http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/38374.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: декабрь 2017 года.

Температура от -7°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Denial ‡эпизод


Denial ‡эпизод

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://68.media.tumblr.com/6c6bedd72658aad8a297d5f6a8e22918/tumblr_oveony4H1u1qdqywso1_1280.png
Donovan O'Sullivan и Justin Grendall
начало августа, 2017
квартира Донована
"Однажды случившееся покажется нам дурным сном, будто и не с нами было... Но для этого надо суметь разбить получившийся круг из недомолвок и непонимания, прекратить убегать, остановиться и посмотреть друг на друга.
Однажды..."

Отредактировано Donovan O'Sullivan (29.08.2017 11:28:24)

+1

2

...Женщина, встающая с постели, была прекрасна.
Ее ровная спина изогнулась разгоняя волну сладкой истомы, на миг замерла, позволив разглядеть каждую соблазнительную черту прежде, чем она накинула на себя рубашку. Она делала это, прекрасно зная, что на нее смотрят. Каждое ее движение было наполнено томной грацией сытой кошки, она наслаждалась собой, своим положением и направленным на нее взглядом. Ткань скользила по ее телу, ложилась на плечи, не столько скрывая восхитительные формы, сколько еще больше подчеркивая их.
- Я хочу есть.
В ее голосе не было капризных нот, не было заигрывания, лишь тихая улыбка, которая всегда меня подкупала. Женщина застегнула пару пуговиц на рубашке и повернулась ко мне, вновь присела на край постели.
- Хочешь, чтобы я приготовил что-нибудь?
Мне пришлось откинуть покрывало и сесть рядом, надеть на себя штаны, которые были всего лишь условность. Точно такой же, как и одна из моих рубашек, сейчас покрывающих ее плечи.
- Боюсь разочаровать тебя своей стряпней. Я совершенно не умею готовить.
- И чем же ты питаешься?
- Едой на заказ. Не так уж и плохо, да и выбор большой: сегодня китайская, завтра итальянская или еще какая-нибудь. Чаще всего это вкусно и не нужно мыть посуду.
Она смеется и, покачивая бедрами, уходит  из спальни, а я иду за ней. Любопытно стало, что же она планирует найти в моем холодильнике съедобного, но судя по разочарованному поцокиванию языком, все оказалось даже хуже, чем я помнил.
Она достала со средней полки непонятный сверток, развернула его и понюхав, скривилась, тут же отправив испорченный продукт в мусорное ведро.
- Как же ты живешь?
- Я старый холостяк.
- Не такой уж и старый.
- А последнее утверждение ты и не оспариваешь...
- Это ведь правда. Хотя, я ожидала увидеть холодильник забитый доверху пивом. Ты меня удивил.
Она снова углубилась в содержимое холодильника, изредка выкидывая все то, чего там давно не должно было быть. Последней, будто драгоценный трофей, была извлечена банка ананасового компота и, после придирчивой проверки сроков, была признана годной к употреблению.
- Я могу заказать что-нибудь, если хочешь.
- Не-а.
Она ловко подковырнула ножом край крышки, стравила воздух и открыла банку. Я протянул ей ложку.
- Хочешь? - она отправила в рот сразу пару приторно сладких кусочков, зажмурилась, - Вкуснота.... Для кого ты его покупал?
- Для сына, наверное. Не помню.  Он, вроде бы, любит такое, хотя я не уверен.
- Папаша... -  вздохнула она.
А я оставил ее расправляться с компотом, переместивший в гостиную.
Телевизор включать не стал, а света из окна вполне хватало для того, чтобы пока не зажигать освещение в квартире. Я наслаждался спокойствием и тишиной, свалившимися на меня так внезапно, что по-первости я оказался оглушен ими.

Шарлотта умерла, прекратив тем самым наши общие страдания и дав мне вздохнуть спокойно. Не могу сказать, что  был сильно огорчен, но это оказалось закономерным финалом к тому образу жизни. что она вела. Сыну я сказал, что мама скончалась в результате несчастного случая. Не знаю, поверил он мне или нет, но факт остается фактом. Я задержался в Нью-Йорке чтобы похоронить ее, а потом плотно застрял в городе, погруженный в дела группы, в работу, хотя и планировал вырваться к сыну или, на худой конец, привезти его сюда, чтобы проводить время вместе, но Илай заболел. Несерьезно, мама сказала, что это всего лишь простуда и мальчику следует поменьше налегать на мороженное.
Я же полностью отдался работе... Впрочем, кого я обманываю, работать стало тяжело. Я физически ощущал вновь воздвигнутую между нами с Джастином стену, через которую, если честно, больше и не пытался пробиться, оставив ему на откуп все мысли на счет произошедшего. Сам я больше не пытался ударяться в отрицание, но постарался не слишком терзать себя воспоминаниями. Наверное, теперь он тоже считал, что мы снова сглупили,  и в свойственной ему манере, сторонился меня, что не влияло на здоровую рабочую атмосферу. Просто мы реже оказывались наедине, как бывает с людьми, которым есть о чем поговорить, но они предпочитают делать вид, что это не так.
В июле Джес и вовсе покидал вещи в чемодан и умотал из страны, прокомментировав свое решение, которое для меня от части оказалось очередной отговоркой, чтобы никто из нас не волновался. "Надо значит надо. Может, хоть проветрится," - думал тогда я, со странным для меня равнодушием и предвкушал несколько недель свободы, на деле же зная, что он в очередной раз сбежал.
А потом в моей жизни появилась Оливия.

Я рассматривал ее в тусклом вечернем свете, ее красивое лицо, точеную шею и грудь, выглядывающую в вырезе рубашки, на которую падали приторно сладкие капли сиропа. Она уже утолила первый голод и теперь маленькими глотками прихлебывала жидкость прямо из горлышка.
- Вкусно тебе было?
- Очень, - она облизнула губы и забралась ко мне на колени. В ее руке покачивалась наполовину полная банка, еще холодная, с бледно желтыми кусочками фруктов плавающих за пузаты боком. Она выловила пальцами один.
Я поймал ее за талию, не давая свалиться на пол от неосторожного движения и слизал с кожи сладкую каплю, нарочно задев губами темный, аппетитно торчащий сосок. Она мурлыкнула и потерлась о меня бедрами. - Кажется, ты тоже голоден.
Мой голод был несколько иного рода, но в принципе, Лив оказалась права и охотно поддержала начатую игру, выловив кусочек из банки и поднес к мои губам.
- Давай, открой рот.
Я подчинился, поймал губами прохладную мякоть, но Лив оказалась не так проста, принявшись дразнить меня, пока я не поймал ее за запястье и не отобрал предложенное лакомство.
- Негодяй, - тихо выдохнула она, отставляя банку на пол. В ее голосе была и смешинка, и неприкрытая нежность, и еще что-то такое щемящее, что я испытывал когда-то давно по отношению к теперь уже покойной жене, да еще к Джастину. В прочем, с ним это совершенно другая история.
- Есть немного, - согласился я, накрывая ладонью ее щеку.
Она прижалась к ней, прикрыла глаза, едва не замурлыкав, ее черные волосы щекотали мне грудь. Ее губы были гораздо слаще на вкус, а поцелуи вновь кружили голову, как несколько часов назад, и предвещали новый раунд любовной битвы.
Я отключил телефон, я послал весь мир к черту, решив хоть на день предаться только тому, чего хочу.
Я не ждал гостей. Но когда они спрашивают моего разрешения, чтобы появиться?

