http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/53886.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/31962.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Маргарет · Медея

На Манхэттене: январь 2018 года.

Температура от -13°C до +2°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » и в огне не сгорит, и в воде не утонет. ‡эпизод


и в огне не сгорит, и в воде не утонет. ‡эпизод

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://i93.fastpic.ru/big/2017/1015/82/9b919bb67efa9ba192aca9819044e082.gif
http://i93.fastpic.ru/big/2017/1015/52/e31472dc0e4347f0b0da1fc99765ee52.gif
Андерс и Фредерик
Нью-Йорк
осень
2017

Отредактировано Anders Gray (15.10.2017 14:29:13)

+1

2

Sixx: A.M. – Belly of the Beast
Пролив грязно всплескивал, порой овевая морозным воздухом, за его свинцовыми водами оставался остров – и снова ощущение стороннего, чего-то затихшего – неподвижной иглой разрезал небо Эмпайр-стейт-билдинг, на дальнем мосту избегали заходящих лучей окна автомобилей. Еще накануне листва весело шуршала под ногами и отдельными искрами летела вдогонку, а сейчас (замертво втоптанная в лужи) отдавала земляным гнильцом. Одновременно косыми каплями возникало и исчезало волнение, намекая на непрочное, случайное, тревожное, что касалось горожан и обманывало; как незаконченное чихание, вызванное нафталином. На 8-ой авеню, совсем уже осенней, розовеющей между постройками на окраине западной границы Центрального парка, где только группка детей возилась с мячом под наблюдением истощенной матери, громыхали вагоны метрополитена с редкими в этот нескладный час пассажирами, стали освобождаться первые сотрудники национального банка. Ветер то и дело бежал по ветхому, еще не отремонтированному после фестиваля, мостику над искусственным водоемом, припущенным рябью, проникал в мрачность деревьев, обдавших мертвым покоем, кладбищенской пустотой начавшегося сезона. Двоился и шагал по многочисленным тропинкам, и тут на пересечении Хадсон и Бликер-стрит неожиданно оглушило неистовым гудением, ревом мотора на всей скорости мчавшейся пожарной машины, внутри которой – шелестя формами и ударяясь касками – сидели плечом к плечу пожарные. Голуби на крыше супермаркета выглянули вдоль дороги, из трусливой пытливости отгадывая, куда отлакированный красно-белый зверь повернет: на 46-улицу или в переулок.
Машина накренилась на перекрестке в сторону 46-ой, где над парапетами многоэтажных зданий взбунтовалось и поднялось зарево в какой-то белесой иллюзии, прозрачном тумане похожем на затягивающую холодный чай пленку. Пронзительно-нервный вой сирен удалялся, смолкая, а подталкиваемые любопытством и инстинктивным беспокойством прохожие стали ускорять шаги. На фоне широкого пламени замызганные азартом фигуры напоминали призраков, восставших в приветствии новых жертв. Ошибиться в их принадлежности миру живых было совсем не трудно. Над неразборчивыми воплями, гудением брандспойта, шумом воды и огня в изуродованное небо вырывались смерчи черного дымища, чтобы оттуда осыпаться на улицу едким пеплом, похожим на седую снежную бурю. Смог накатывал между домами, поглощая во мглу скопления растерянных, испуганных и возбужденных очевидцев. Несколько небритых операторов из кожи вон лезли, желая заполучить лучший кадр, однако постепенно умерили свой пыл, вмешивались все реже и начали отходить за натянутое ограждение по мере того, как прорывались сквозь дремучий дым нескончаемые языки огненной стихии, терзающие семидесяти четырех этажное офисное здание, и тянулись к объективам.
Седовласый мужчина, сжимая до потных следов рацию, напряженно смотрел сзади на толпу, выбегающую из Калион-билдинг. Сотни искривленных ужасом лиц, костюмов и сорочек текли бурным потоком в разные стороны, соревнуясь и толкаясь в грубой надежде спастись пусть даже ценой гибели коллег. Словно разноцветный фейерверк. Словно стадо обезумевших антилоп. И все те же неумолчные крики в короткие режущие ноты: «помогите!». Четвертая и пятая бригады  нырнули в свихнувшийся мир нереального жара, коварного и удушающего, вооружившись топорами, баграми. Ко времени прибытия начальника на место, всего из горящих и задымленных помещений по запланированным путям эвакуации было спасено около четырехсот человек. Однако пока ни мало заложников оставалось внутри: одни еще в момент возгорания заперлись и сейчас не слышали стуков спасателей, молили о помощи из окон; другие боялись и в панической атаке отказывались выходить, несмотря на требования и просьбы пожарных, которым приходилось отдавать им свои противогазы и выносить силой. Руководитель операции смотрел на битком набитые кареты скорой помощи, кружащие в небе вертолеты, и понимал, что не знает, как тушить этот пожар. Еще несколько минут и огонь, полностью насытившись, взрывом окажется наружи. Вот когда станет не важно – уборщик ты или главный акционер, всех смоет единой безразличной лавой. Командир дивизиона набрал больше воздуха в грудь. Октябрьский вечер дышал смертью.
