это искушение. Юношеский пыл, длинные ресницы и чувственные губы шли в комплекте с животной тягой соития, обуздать которое еще никому не удалось. У Айвена было достаточно много любовников – некоторые задерживались на непродолжительное время, другие были разовыми, желаниями одного мгновения, но жадность не покидала сердца и чресел юноши. Это можно было считать манией, можно было назвать это пороком: на деле же Сабелла всегда так мало было любви. Казалось бы, он был со всех сторон обласканным приемным сыном, но всегда хотелось большего, и отеческие поцелуи не утоляли тот жар, что жил в сердце и ширился по всему телу в особенно холодные вечера. Он не привык быть один. Чтобы жить, Айвену Сабелла необходимо было трахаться. Ничего не скрывая, откровенно как в последний раз. Только тогда бег его распаленной крови ускорялся, разгонялся до километров в час, способных его согреть до самых кончиков пальцев. Он привык брать то, что ему нравится, добиваться желаемого любыми способами. 
Новый сосед ему нравился. Его скулы, подтянутое тело, поджарый живот, и эта задница, что отражалась в стекле, которое успело проясниться, как будто специально его взору открыв обратную сторону Луны. Сам сосед тоже не мешкал – говоря на неправильном испанском, он принялся тщательно вытирать свое прекрасное тело, ничуть не смущаясь под заинтересованным и пытливым взглядом карих глаз Айвена. Он следил. Наблюдал. Как зверек, которому мир нежданно подарил то, о чем он мечтал так долго. Отец говорил, что вскоре с ним нагрянет квартирант, что это мужчина и едет он из Америки; Америка большая, и ее жители не очень-то нравились младшему Сабелла. Он так и представлял, как приедет к ним какой-нибудь плотный турист за пятьдесят. У него обязательно были бы темные, крашеные усы, пивной животик и грудной голос человека, долгие годы курившего Мальборо. Именно такого он ожидал. Жизнь подкладывала ему приятные сюрпризы, которыми Айвен вознамерен был воспользоваться сполна. Внизу живота приятно заныло, когда полотенце опустилось на член мужчины. Но представлению не суждено было длиться долго, и вот полотенце вновь охватило крепкие бедра, и Айвен поднял взгляд к лицу иностранца.
А ведь они могли заняться сексом. Могли вернуться под горячие струи душа и хорошенько трахнуться, задыхаясь страстью и водяным паром. И ничего, что этот мужчина только приехал – разве много нужно времени для того, чтобы пойти к наслаждению, ведомыми искрой притяжения? Айвен редко задумывался о серьезных, продолжительных отношениях. После неудачного опыта прошлого, он предпочитал короткие романы, которые ни к чему его не принуждали. Он привык узнавать новых людей, не особо беспокоясь о чувствах тех, кто был ему уже знаком. Страницы его послужного списка увеличивались день ото дня, и Сабелла не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести. Он был молод, а потому ловил от жизни все, что было. Выжимал до последней капли и с жадностью пил, просто потому что мог.
– Me gustas… татуировки. – сообщил ему мужчина, закончив со своим  соблазнительным ритуалом.
На губах Айвена появилась усмешка.
Они и правда были чем-то похожи, неуловимо близки. Он пока что не знал имени мужчины, но это ненадолго. Да и нужно ли было им знание имен, когда тот подошел так близко, остановившись, замерев пальцами около живота Айвена, одним лишь своим теплом касаясь его кожи там, где расцвели ярко-красные розы. Прикосновение подушечек пальцев было наполнено электричеством, и Айвен шумно втянул воздух, не отрываясь взглядом от лица гостя, который уже скользил ниже по юношеской коже, оглаживая линии татуировки, и шептал что-то на своем английском. Прикрыв глаза, Айвен потерялся в ощущениях и звуках – как будто в один миг в ванной снова стало жарко, и его пульс бил тревогу азбукой Морзе, пока мужчина прикасался к нему так легко и задумчиво. Но мгновение предвкушения закончилось слишком быстро, и, когда Айвен открыл глаза, то был в ванной уже один.
После душа Сабелла закрылся в своей спальне, прихватив из рюкзака увесистую кулинарную книгу. В душе его тревожило появление такого мужчины в их доме, но с другой стороны мужчины приходят и уходят, а родительский ресторан – это навсегда, и он не хотел падать лицом в грязь. Раскрыв книгу на главе с горячими блюдами, он погрузился в чтение.

- Смотри, малыш, это моя кулинарная книга. – сидя на коленях у Фернандо, маленький, пятилетний Айвен впился глазами в раскрытый блокнот, все страницы которого были испещрены пометками, рецептами и быстрыми, схематичными рисунками того, как должно подаваться то или иное блюдо. Уже тогда его приемные родители были не молоды: неудачи в жизни оставляли на теле и душе каждого из них свои отпечатки: в темных волосах отца уже блестела седина, а черты лица матери стали глубже, словно она много грустила. Аккуратные завитки почерка отца нравились Айвену, они походили на странные узоры, которые складывались в единую картину. Сколько бы он ни старался впоследствии, никогда не мог писать рецепты так же аккуратно, как Фернандо, никогда не мог так умело обращаться со специями, как Паула, никогда не мог радовать их, идя успешно по стопам приемника семейного бизнеса. Они ошиблись, столько лет назад взяв из детского дома именно его – бесталанного, небрежного, бестолкового.
Много дней, недель и месяцев подряд сидел Айвен над отцовскими записями, пытаясь уловить истину, которая всегда от него сбегала. Банальные правила кулинарии не усваивались в его голове, а действовать по наитию означало бы портить все, к чему прикасались его руки. Порой доходило до отчаяния. Айвен обжигался, резался, плакал горькими слезами, ненавидя себя, но никогда не опускал руки. Его боль и изнеможение в подростковом возрасте привели Сабелла до нервной булимии и значительно испортили характер юноши. Но все же чему-то он научился.