Отредактировано Donovan O'Sullivan (27.08.2017 10:49:20)

+2

3

Вернувшись в Штаты, я понял, как сильно устал таскаться по Дальнему Востоку. Конечно, я выполнил из всех рекомендаций врачей только одну треть, а может и менее того, что мне было предписано в хлипкой бумажке, которую благополучно потерял где-то в степях Монголии. Тело уже не болит, я окончательно протрезвел, перепробовав все забористые самогонки Востока. Честно думал: не вернусь. Сопьюсь и умру где-то там от очередного иглоукалывания, но нет, пронесло, хотя я очень старался отбросить коньки, по всей видимости. Одна поездка из Варанаси в Нью-Дели чего стоила. А в Штатах неплохо так, не жарко... Точнее, не так жарко, как там. Там я думал, что кожа расплавится и стечет ртутью вдоль вен, образуя под ногами молочную лужицу. А тут хорошо. Даже приятно. Хотя в Ирландии лучше. В Ирландии всегда лучше.
Квартира меня встречает блядской пылью по всем углам, моя нанятая уборщица, вероятно, тоже думала, что я не вернусь, наплевав на уборку и ограничившись поигрушками и кормежкой кота-скота. Надо бы скандал закатить, да сил моих хватило только на перешагивание порога, бросание сумок в дальний угол, с клятвенным обещанием разобрать как-нибудь "на днях", да падением на диван мордой вниз, изображая бога планкинга. Уф. Диван тоже воняет пылью. Ну, и котом, конечно. Пушистый пидорас, к слову, появился сразу и был в ужасно хорошем настроении, потому что он угнездился мурчащим комком прямо на моей пояснице, предварительно оттоптав ее и покогтив просто от души. Я не возражаю. Все равно Бегемот ко мне уже привык и не так стремился съесть, как первые дни моего пребывания в этой квартире. Умом понимаю - пора съезжать и искать себе другое гнездо, но очень уж не хочется терять такую шикарную звукоизоляцию и собственную студию, тем более, что мне удалось, наконец, выкупить все эти метры в частную собственность. Кот мирно сопит, растекаясь вдоль позвоночника, усыпляет, зараза. А я стараюсь проверить голосовую почту на телефоне или сообщения по е-мейлу, которые ужасно стойко не читал во время своего "отпуска". В общем-то, ничего нового, ничего не случилось, все как обычно. Вспоминаю, что Брандон уходит из группы, морщусь, точно от зубовной боли. Умом понимаю, что ничего не поделать, но мне что-то так резко делается плохо, что впору свернуться калачиком и повыть. Но кот блокирует это начинание на корню, знаю уже, что если двинусь, он съедет по скользкой майке, запаникует и вцепится когтями мне по самое ай-яй-яй. Остается только лежать, немного дремать и переваривать все события, покручивая кольцо с красным стеклышком вокруг пальца. Я его в Индии купил. Красивое, собака.
Все же уход Брана больно ударил по моему самообладанию, не ожидал даже такого. Не успел погоревать и попсиховать. Обычно с таким дерьмом я иду к Доновану, он всегда слушает, наливает стаканчик, даже курит вместе со мной. Даже мог обнять... Раньше. Пока не... Пока я не стал круглым пьяным идиотом и не развел его на первый секс. Тогда объятия прекратились. А теперь и вовсе не знаю, как ему в глаза смотреть, после событий мая. Сбежал, каюсь, это было паршиво, не ответил на тысячи его звонков, а потом сделал вид, что все окей... Ничего не окей, блять. Мне теперь трудно сосредоточиться, не знаю, что за хуйня происходит. Он же первый сказал, что ничего не было, так какого хрена он накидался и... Даже думать об этом не могу. Поворачиваюсь на спину, сгоняя возмущенного кота и пялюсь в потолок, вытягивая руку, смотрю сквозь пальцы на узоры, что рисует солнце, еле пробивающееся в окна, через тела высоток Мидтауна.
- Ничего не было.
Повторяю себе, как мантру, его же слова. Отрицание. Так проще, так легче. Честно говоря, предполагалось, что после поездки станет легче, но не стало. Думал о нем на верхотуре Шаолиня, смотря, как паломники стараются постичь азы древнего боевого искусства. Никак не мог избавиться от этого навязчивого привидения. Бесился с этого. Ладно... Мы оба ощущали эту высокую, глухую стену, но Донни не пытался ее разможжить. Мне всегда казалось, что он не пытался, хотя, вполне может быть, ошибаюсь. Но становилось обидно, для моего затейливого сознания это всегда означало одно - для него снова "ничего не было". Да, я мудак, что не отвечал на звонки, но он же знает, что мной никогда всерьез не воспринимались общения на дистанции, черт возьми! Рука злобно ударилась в спинку дивана, подняв в воздух облачко пыли. Ненавижу. Ненавижу первым идти мириться. Ну да ладно, хотя бы повод есть. Я знаю, что ему нравится индийский эпос, поэтому привез литературу, пару национальных инструментов (конечно, одним из них был сетар, но он поймет шутку юмора, надеюсь), немного всяких приблуд. Чем не повод? Вообще ни разу, но мой мозг всегда слушается слабых доводов, полагая, что они самые классные. Корректные. И вообще стоящие того.
Стоило ему, конечно, позвонить, что и сделал. Но... Абонент, не абонент, поэтому... Ладно! Сам виноват! Отправляю голосовое послание, соскребаюсь с пыльного дивана, ищу по барахлу, куда запрятал сувениры и иду на Голгофу свою, мириться. А то, честное слово, сойду с ума. Сначала он... Потом Брандон. Надо хоть один икс убрать из этого уравнения. Реально крыша к Кришне уже точно едет. Хотя и так мною никогда не отрицалась принадлежность к ненормальным мира сего. Решил пойти пешком, думая, что блядский сетар не поместится ни в одну из машин. Я ошибался, потому что для пути пешком этот... кхм... блядский сетар оказался еще менее пригодной конструкцией. Но кто упрямый? Джастин упрямый. Да и для ног ходить полезно.
На очередном повороте пил уже третью чашку кофе, стараясь хоть как-то "заесть" горечь сигарет, скуренных в количестве трех штук, почти одна за одной. Ай блин. Все равно учует. От волос несет, от одежды, от пальцев. К слову, мне не нравится этот район, где живет Донни. Слишком он напоминал мне разнообразные гетто Нью-Йорка. Дома маленькие, квартиры еще меньше, не развернешься, но Донни находил какое-то очарование во всем этом, поэтому не особенно осуждались его вкусы. Задницей чую, что в этот час он уже дома, а если нет, то дождусь. После последних перипетий, я сделал ключи от всех квартир своих "коллег". Считал, что сами виноваты, раз не открывают. Окидываю взглядом балконы, выискивая знакомое окно, но решил не делать, как обычно, форточка закрыта, а времена моей молодости с ползанием по окнам с гитарой за спиной уже кончились. Тем более, что за спиной не гитара, а.... блядский сетар. Иду, как белый человек по лестнице. Стучусь. Но... То ли стук был тихим, то ли шум какой... Никто не ответил. А ну и пес с ним, этикету я обучен, но вот с тактом у меня устойчивые проблемы. Предупреждены об этом все, быть сюрпризов не должно, поэтому спокойно звеню ключами, отпирая дурацкую дверь, шарахаю ей о стенку. Простите, извините, я не хотел. Набираю в грудь воздуха.
- Доброе утро, Вьетнам! Донни, я вернулся из своего увлекательного тура, подлечился, поздоровел, нихуя не загорел (это важно!). Так что с индусом меня не спутать. Ты дома или нет, скажи "да", если дома, даже если ты в ванной или уборной, меня это не смутит. Донни!
Он что-то молчит, иду искать. Шаг, другой, третий.
- Донни, я знаю, что ты увлекаешься индийской культурой, поэтому привез...
Я нашел его. Точнее... Нашел их. Донни был с какой-то женщиной... В явно пикантный момент. Вот тут что-то в моей груди лопнуло. Или оборвалось. Что-то слева. Сердце? Я не понимаю... Не понимаю... Почему... Так...
- .... сувениров...
Кажется, последнее слово получилось сдавленным и почти шепотом. Чувствую, что кровь отхлынула от моего лица, делая его белым, точно бумага. Ну точь-в-точь, как тогда, когда я падал глупой бабочкой с утеса Мохер. Губы сжались в линию, а зрачки значительно сузились в размере. Теперь плохо видел в полумраке квартиры. Одни цветовые пятна. Не могу. Не могу видеть эту полуголую бабу у него на коленях. Не могу! Что не так, что со мной происходит?! Давит, душит, бесит! Ревность? Какая, нахрен, ревность, мы не любовники, даже не рядом, так какого черта. Какого черта, я тебя спрашиваю, Джастин?!
Стаканчик с недопитым кофе разбился о мой кроссовок. Опять. Пора прекращать пить кофе. Это уже тысячный уроненный стаканчик по моим подсчетам. Черт возьми, теперь не получится просто взять и уйти. От чего же в голове шумит: "Убери от него руки, блядь! Он мой... Мой!".
- Извини, я звонил, не знал, что ты в... компании.
Которой ты заменил меня. Ты сделал так же, как он.
- Я сейчас вытру кофе и уйду. Занимайтесь тем, чем занимались. Я не помешаю.
Не могу контролировать голос. Зубы стиснуты, губы почти сжаты в линию. В каждом звуке слышится неприкрытая злоба.
Черт возьми.
Я бросаюсь прочь, в ванную, брякнув сувениры на пол, знаю точно, что тряпка там. Не могу найти. Злюсь еще сильнее. Ударяю кулаком по косяку. Костяшки отзываются мучительной болью. Включаю воду. Сую голову под ледяную струю. Не помогает.
Что, блять, происходит со мной... Что не так... Он не стал говорить, не стал ничего делать, не стал объясняться, потому что быстренько кого-то нашел. Интересно, как быстро? Через месяц? Неделю? День? Час?
Меня душит. Перед глазами все плывет. Не могу дышать, не могу взять тело под собственный контроль. Паника затапливает мозг, смешавшись в равной пропорции с гневом.
Что делать...