Фредерик машинально обернулся и ощутил облегчение, увидев белые макушки касок, мелькающие вдалеке в бескрайнем, жутковатом месиве обугленных предметов. Прошло больше часа, а неугомонный хор костров под крышей, не единожды прерванный водяными струями из брандспойта и сброшенной с воздуха пены, все еще продолжал терроризировать умирающее здание. С гулом и треском мохнатое пламя охватывало все больше и больше территории, под натиском корежились, выгибаясь перекрытия, обваливались потолки; кое-где вместо пола чернели провалы со спаленными, свернутыми в кочережки краями. И вот завертелось. Протискался через массу выбегающих, вышел из лестничной площадки на этаж редакции журнала, крупнейшего арендатора, и здесь его снесло к стене, выбросы сгоревших балок дергали, пытаясь сбить с ног, но с не меньшим упорством Карузо держался проложенного мысленно курса и следил за обстановкой. Ничто не могло сравниться с моментом падения в объятия смерти. Вокруг все ревело, кроваво-золотистые волны дрожали под ногами, однако итальянец держался уверенно, даже улыбался; что-то пугающее промелькнуло в карих глазах, однако так мимолетно, что не придал этому значение. И тут-то заметил того, кого не успели увидеть в первый обход спасатели, когда их накрыли падающие в давке люди.
Эй, ты чего тут до сих пор делаешь? Крикнул, подбегая к замешкавшемуся парню. Однако ответ его не интересовал, поскольку он мысленно продумывал план действий, невольно удивляясь тому, что кто-то мог выжить в таком дымище и адовой температуре. Двигаться к лифтовой шахте не имело никакого смысла, задохнутся или сгорят заживо прежде, чем встретятся с остальной командой. Остается только одно: самостоятельно спуститься по правой внутренней лестнице, надеясь на чудо. – Нам нужно валить, – продолжает на выдохе и протягивает свой загубник, – идти сможешь?
Собственное дыхание доносилось откуда-то со стороны, как будто озвучивал чьи-то, непонятно чьи идеи, точно политик на встречи с журналистами, декларируемый речь, написанную не им. Только бы не выдать возбуждения, держать себя в трезвости, так чтобы пострадавший решил, будто его поведут твердой, сдержанной рукой. Включив передатчик, Фред связался с командующим:
– Я выйду не один, идем с южной стороны. Готовьтесь вытаскивать нас.
С улицы в переулок скапливался, набирался народ, в проходе между пожарными машинами толкались полуодетые горожане, в страхе смотрели на горящие этажи, на взлеты упрямого пламени, куда с напором били струи воды, дотягиваясь до стен соседних домов, сквозь треск обваливающихся конструкторов звучали непонятные команды. Измазанные гарью рты не то безысходно плакали, не то истошно кричали, а рядом с ними молчали хмурые медики, чьи свинцового цвета губы были плотно сжаты.
В зловещих отрыжках огня от ударов фрагментов натяжного потолка на ступени метели искр вздымались, примешиваясь к общей канители, а Карузо все как пьяный спускался вниз, обняв с неуклюжестью медведя молодого мужчину, косолапо уводил от ударов.
Вот голоса трагедии вновь смолкли, сейчас все сразу оборвалось и надолго. Свист, заставивший их заткнуться, не походил ни на треск обугленного дерева, ни на рыдания человека, сбегающего от опасности. То оказался точный визг мощного взрыва на верхних этажах. Перестали освещать события телеканалы, не стало слышно плеска воды, и даже стихия перестала рычать. Однако за взрывом ничего не последовало. И журналисты снова начали пугать своими неуместными комментариями. И скоро вернулся обычный шум, и, находясь даже рядом, приходилось кричать, дабы услышать друг друга.
… прежде чем балка оглушила, ударив по голове, Фред успел накрыть своим телом спутника, вместе с ним рухнув в безопасное место. Почти удушенный гарью, с пульсирующим звоном в ушах, не мог сообразить – уничтожило ли его, убило ли и отчего кажется, что на него с ужасом уставились глаза ангела.[icon]http://s8.uploads.ru/oFNg9.jpg[/icon][sign]http://s2.uploads.ru/g02CJ.gif
[/sign][nick]Фредерик Карузо[/nick][status]If I was your vampire[/status]

Отредактировано Gustavo Daniels (18.01.2018 16:08:15)

+2

3

Я навеки твой, ты - ничья.
(c)