На ужин снова была рыба, и это улучшило настроение Айвена. Он прекрасно помнил, как отец брал его с собой на рыбалку – приготовившись и встав пораньше, они брали лодку и выходили в залив, где жило огромное количество разной рыбы. Иногда, в теплое время, они купались в открытых водах; ныряя, Айвен видел, как поблескивает чешуя проплывающих под ним рыб, как играют на песке морского дня солнечные лучи, как лениво зеленые черепахи плывут над кораллами. Задыхаясь от недостатка кислорода и восторга, он искренне любил такие вот выходы на рыбалку с Фернандо. После удачного улова, они мчались в ресторан, где Паула ловко разделывала рыбу и бросала очищенные от чешуи тушки в муку и сливочное масло, чтобы совсем скоро подать кому-то к столу. Он улыбнулся своим воспоминаниям, мягко откалывая кусочек от сочного филе рыбы и отправляя его в рот. Ему не нужно было участвовать в разговоре за столом, ведь за нового гостя с удовольствием взялась Паула, нахваливая город, морские дары и собственный небольшой ресторанчик, в чем ей помогал и Фернандо. Гость, а звали его Дуглас, улыбался, кивал и слушал, в то время как Айвен просто скользил по нему то и дело взглядом. Спрятавшись в одежду от зимней прохлады Аргентины и завязав волосы, он выглядел более сдержанно, хоть красное вино и добавило блеску его глазам. Айвен не отставал – пригубив несколько бокалов вина, он был расслаблен и слегка пьян, а потому лишь улыбнулся в ответ на слова матери, которая гордилась своим непутевым сыном, хотя могла бы уже давным-давно заклеймить его неудачником. Айвену повезло: приемные родители любили его больше, чем родного, а Сабелла отвечал им тем же. Не держал обид, не пытался отыскать настоящих родителей. Какая разница, если эти дали ему все? Какое ему дело до тех, кто его предал?
Неожиданно новый гость вырвал Айвена из плена пьяных мыслей. Его испанский был действительно нескладным, что забавляло юношу, но ведь как Дуглас старался!.. Айвен вскинул удивленно бровь, но не шелохнулся, когда Лэмб зашел ему за спину и перекинул через шею шнурок от кулона, которым являлся настоящий акулий зуб. Ему показалось, что электрическое прикосновение имеет свойство срабатывать только когда они оба без одежды, но теории суждено было потерпеть фиаско – Айвен чуть дернулся, ощутив как невзначай Дуглас касается его шеи, его затылка, застегивая замок на кулоне. И в груди что-то беспорядочно застучало. Сабелла поднял взгляд на мужчину, чуть разворачиваясь и гладя на него по-прежнему снизу вверх, обхватив спинку деревянного стула пальцами. «Это защита.. как презерватив»..
- Thanks. – сказал он, обхватывая пальцами небольшой, но острый акулий зуб. – It is beautiful. Sorry, I don’t have gift for you. – не отрывая внимательного взгляда от лица Дугласа, он поднялся на ноги, снова стремительно сокращая расстояние между ними. Воспоминания о поджаром теле не покидали мыслей Айвена, и ему тоже хотелось прикоснуться к Дугласу – изучить его татуировки, скользнуть прикосновениями вдоль крепких мышц. Чего врать, ему хотелось обхватить пальцами его член. Чтобы Дуглас понял, как ему здесь рады. И, едва Сабелла решился сделать это здесь и сейчас, как на кухню вернулась посмеивающаяся Паула.
- Что это вы здесь делаете? – спросила она, беспощадно изучая обоих мужчин взглядом карих глаз.
- Смотри, что мне подарил Дуглас. – мигом отвлекая мать от неловкой ситуации, Айвен показал ей кулон.
Вечер плавно перетекал в ночь. За окном холодный дождь стучал по окнам, размазываясь по стеклу слезами, оставляя влажные следы печали по теплу и лету. Тихий гул телевизора остался на первом этаже, где родители смотрели популярную передачу, обсуждая насущные дела и перешептываясь о чем-то своем. Под ногами Айвена поскрипывали ступеньки деревянной лестницы, ведущей на второй этаж, который вот уже долгое время принадлежал ему одному, но с этого дня ему придется делить свое пространство с Дугласом, который шел за ним следом.
- Эй, - останавливаясь около своей двери, окликнул мужчину Айвен. – You know, you have very beautiful dick. I like it. – сказал он, улыбаясь соблазнительно гостю, как будто бы предлагая сначала зайти к нему в спальню, прежде чем ложиться в гостевой. К чему спешить в свою постель, если можно приятно провести время вместе?

Thanks. It is beautiful. Sorry, I don’t have gift for you. - Спасибо. Это красиво. Извини, у меня нет подарка для тебя.
You know, you have very beautiful dick. I like it. - Знаешь, у тебя очень красивый член. Мне это нравится.

+2


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » would you?.. ‡эпизод