+2

4

Мои отношения с Оливией не заканчивались исключительно постелью, и встреть я ее чуть раньше на своем жизненном пути, кто знает, может быть я вновь обзавелся бы семьей.
С ней было поразительно хорошо и уютно, как только может быть уютно с женщиной, которая никуда не торопит, ничего не требует и находится рядом, потому что чувствует в этом такую же потребность, какую ощущал я. Наши отношения носят необязательный характер, но мне нравится быть с ней. Она привлекательна, очень образована и умна, она уже состоялась в жизни, с ней интересно даже просто молчать, не говоря уже о том, чем наедине могут заняться два свободных человека. Она дарила мне душевный покой и свою мягкую страстность, если это можно так назвать.
И нет, я не доказывал себе, после всего произошедшего между нами с Джастином, что я все еще могу. Я как и прежде люблю женщин и меня не тянет к мужчинам, но в моей жизни есть одно немаловажное исключение, которым я не хотел бы светить при всех. И дело не в том, что не поймут, а в другом - я еще и сам не способен принять это до конца.
Когда он уехал в свое странное паломничество по Индо-Китаю, я почувствовал некоторое облегчение, я расслабился после стольких недель напряжения и невозможности объясниться с ним. Да и нежелания, если честно. Только сшибаться лбом со стеной, если этот паршивец даже не смотрит на меня. "Не было ничего," - так и сквозит в его поведении, а тем временем, меж нами вырастает пропасть. Как мы будем ее преодолевать - понятия не имею. Зато окружающие заметили, что я стал спокойнее и, словно бы, изменился. И только матушка, с привычной ей проницательностью, поинтересовалась, не появилась ли у меня женщина. Я ответил, что она об этом узнает первой.
Так или иначе, но я все больше привязывался к этой женщине и даже готов был признать наши отношения, переменив из статус с неопределенного, на более четко обозначенный. В ней было все, чего мне не хватало в бывшей жене. Хотя, тут даже сравнение будет неуместным. Оливия - совершенно другая история, на которую я смотрел глазами человека, пережившего многое, повзрослевшего, обзаведшегося системой жизненных ценностей, с позиции которых и рассматривал ее, а не взглядом восторженного молодого балбеса, коим взирал в нашу первую встречу на Чарли.
Все было иначе...

Я снова тонул в неторопливых ласках, в новых поцелуях, позволяя своим рукам повторять мягкие изгибы ее тела. Та скудная одежда, что покрывала нас, больше призванная для того, чтобы дать взгляду отдохнуть от вида обнаженных тел и немного подстегнуть фантазию, скоро должна была вновь сиротливо опасть на пол. Я пробирался к ее коже, борясь с пуговицами, ласкал женские плечи, совершенно забываясь, слыша только тихие, подрагивающее дыхание. Ее грудь - полная и прекрасная - тяжело вздымалась, приковывая к себе мой жадный взгляд, будто прося уделить внимание и ей. Особенно ей. Больше внимания. Пожалуй, в этот момент даже канонада за окном не способна была бы отвлечь меня, однако есть тот, кому не обязательно брать в руки оружие.
Я не слышал, как отворилась дверь, я не слышал ничего, оглушенный, увлеченный... Но Оливия дрогнула в моих руках, испуганно замерла, и уйдя из под ласки, запахнула на себе рубашку, оборачиваясь к вошедшему.
Хуже сцены не придумаешь. Сижу весь из себя распаленный, с женщиной на коленях, что минутой ранее готова была отдаться мне (и не в первый раз), как на пороге появляется "законная супруга". Именно так я себя и чувствовал - застигнуты на измене неверным мужем. Хотелось провалиться сквозь диван, пол, сквозь перекрытия и грунт.  Поглубже. Лишь бы не видеть всю абсурдность этой ситуации, перестать быть ее участником.
Но откуда у него ключи? И когда он прилетел? Почему ничего не сказал, даже не предупредил? Что за дурацкая привычка не доверять телефонной связи?!
И что мне теперь с ним делать?
Он говорит, а  слышу совсем другое. Я слышу обиду и ревность, и горчащее на языке разочарование. Он растерян, сбит с толку, и, как мне кажется, вовсе не хочет уходить. Ждет, что я остановлю его? Чего он ждет?! Чего он, черт побери, хочет?
- Кто это? - шепотом произносит Лив, когда Джастин скрывается в ванной.
И что мне ей сказать?
На ее лице написано такое недоумение, что я теряюсь во фразах,  даже солгать не могу связно, потому что и лгать-то по сути не умею.
- Друг,  - тяжело вздыхаю, потираю переносицу. - Вернулся только что из путешествия.
Она понимающе кивает. Одному богу известно, что сейчас роится в ее голове, какие выводы она выстраивает из этой не слишком приятной ситуации, но вопросов больше не задает, за что я ей очень благодарен. Лив поднимается на ноги, давая мне возможность пойти и разобраться со всем. Я неловко целую ее в щеку и обещаю сделать это побыстрее. Она молчит, нежно улыбается.
Как же все это тяжело...

В ванной я появляюсь практически следом, запираю дверь на защелку, а звук льющейся воды надежно отгораживает нас от чужих ушей.
- Что ты творишь? Когда, мать твою, ты успел ключи сделать? - разрываю застоявшуюся тишину свистящим шепотом, хватая его за плечи и разворачивая к себе. - Для тебя понятия "частная собственность" и "личная жизнь" совсем ничего не значат?! Или они только для тебя существуют в отношении нас? Не кажется, что ты перегибаешь?!
Меня разрывает от возмущения и несправедливости, но говорить с Джастином - все равно, что пытаться говорить с избалованным ребенком, в испорченном характере которого мы все виноваты., и я в том числе. Мы все приложили руку к этому "растлению", позволяя ему вмешиваться в наши жизни слишком глубоко и бесцеремонно, в то время, когда стоило четко провести границы допустимого. Группа - семья, да. Я не порю, но ведь должно же оставаться за ее пределами что-то, куда нет доступа остальным. Все это понимали, но только Джастин плевать хотел на нормы и человеческие законы. Он живет по своим правилом, для него не существует закрыты дверей - он из вышибает лбом.
И я злюсь на него именно за то, что он не оставляет мне места для маневров. Приковал цепью к себе, привязал и раз в пятилетку дает погулять на длинной привязи, чтобы потом в момент, когда я ощутил свободу, дернуть назад к себе, обвиняя... В чем? В измене? Но ведь бред! Бред! Мы не любовники, никогда ими не были. Все слишком сложно и запутанно, и последний  инцидент только усугубил ситуацию. Быть может, так он мне мстил за прошлое. И если это так, то я усвоил урок. Разойдемся друзьями. Лучшими, как раньше.
Но что мне делать с ним сейчас? Мне плохо от одного его вида - несчастный, словно брошенный пес, подтеки воды на лице похожи на слезы, которые так и стоят в его злых и растерянных глазах.
- Донован...
В дверь тихонько поскреблись.
Мне пришлось отпереться и выглянуть к Оливии, которую я так некрасиво оставил одну.
Она была уже полностью одета и собрана, безупречно прекрасна. Если ей и было неловко, то она успешно не показывала этого и была на редкость спокойна.
- Я пойду.
- Но...
- Я мешаю, - с легким нажимом произнесла она и улыбнулась. - Позвони мне, ладно? Не провожай.
Ее мягкие губы коснулись мой щеки и она развернулась на выход, слишком самостоятельная, слишком независимая и гордая, чтобы позволить себе даже намеком показать, насколько сильно ее все это задело.
Я понял, что больше ее не увижу.
Вскоре в последний раз хлопнула входная дверь и мы остались втроем: я, Джастин и наши непонятные отношения.
- Ты никуда не уйдешь, пока мы обо всем не поговорим, - мой тон не предполагает пререканий на эту тему.
Остро хотелось закурить.

+2

5

Вода тугой струей лупит по голове, наотмашь, по затылку. Холодом обнимает лицо, стекает по шее, прогоняя по спине неприятные мурашки, почти агонию. Заливает глаза, которые опять не пойми чем застилает, слезами, кровью, эмоциями? Я сам в себе запутался, сам себя не понимаю. Вроде уже все для себя решил, вроде отпустил. Донован, в конце концов, не такой, как я. Он придерживается традиционных взглядов, у него была жена, есть сын. Зачем мне ломать ему жизнь? Незачем. Я пришел лишь только поговорить с ним, расставить все точки над всеми буквами, где уместно было бы это. А он. Он с женщиной. Я и раньше такое видел. Застигал чаще всего Дугласа. Но мне было все равно. А тут... Нет. Не все равно. Не могу. Все еще перед глазами мелькнувшая картинка оголенных женских плеч, линия бедра и его блядский стояк в штанах, который удивительно отчетливо успел отпечататься на сетчатке глаза. Черт. Жмурюсь, мотаю головой. Не могу. Не могу так. Надо взять себя в руки. Вдохнуть ровно. Выдохнуть, Вытереть чертов кофе и не мешать. Все кончено. Все точно кончено. Не хочу с ним говорить, решаю для себя. Никогда не повторю той глупости, которую сотворил ранее и дал сотворить ему в мае. Нет-нет-нет. Сую под воду бледные пальцы, ободрал я костяшки все-таки. Вода чуть-чуть порозовела. Крови мало. И то хорошо. Надо только посмотреть, чтоб на двери следов не осталось.
Черт возьми. Тяжело упираюсь руками в борт ванной, вытаскивая голову из-под воды. Не получается отвлекаться. Глаза щиплет. Руки дрожат, я чувствую, как ломаются ногти, впивающиеся в керамическое тело ванной. Не могу разогнуться. Глаза теперь жжет, застилает горячим. Черт возьми, да с чего я взял, что он будет ждать меня вообще?! Какие права у меня на него есть?! Никаких! Никаких, Джастин! Пора повзрослеть и перестать вмешиваться в имущественные пределы своих друзей и давать им шанс на личную жизнь. Надо, разогнуться, найти клятую тряпку и...
Додумать я не успеваю, за моей спиной вырастает Донован, резко хватая за плечи, разворачивая на сто восемьдесят градусов, громыхая своим голосом-шепотом, точно рокочущая, наполненная грозой туча. Для меня это точно был гром. Не знаю, как для остальных. В глазах моих отражается паника, прыгает, мечется за стеклом роговицы, пытается избежать встречи с чернотой радужки напротив. Я уже готов вместо хоть какие-то слов нырнуть под его рукой и выбежать из квартиры прочь, как делал не один раз, не два и даже не три. Но Донован захлопнул дверь, отрезая путь к свободе, щелкнула щеколда, как взведенный курок. Пячусь назад, цепляюсь опять за борт ванной, низко проседая на подломившихся ногах. Мне страшно, и я злюсь из-за того, что мне страшно. Скидываю с себя его руки, злобно скалюсь, стреляю огнем зрачка, стараясь мстительно пробить чужой череп.
- Я давно, блять, ключи сделал, у тебя память, как у рыбки золотой? И звонил тебе, прежде чем прийти! Ты сам виноват в том, что я тебя застал в столь пикантный момент. Я уже извинился, я сказал, что уйду! Отпусти! Не трогай меня!
Его пальцы делают мне больно, я снова ощущаю их на своей шее, нервно сглатываю. Не могу смотреть на него. Кошки скребутся, раздирают сердце на части и превращают в морскую пену. С чего бы это?! Не люблю я его, никогда не любил. Мое сердце сожрал и выплюнул Азазелло, а к Доновану я ничего такого не чувствовал... Почему же мне, блять, так невыносимо больно сейчас, а? Почему душу ядом разъедает ревность, хотя какое мое право ревновать? Почему? Я не хочу все это чувствовать, хочу освободиться... Сейчас же. Зажимаю уши руками, жмурю глаза. Вода льется с мокрых волос, течет за шиворот, заставляет мурашки бежать до самых колен, неприятные, холодные.
- Выпусти меня. Выпусти сейчас же. Я уйду и никогда не приду.
Закручивание гаек семейного скандала прервала его женщина, робко постучав. Донни отвлекся. За этот момент я все же успел подцепить полотенце и промокнуть волосы. Не сильно помогло, если честно. Все равно холодно. Хлопнула входная дверь. Пассия ушла, унеся с собой мои шансы на внеочередной побег. Если бы осталась, было бы проще. Хоть бы скандал закатила, так нет. Оставила меня один на один с Донни. Вот только разница в том, что сейчас мой визави... Трезвый, блять, как стеклышко. Ни на что не свалить, ни списать, ни обмануть. Вот я попал. А все его чертов выключенный телефон.
Злюсь еще сильнее, вжимаю голову в плечи.
- Нет, я уйду. Нам не о чем говорить. Если бы ты держал телефон свой включенным, ничего бы этого не было! Я уже, кажется. дал тебе обещание. Я никогда... Слышишь?! - он с нажимом повторяет это страшное слово. - Никогда не приду! Строй свою жизнь так, как тебе угодно. Ты верно подметил, ты имеешь на это все права. Мы пару раз совершили ошибки, да. Ты один раз сказал "ничего не было", я смирился с этим. Второй раз я не захотел это слышать и ушел. О чем нам говорить, Донован? Не о чем! НЕ О ЧЕМ!
Слеза пересекла щеку, смешиваясь в водой из-под крана, еще не высохшей на моем лихорадочно горящем от гнева лице. Кулаки врезаются в сильную грудь напротив. Еще раз. И еще раз. Кажется, я закричал. Он загораживает мне путь. Не дает уйти. Толкаю его ладонями.
- Да пошел ты! Выпусти меня! Уйди с дороги!
Болт хотел я класть на этот его приказной тон, с которым он любезно уведомил о том, что возражения не принимаются. Ох, еще как я возражал! Не заставит. Только если привяжет к стулу. И даже тогда буду орать, ибо нефиг. Сам сделал рожу кирпичом, не понял, что я боюсь этих его "не было ничего", а теперь еще и я виноват опять. Вот хренушки! Мне хватало вечной виноватости у Азазелло, второй раз не подпишусь. Моя микроскопическая ярость над земной твердью стихла, сил все же было не очень много, сколько я тащил этот блядский сетар. Творю последний нехитрый маневр, ныряя под его рукой и пулей вылетая в коридор. До двери недалеко, думаю, что успею.
Но... Видимо, у мироздания тоже было свое мнение на этот счет, потому как невесть каким образом пол в квартире ставит мне подножку. Я падаю прямо у самой двери, больно приложившись ребрами и локтями. Не успею встать, поэтому сжимаюсь в комок и обнимаю плечи, жмурю глаза.
Не хочу ничего... Отпусти меня...

+2

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
… А еще мне хочется опустить руки.
Порой даже мне не хватает сил бороться с ним. С этим упрямым, упертым, твердолобым… Хочется опустить руки и сказать «ну его… пусть делает, что хочет, пусть катится…» Хочу и не могу, и продолжаю бодаться с Джастином лбами, превозмогая усталость, крепче давя на внутренний стопор, не даю воли малодушным желаниям, прекрасно понимая, что если отпущу узды этой упряжки, она сиганет в пропасть.
И все же иногда усталость побеждает. Сейчас я слишком запутался в нас, в наших дурацких отношениях, устоявшееся течение которых мы сами же разрушили. Но если ему от этого легче, то пусть виноватым буду я. Сам виноват: женщину привел, трубку не брал, слишком расслабился, забыв о том, что Джастин любит являться без предупреждения, будто сама нелегкая его в спину толкает, стараясь, чтобы он успел к самому сочному моменту, пусть даже тот и не был предназначен для его глаз. И вот я злюсь на него, а попутно и на себя, пытаясь ухватиться за то, что в данным момент времени менее существенно и хоть как-то оттянет неизбежные разборки.
На миг я все же выпускаю его из своих медвежьих объятий и ему удается ускользнуть. В пору самому взвыть от безысходности, но я сцепляю зубы, брызгаю в лицо холодной кодой и отираюсь рукой.
Нет, дружище. Не так быстро. Мы вдвое заварили эту кашу и нам ее предстоит расхлебывать, и от очередного твоего побега ничего не изменится. Ничего не закончится. Я же вижу, как тебе плохо, как больно, в этот раз уже из-за меня. И если раньше я не мог ничего сделать, лишь смотреть, как ты губишь себя из-за того, кто плевал на тебя и втаптывал в грязь, то в этот раз я не собираюсь все пускать на самотек.
Я нахожу его в коридоре, растянувшегося на полу, с тонкой лужицей недавно разлитого кофе, затекшей ему под грудь. Как ребенок, честное слово. Разве что не плачет от того, кто расквасил нос, забыв про недавнюю обиду. Это напоминает мне поведение Илая в раннем детстве, видимо, он натренировал мое терпение к подобным выходкам, или это Джастин приучил меня к ним, в любом случае такие вещи я воспринимал со стоически спокойствием. Как и сына раньше, я поднял Джастина с пола, взвалил на плечо и отбуксировал в спальню. На кровать усадил, дверь закрыл, осмотрел пятно на одежде. Точно, как маленький…
И лицо такое же обиженное, злое, разве что выпяченной губы не хватает, призванной выразить презрение ко всему сущему.
- Прекрати истерику, - сухо обрываю очередную его попытку начать биться в неуправляемом припадке, сдобренном требованиями свободы и независимости. – Я сказал, нам надо поговорить. Обо всем.
Я принес ему чистое полотенце и положил на край кровати. Поближе подтянул к себе стул, устроившись напротив моего… Друга? Любовника? пусть даже в полной мере это слово к нам и не применимо… Джастина. Моего Джастина, со всеми его закидонами, с которым сложнее, чем с бушующим от гормонов подростком, сложнее чем с избалованным вниманием и вседозволенностью ребенком, сложнее чем с любым из самых страшных диктаторов.
С ним никогда не было просто. И даже в день нашей первой встречи, еще толком ничего о нем не зная, кроме того, что этот парень безумен от рождения – хорошо это или плохо я не ведаю и по сей день –, уже тогда я предполагал, что моя жизнь больше никогда не войдет в привычную спокойную колею, пока он рядом, пока дышит, пока бьется это неукротимое, насквозь израненное сердце. И я захотел быть для него той невидимой опорой, которая всегда будет рядом.
Мне стоило сил собраться с мыслями и подобрать слова, чтобы наконец разрушить напряженное молчание.
- Прости. Я не должен был говорить этого. Тогда я струсил, поэтому предпочел отделаться от случившегося этой идиотской фразой, хотя и должен был поступить иначе. И да, я врал, что ничего не помню. Все я помнил прекрасно – и от этого мне было не легче. Тогда я бы все отдал за то, чтобы этой глупости не происходило никогда, потому что… Потому.
Вздохнув потираю голову ладонями, слишком интенсивно, чувствуя, как от трения горячеет под ладонями. Из груди против воли рвется страдальческий стон. Все же, я не умею жонглировать словами, а такие разговоры для меня были всегда самой сложной частью взаимоотношений. Вот и выходит, что язык еле ворочается во рту, а слова наружу выходят сплошь угловатые, шершавые.
- В этот раз ты предпочел сделать то же самое. Поделом мне…. Но так больше нельзя, понимаешь? Я так больше не могу.
Я, и правда, больше не могу. Мне нужна ясность. Четко выверенный, взвешенный ответ, иначе так недолго рехнуться, не зная в какую сторону метаться.
Правда в том, что я не могу сделать вид, что ничего не происходит, и поведение Джастина сегодня тому лишнее доказательство, а значит придется сесть и разобраться во всем, как взрослые люди.  Хотя бы попытаться.
Но больше всего я боюсь, что он действительно уйдет и больше не вернется.
- Я не знаю, что со мной происходит, - в который раз я расписываюсь перед ним в своей беспомощности, но, может быть, он сегодня увидит, что мне действительно трудно. Не только ему. Не он один окончательно запутался в тех чувствах, которых вроде и не должно было бы быть.
С ним трудно, и без него – тоже. В какой-то момент я даже думал как и Бран - уйти из группы, но слишком четко понимал, что то попросту убьет Джастина, да и я сам не смогу так просто расстаться - нет, не с нашим детищем - с ним самим.
Знаешь, когда ты лежал в больнице, со всеми этими трубками и датчиками, я боялся, что потеряю тебя навсегда.  Слишком привязался к тебе… И я не был настолько пьян, как могло бы показаться, но все что я сказал тебе в тот день -  я не возьму своих слов назад. У тебя есть я, и всегда буду. И я хочу быть рядом, как бы ты меня не отталкивал.
И опять все не то. Все какими-то окольными тропами хожу, на что-то намекаю, потому что духа не хватает сказать прямо. Я с собой-то примириться не могу, не говоря уже о том, чтобы донести до Джастина, что он мне нужен. Что в нем я нуждаюсь как в почве под ногами с тех самых пор, как он ворвался в мою жизнь. Наша связь прочнее, чем кажется на первый взгляд.
Мне не достает слов, чтобы выразить свои чувства, да и не умел я этого никогда. Всю жизнь прямой и бесхитростный как палка, я не сталкивался с подобными терзаниями. Если полюбил, то женился сразу и не задумываясь. Проблемы с семьей разрубил одним ударом, будучи уверен в том, что поступаю правильно, а интересах крохотного сына, который не должен был видеть мать в таком состоянии. А что я должен сделать тут? Мне трудно взглянуть на Джастина иначе, чем на друга, но при этом я спал с ним. И я солгу, если скажу, что мне было противно и вообще я был пьян и не сознавал, что делал.  пытался абстрагироваться от его образа, завязав новые отношения с женщиной, в надежде, что это поможет мне. но так и не смог вытравить из своей памяти образы связанные с ним. Чтобы я ни делал, мой мир давно и прочно вращается вокруг него.
- Черт побери, Джес! А знаешь, после того первого раза, я думал, что смогу удавить любого, с кем трахался после. Думал, Уиллу морду набью... - понесло меня хуже, чем спьяну. Хмыкаю невесело, опускаю голову на руки, - Да и не только ему. Если бы я мог, я бы лично руками разорвал того, из-за кого ты получил пулю. Я пытался себя успокаивать тем, что я люблю тебя как друга, как брата. Что ты дорог мне, как часть моей семьи, в которую ты давно и безоговорочно вошел. Я был готов признаться в чем угодно, только не в том, что я... Джес, я женщин люблю, всегда любил... Но тут ты во мне что-то надломил... А теперь из меня душу вынимаешь. Что мне с тобой делать, Джес? Да и с собой тоже...

+2

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Можно подумать, будто я действительно плаксивый. Ничего подобного, вашу мать. Я никогда не развешивал сопли абажуром и не размазывал слезы по паркету. Но последние годы видимо переполнили чашку (или котел, с какой стороны на это безобразие посмотреть) терпения или силы духа (хрен знает, я не впадаю в психоанализ и не живу по всяким вашим Фрейдам), вынуждая меня реветь, точно девчонке, по всякому мелкому поводу, будь оно неладно. Хотя сейчас… На той единственной слезе, которую я не смог удержать в себе в этой злополучной ванной, все желание плакать разбилось о неукротимую бессильную злобу. Я не знаю, что хочу. Загрызть его, наверное. У меня иногда возникало стойкое чувство, что Донни тупой, как валенок: ничего не понимает и не хочет понимать. Хотя тут уже мне приходится бить себя же подсвечником по голове, потому что понимаю, что ничерташеньки восприятие не справедливо. Нет, меня откровенно бесила забывчивость Донни. Он знал, что я располагаю ключами от всех квартир, а если нет, то это скорее нонсенс, чем что-либо нормальное. Он почему-то легко отпускает из памяти момент, что если телефон выключен, то моей заднице обязательно надо проверить, жив человек или нет. А так же излюбленное: я прихожу без приглашения, потому что повторно мне его делать не надо. Я же не самый культурный человек (к пущему огорчению моей дорогой мамы) или не_человек,  один из сказочных тварей: один раз пригласил и не выгонишь. Блин. И потом я же виноват, что являюсь самим собой.
Блин еще раз.
Все равно у меня стойкое ощущение, что все кончено, хотя… что такое это «все» не совсем понятно. Я надеялся на что-то? Наивный дурак. Глупец. Идиот. Между нами априори ничего не может быть, у меня больше шансов было с собственным дядей, как это бы смешно ни звучало. Да, к тому же я был на сто процентов уверен, что нам не о чем разговаривать, потому что вроде все понятно, все ясно, точки над «и», если и не были расставлены буквально, то фигурально точно. А, может быть, просто я все для себя сам решил. Пофиг. Надо встать с пола, я уже мерзко провонял пылью, железом и кофе. Лежать свернувшимся ежиком, конечно здорово и классно, но как-то бесполезно. Донни сейчас придет через два с половиной мгновения и снова начнется этот ультра-угрожающий-супер-серьезный разговор, от которого меня начнет тошнить и хотеться солененького, а еще двинуть ему по носу со всей дури и выпрыгнуть в окно. Ненавижу все эти «серьезные разговоры», мне их хватило. Я ведь сам пытался их вести, а в итоге что? Пшик и какая-то вязкая пустота прямо по центру тела, где по идее линия симметрии проходит. Надо уходить. Разлегся тут.
Но не успел я принять упор лежа и открыть глаза, как пол резко умчался куда-то вниз вместе с ощущением гравитации под ручку. Я сразу делаюсь, как котик в невесомости, дергаюсь всеми конечностями, опять начал орать что-то типа «отпустите, спасите, убивают!!!». Ну, пф, я же обещал, что приказным категоричным тоном меня не заткнуть вообще. Потому что чтооооо? Хер свой я клал на этот ваш приказной тон.
- Блять, что ты делаешь?! Отпусти меня сейчас же! Нахуй иди, Донни! Отпусти, я сказал!
Бам, бам, бам по чужой спине костлявыми кулаками. Кровать пружинит подо мной, куда меня скинули точно мешок с картошкой. Дверь закрывается, как клетка, отразив на дне моего зрачка коридор с несчастной дверью, до которой я так и не смог добежать. Всего какого-то метра не хватило, в самом деле. А теперь даже если захочешь рвануть – не сможешь, поэтому теперь взгляд кузнечиком перепрыгивает в сторону окна. Падать высоко. Наверняка – больно. Но что угодно, лишь бы не ловить черную дыру глаз напротив, которая может тянуть в себя все, в том числе и мой гнев, с которым я не горю желанием расставаться. Вообще. То есть, совсем.
Донни приказывает мне прекратить истерику, а у меня ее уже и нет. Только клубящееся зло и мрак под тонкой кожей, смесь, разрывающая грудную клетку и стремящаяся утопить под этой липкой, вязкой гадостью все, к чему сможет прикоснуться. Я смотрю в окно. Ловлю в отражении небо, облака, соседние здания, движение занавесок на окне, замерший от напряжения воздух. Кручу кольцо вокруг пальца, лицевые мышцы расслабленны. Мне. Все. Равно.
- Я считаю, что нам не о чем говорить, Донован. Разве нет?
Иногда мне кажется, что если доживу, то я стану точь-в-точь мой дядя. Хладнокровным гадом, обладающим на удивление ничего не выражающим лицом, на котором мышцы будто бы парализованы анестезией навсегда. Я все еще избегаю смотреть на Донни, предпочитая его лицу окно, не моргаю, слушаю чужое дыхание и то, как шевелятся мозги под черепной крышкой напротив. Правда от полотенца не отказываюсь, накидывая его на мокрую, после воды из-под крана, голову и подсушивая крысиные хвостики прядей волос.
Действительно. О чем нам говорить? О том, какими глупцами мы пару раз были? Обсудить, что никто ничего знать не должен? Что ничего не было? Или «что делать и кто виноват»? Я полагаю, что это излишне, честно говоря. Все равно все останется так, как есть. Я – не его. Он – не мой. Что драму разводить? В конце концов, я успокоюсь, отпущу его на все четыре (или более) стороны, забуду свои нервные потрясения, найду себе новых. Подумаешь, пустяки какие. Хотя где-то глубоко в душе известно было, что все эти мысли – пустая бравада.
Удар сердца под ребра – секунда. Второй – еще одна. Третий. Молчание завязывалось в тугой узел, где-то внизу живота, действовало на нервы и мешало расслабить плечи. Задница сигналила готовиться вообще к драке. Черт возьми. Упираюсь руками в колени. Как же я устал от всего этого дерьма. Ну и о чем он хочет поговорить? Я-то не хочу. Сколько еще он молчать собирается?
Ан, нет.
Недолго.
- Это твой был выбор, что поделать. – плечи дернулись в ужасно безразличном выражении. – Ты струсил, я струсил. – говорю так, словно это не я несколько мгновений назад обвинял его в боли, которую Донован причинил мне этой самой неосторожной фразой. Меня раздражает мой же собственный тон, горло давит спертостью дыхания. Не могу никак разжаться и прекратить изображать тугой комок невесть чего. Стон Донована ездит по моим ушам, заставляет дернуться и подобрать ноги (как есть, в кроссовках, на чистую постель) к груди.
- Что нельзя? Что не можешь?
Строю из себя идиота. Так проще. Так легче. Я уже доигрался с собственными выводами. Реально. Страдания страданиями, и как бы мне ни было жалко Донни, решаю для себя – пусть мучается. Пусть говорит, раз он так к этому стремится, а я послушаю его домыслы. Я ведь… Действительно устал. Так же, как и он. Устал от загадок, недомолвок. Он трахает меня, а потом нет, ничего не было, заводит себе бабу. Тихое злое шипение вырывается сквозь зубы.
Подонок, черт возьми.
- Ты всегда ничего не знаешь, Донни. Ты всегда рассказываешь мне одну и ту же фразу, что ты не знаешь, что происходит. Скажи, ты этой своей упорхнувшей барышне (и ей чертовски повезло, я тоже так сделать хотел, между прочим!) то же самое говорил? Что ничего не знаешь? Потом перепихон и снова «ой, дорогая, я ничего не знаю»?. Все ты знаешь. Просто врешь. Мне или себе. Если мне, то я пошел. Если себе, то разбирайся в себе.
Меня начинает нести, я всегда знаю, когда меня несет, но никогда не закусывал удила, позволяя эмоциям клокотать в крови. Пусть клокочет. Пусть разливается яд, заставляя вянуть цветочки на расстоянии тысячи миль в диаметре.
Я тоже помню, как лежал в трубках и датчиках. Помню, как выдергивал их из себя из едва ли не вместе с жилами и душой. Помню, как убегал, бился о стены больницы и звал-звал-звал… Помню иголки, раз за разом втыкающиеся мне под кожу, вливающие мне транквилизаторы. Наверное, тогда я окончательно сошел с ума, галлюцинации стали появляться чаще. Но все мелочи, как мне казалось. Я никогда не обращал внимания на свое блядское здоровье. А еще, как назло, помню все сны, которые тогда видел, и что смерть тогда казалось лучшим из всего, что могло случиться в принципе. Замечательно, да? Незачем мне напоминать об этом с таким завидным постоянством. Обнимаю руками свои плечи. Вздыхаю.
- Тем не менее, Донни… Отталкиваешь ты меня сам. Всеми возможными способами. Такого разнообразия даже он не исповедовал. А я подбираю твой импульс и делаю вывод: ты меня боишься. – взгляд желтых глаз переползает все же на лицо моего визави, тонет в черноте напротив, путается, погибает. – Я понимаю, что ненормальный, Донни. Но ненормальные умные. И я тоже, мать твою, умный, каким бы идиотом я ни прикидывался. Ты меня оттолкнул тогда. Я ушел. А теперь ты чего-то от меня хочешь.
Конечно, Донован говорил не то, что хотел, я это ясно понимаю. Но и ваш покорный слуга тоже не пророчица Кассандра, читать мысли и междустрочные намеки тоже не умею, хотя здесь они простые, как ложка. Но нет уж. Пусть говорит, пусть наизнанку выворачивается. Хотя уже, честно говоря, тошнит от всего этого давящего ожидания. Нет, не хочу ему помогать. Это его болото, его моральная дилемма. Моя помощь тут будет равна топору палача над головой. Сделаю только хуже, только больнее. А если подтолкну к неверным выводам, то внезапно ставший очень хрупким мост между нами просто обвалится в пропасть, унеся за собой все счастливые моменты, которые у нас были. Дружбу. Прогулки. Мои вальпургиевы прыжки вокруг костра, под его смех, пиво на крыше особняка дяди, первая разбитая в припадках чувств гитара… Все-все рухнет. Оно уже рушится. Не помогу, не спасу, не подберу за него слов… Нет.
Ах, какой же я злой…
- Почему это? Ты ревнуешь, что ли?
Вот тут я даже удивился, подавился воздухом, и напускное безразличие куда-то мигом убежало, разом сделал лицо пластичной картинкой-калейдоскопом, по которому подряд пробегают удивление, смятение, злость, печаль, снова удивление, интерес, издевка и так далее.
- Зачем кому-то бить что-либо, если ты любишь как «друга-брата» и мои личные отношения тогда тебя не касаются вообще, Донни.
Вздыхаю. Повисла очередная тягостная пауза, я понимаю, что в этой очередности реплик наступает мой звездный час, мое соло, мой шекспировский монолог. Чем я могу ему помочь? Ничем, я это точно знаю. Подталкивать к выбору «моего» пути я не хочу. Я вообще не агитатор «голубой любви», если честно. Воспринимаю это как… Нет, не болезнь, но то, что распространять не стоит. Вот так, да. Еще раз вздыхаю, опускаю ноги на пол, тру полотенцем затылок, взъерошивая волосы и превращая их в птичье гнездо. Поднимаюсь на ноги, шагаю к окну. Разрубить узел? Прыгнуть в окно и облегчить всем эти «муки творчества»? Забить гвоздь в крышку гроба и никогда не вспоминать? Прижимаюсь лбом к стеклу, чувствуя пристальный взгляд Донована, сверливший мою спину точно между лопаток. Мокрая от кофе футболка липнет к груди. Бесит. Стаскиваю материю через голову, обнажая черный щит, выбитый на контрастно белой, почти прозрачной коже. Пальцы тянутся к ручке, белой, пластиковой, гладкой. Распахиваю окно настежь, ловя лицом потоки теплого августовского воздуха. Раскрываю руки крестом, вдыхаю… И упираюсь ладонями в подоконник, будто группируясь, но на самом деле…
Я не собираюсь убегать.
В голове играет мелодия ля-минор…
Надо выжить в этой схватке, так ведь? Я поворачиваюсь спиной к своей свободе и подставляю ее солнцу.
- Если ты ждешь, что я помогу тебе решить все твои проблемы, то ты глубоко заблуждаешься, родной. Я не помогу, я не могу в этом тебе помочь. Ты любишь женщин. Поэтому тебя никогда и ни к чему не собирался и не собираюсь принуждать. Ты тоже во мне что-то сломал… С тобой… Лучше, чем без тебя. Правда. Я… Я… Понимаешь. Я его люблю. Люблю и ненавижу. От этого чувства очень трудно избавиться.– в моем голосе появилось зеркало, отражающее страдание моего дорогого друга. – Ты тоже во мне что-то ломаешь. Ломаешь больно. Со мной ничего делать больше не надо. Все уже сделано.
Я отталкиваюсь от подоконника, три шага, я уже рядом с ним. Веду линию пальцами вдоль его спины.
- Мы… Мы можем только попробовать. И больше ничего.
Убираю руку, три шага назад.
К двери.
- Или я уйду, займусь своими делами, а ты своими. Пойдешь своей правильной дорогой, к какой ты привык. А я... Я справлюсь сам.

+1

8

Может, он прав. Настолько прав, что мне не хочется в это верить. Его злость, обличенная в слова, его усталость, его правда - они льются струей холодной воды мне на темечко, от чего в голове зарождается тяжелый, чугунный гул, бьют по мне молотом, вколачивают истину против воли.
Или же я снова обманываю себя, поддавшись странным, новым чувствам, приняв их за то, чем они не являются, и в этом случае нам действительно стоит прекратить этот бессмысленный разговор, который и начинать-то не стоило, и вернуться каждый к своему, к нашим прежним отношениям, окончательно поставив запрет на нахождение в одной постели. не нужно его отпустить сейчас, чтобы не изводить и себя, и его бесплодным ожиданием невозможного. Да он и сам стремится уйти, но я никак не могу принять решение. Я - рохля, размазня, как угодно назовите, но у меня смелости не хватает дать ответ на простой вопрос о том, какой дальше будет наша жизнь. Мне стоит лишь промолчать или выдавить из себя короткое "уходи", чтобы навсегда разбить эту связь, и я уверен, Джастин первым будет строго блюсти дистанцию. А подталкивает меня к этому лишь то, что он до сих пор любит того, другого, а это для меня как ножом по сердцу. Хотя, какое мое право?
И можно ли назвать любовью то, что я ощущаю к нему? Примет ли он это слишком уж громкое признание от меня или же разозлится еще больше, и будет ли сказанное той выверенной правдой, в значении которой нельзя будет усомниться. Я ни в чем не могу быть уверен сейчас, я не могу определиться что мне нужно, выбор кажется слишком не очевидным, сложным, влекущим за собой многие последствия, с какой стороны к нему не подступись.
Он прав: я боюсь его, но себя боюсь больше. Боюсь, что не выдюжив этой новой для себя жизни в совершенно непривычном качестве, я сломлю его окончательно, и это будет даже хуже, чем сказать, что "ничего не было".
Мне, определенно, нужно время. Другой вопрос - сколько. Станет ли он ждать, если процесс осмысления затянется, и не буду ли я сам сдвигать на потом время вынесение вердикта. Так чего же я хочу? Удержать на себе его мимолетное прикосновение, снова пообещать, что все будет хорошо. Уберечь, удержать...
Он прав, мы можем только попробовать, посмотреть получится или нет у нас развить наши запутанные отношения в нечто большее, перестав друг друга мучить. И если не выйдет - так мы хотя бы пытались, а не бросили все как есть. Я открыл было рот, чтобы выдать все, что накипело, разразиться точно такой же обвинительной речью, как только что сделал Джастин, ткнуть его в его же собственное незнание и попросить, нет - потребовать, разобраться в себе, но промолчал. Не хочу больше ненароком или же специально ковыряться в его душевных ранах, не хочу вздымать воспоминания о человеке давно гниющем в земле. Ничего не хочу, только надеюсь, что Джес сам к себе применит то, в чем только что упрекал меня. Даже если мы попробуем, я не хочу, чтобы этот призрак висел между нами, отравляя жизни обоим. Бороться с ним в одиночку, в то время как Джастин с завидной периодичностью предается распаду. Я мог бы многое высказать ему сейчас, но предпочел промолчать, а не нагнетать ситуацию. Джес только в очередной раз вызверится, огрызнется, мол не мое это дело. Ничем это не поможет. Так что ему и самому не мешало бы поразмыслить.
Как бы там ни было, но я хотя бы честно признаюсь, что ни черта не понимаю и затрудняюсь с однозначным ответом, который от меня требуют прямо сейчас. В то время как он - точь-в-точь собака на сене.
- Мне нужно время, чтобы подумать, - наконец произношу и слышу, как он уходит.- И тебе тоже.
Нам нужно время.

Не знаю, сколько дней прошло, я не считал.
По ощущениям, я выпал из реальности, замкнувшись в самом себе. Я так и не позвонил Оливии, решив, что это ни к чему, и она, умница, все поняла и без моих блеющих объяснений.
Все в доме осталось так же после ухода Джастина, как и было. Лужа от кофе на полу превратилась в липкое пятно, в котором завязала пыль, четко обозначенная седым ореолом по краю. Постель, всклокоченная и несвежая оставалась принципиально пустой - я перебрался на диван в гостиной. В кухне покрывался плесенью недоеденный компот и несколько пустых контейнеров из-под еды, которую привозили курьеры. Пепельница возле дивана ощетинилась окурками, под ней натекла лужа от виски, недопитая бутылка и задохнувшийся стакан стояли тут же, рядом. По комнате витал густой смог, за короткое время успевший пропитать запахом табака все поверхности и даже, кажется, въесться в дерево и полировку.
Нет, правда, не одному же Грэндаллу в запои уходить. Мне иногда тоже хочется. Те более, что сейчас я, как никогда ощущал всю несостоятельность и раздробленность собственной жизни. И так и эдак вертя все сказанное в тот день, препарируя каждое слово и дотошно рассматривая собственные чувства в увеличительное стекло, я понимал, что действительно пропал.  Мне тяжело признаться, что я действительно хочу быть с ним, мне страшно становится от того, что я совершенно не понимаю, как это должно быть; меня прохватывает озноб, стоит только подумать о том, что на это скажут друзья и родные. Но еще больше меня пугает то, что у нас все же может не срастись, и тогда всю оставшуюся жизнь наши отношения будут отравлены неловкостью, с которой смотрят друг на друга бывшие любовники, решившие расстаться друзьями. 
И это лишь малая часть того ада, в который я добровольно себя погрузил, решив, что имею потребность во времени для обдумывания. На кой хрен я это сказал? Испугался, вот на кой.  Испугался, что придется решать в один момент, но даже если бы я это сделал, что бы изменилось? Нет, гром бы не грянул, земная твердь не пошла бы трещинами, вселенная бы не раскололась, а жизнь бы не сменила направление. Ничего бы не поменялось кардинально, зато в наших запутанных отношениях наступила бы ясность. Вот только...
День ото дня сомнения все больше меня гложут, лишая сна и подобия покоя. Я перестал различать день и ночь - за накрытый шторами все равно не различить встает ли над городом солнце или заходит, на и не имеет это ровным счетом никакого значения.
Телефон давно разрядился и валялся теперь бесполезным куском пластика где-то в квартире (я так его и не нашел), да и звонить-то мне особо некому. Я не хотел никого видеть и ничего знать, я решал свою судьбу, пожалуй, слишком серьезно подойдя к этому вопросу. В этом полубреду-полужизни я успел написать пару песен, вложив в них вывернутое на изнанку собственное сознание - получилось нечто для меня нетипичное, полное смутных образов и мрачных красок, - и до лучших времен бросил их в стол. Примерно в то же время облюбовал подаренным Джесом ситар, ненадолго находя в его звучание успокоение.
Все могло бы длиться и дальше, пока я не пересек бы ту самую точку, после которой становится все равно, но в короткие моменты дремы передо мной вставало лицо Джастина, а гамма выражений на нем стремительно рисовала весь тот непростой день, и другие дни до него, и ночи, когда мы были вместе. Не сознавая реальности, я пытался схватить призрак рукой, но видение истаивало и пропадало. Я продолжал тянуться к нему всем своим существом, я не хотел отпускать его, не хотел снова оставаться в стороне и смотреть. Он был нужен мне, надеюсь, что и я нужен ему.
Пора было прекратить расхолаживать себя, выбраться из этой придуманной тоски, поэтому я принял душ, более-менее привел себя в порядок и выкинул все, что в последнее время отравляло мой разум. Я распахнул настежь окна, впуская в эти стены душное предчувствие грозы, я вдохнул его полной грудью и захмелел. Свинцовое небо глянуло на меня налитым фиолетом глазом и недовольно зарокотало. Еще тихо, но вскоре этот звук будет штопором буравить уши всех и каждого жителя города. На Нью-Йорк надвигалась гроза.

Скажу честно, я всегда не любил приходить в этот дом. Мне казалось, что в этих стенах, словно в склепе, Джастин сознательно хоронит себя среди живших призраков прошлого. Он сам их тревожит, упорно призывает в наш мир и растворяется среди них, с каким-то непонятным мне болезненным упоением хранит этот громадный кусок своего прошлого, не желая расставаться с ним.
Когда он только выписался из больницы, идея поселиться в доме бывшего вызвала у меня недоумение, но доказывать Грэндаллу, что это не самая лучшая идея - да и вообще что-либо доказывать ему - что о стену горох. Он сделал так, как хотел, а у меня же к этому месту выработалась стойкая неприязнь. И, признаюсь, только войдя сюда, я уже усомнился в том, а стоит ли делать то, что я решил. Смогу ли я это перебороть, и захочет ли бороться в прошлым сам Джастин. Он все еще любит того подонка. Страдает и все равно любит, и, как мне кажется, не очень-то и хочет что-либо менять. Впрочем, это могут быть лишь мои домыслы.
- Джес, ты дома?
Даже запах здесь режет мне ноздри. Все настолько чужое, что я кажется физически ощущаю здесь присутствие не только растворенной в атмосфере сущности Джастина, но нечто иное, чуждое мне, что вряд ли примет мое присутствие в этих стенах.
С громким воплем под ноги мне кидается черный кот, которого, я, видимо, спугнул. Но на призыв больше никто не откликнулся. Дверь легкомысленно не заперта, внутри тишина и мрак, невнятные шорохи. Мне кажется, я со своими душевными излияниями совершенно не вовремя, по крайней мере, меня точно не ждут, а позвонить и предупредить я не удосужился. Зажигая в прихожей свет, пытаюсь заглянуть в комнату, в то выхваченное светом пятно, что открывается моему взору. Здесь порядка не больше, чем в моем обиталище, но хозяина я по-прежнему не вижу. Может и нет его здесь. Тогда почему не заперто?
- Джес, это я, Донован, - зову его, хотя может и не стоило. Ничто не мешает мне развернуться и уйти, но я больше не могу есть себя поедом, мне надоела эта неопределенность. Мне надоело притворяться, что ничего не было.
Все было. И я хочу, чтобы оно продолжалось.
Искать его в этой большой (в сравнении с моей и вовсе гигантской квартирой) - то еще занятие. Или же Джес нарочно прячется, поняв, кто решил его навестить.
Надеюсь, он меня все же услышит.
Мне нужно с тобой поговорить. Нет, не так. Я должен сказать тебе, Джес... Должен, - останавливаюсь у подножия лестницы, вскидывая глаза на второй этаж, в надежде обнаружить там признаки жизни. - Ты нужен мне, Джастин. Не как друг... Нет, как друг ты мне тоже нужен, но я о другом, - я не репетировал, пришел сюда ведомый одним лишь импульсом, поэтому слова такие деревянные и шершавые. - Если то, что ты сказал мне тогда, еще в силе, то я хочу попробовать. С тобой. Если ты хочешь этого.

+1


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Denial ‡эпизод