Счастье быть с кем-то постоянно – слишком иллюзорная материя, чтобы цепляться за нее изо всех сил, слишком мифическая загадка, чтобы доверять ей свою душу целиком и полностью. В своей жизни Андерс прочел много книг: любовные романы не были его любимым жанром, но и их он читал, и каждый раз, когда все заканчивалось хорошо, его сердце с трепетом сжималось, а в голове сверкала неугасающая мысль о том, что, быть может, так бывает и в жизни? Как известно, книги бывают жестоки. Чужие истории – жестоки. Он смотрел на себя в зеркало, и вместо молодого очаровательного юноши, которым он должен был быть в своем-то возрасте, Андерс сталкивался с серыми глазами измученного изнутри человека. Что же так сильно глодало его вот уж не первый год?
Любовь – как война. Не проходит бесследно, не позволяет восстановиться полностью. Сколько ни рви жилы, сколько ни пытайся забыться. Андерс пробовал; прибегая к помощи алкоголя и новых знакомств (которые редко являлись удачными, ведь за симпатичным фасадом у Грея прятались демоны, которые день изо дня ковырялись грязными пальцами в его ранах), он пытался выпутаться из паутины, которую самолично сплел. Но с каждым успешным шагом вперед, он совершал два назад – просматривал интернет, перелистывал старые и новые кулинарные книги, автором которых был человек, что так сильно отравил его безответной любовью. Нужно признать: он даже не дал им шанса. Позволяя себя любить, Дуглас не позволял Андерсу чертить общее будущее, потому что его, как ни крути, и не могло быть. Они были слишком разными. И в какой-то момент Андерс понял, что является для Лэмба обузой – не потому что висел на него шее, а потому что мог удушить своей любовью. К чему ему такие проблемы? Дуглас был человеком, который принадлежит целому миру, а не одному человеку. Принимая эту правду, Грей любил его, не требуя любви взамен. Таким было его решение, и свои чувства Андерс приносил в дар, приносил в жертву, совершенно не думая о себе, но там, на пляже, в отеле, так близко расположенному к кромке моря, он позволял себе немного мечтать о том, что все же все наладится; ведь не бывает так, ведь все может быть иначе: они могут жить вместе, проводить вечера, как семья, а быть может они даже могут.. Нет, не могут. Горечь осознания нереальности его мечтаний выкручивала Андерсу что-то изнутри. И было так тошно, что сколько ни беги – не сбежишь.
Но он попытался. Едва не убив себя, он все же уехал в Америку, работать в нью-йоркском филиале нидерландского журнала, ведь прогресс не может стоять на месте. Собрав свои вещи, взяв с собой верного Джека, он пересек океан, надеясь, что оставит боль в прошлом, хотя совершенно не подумал о том, что в Нью-Йорке Дуглас оставил гораздо больше следов, чем в Амстердаме. Мысли об этом пришли намного позже: гуляя по шумным улицам, Андерс забрел в большой книжный, и ноги сами повели его к полкам с поваренными книгами. И вот она – книга, которой у него не было, с Его фотографией на обложке. Улыбчивый Дуглас, в однотонном фартуке на черную рубашку, безупречный, именно такой, каким помнил его Андерс.. И все началось сначала. То, что, казалось, ушло, вернулось. Захлестнуло его, как высокая волна. Ударило камнями по лицу. Что-то капнуло на глянцевую обложку, и Андерс поспешно смахнул с глаз слезы. Но прорвавшую плотину не так легко остановить, а у него закончились для этого ресурсы.
- С Вами все в порядке? – глаза девушки-продавца смотрели на него тепло, но встревожено, и Андерс поставил книгу на место, кивнул и поскорее убежал из магазина. Силы покидали его, а удушающая волна подкатывала к самому горлу.
Только оказавшись за квартал от книжного, Андерс позволил себе сесть на лавку и заплакать. О чем он думал?! Зачем приехал сюда? Разве от судьбы убежишь? Разве можно убежать от того, что живет внутри?! Он задыхался, а ладони набирались слезами, которые он не хотел бы выплакивать. Не всем желаниям суждено сбываться, и в тот раз он успокоился лишь спустя очень долгое время. Когда слез не осталось, он поднял лицо и посмотрел тоскливо на небо.
- Н-не волн-нуйс-ся, усп-п-пок-койся. – прошептал он себе, сжимая пальцы в кулак. Он слишком привык разговаривать сам с собой. – Сох-хран-няй ум и с-сердц-це х-холодн-ными, н-не т-тороп-пись. У т-тебя все п-получит-тся, у т-тебя всё п-под к-кон-нт-тролем, всё в т-твоих рук-ках.
С тех пор, как ушел Дуглас, заикание Андерса обрело пугающие масштабы. Он мало говорил с людьми, но разговор с ними всегда казался пыткой. Потеря чего-то важного всегда усугубляет наши болезни. Совсем замкнувшись в себе, Грей верил, что сможет справиться, что сможет однажды проснуться утром и не ощутить тяжести, что сковывала его сердце вот уж не первый год. Он не знал, сколько для этого потребуется времени. Но просто верил.
Работа в журнале все же приносила ему удовольствие. Пусть Нью-Йорк и отличался так сильно от Амстердама, Андерс смог испытать приятные чувства к этому городу, к его пыли, неоновым огням и разношерстной публике. Он не знакомился с американскими мужчинами, надеясь отвлечься от прошлого или написать новую главу в книге своего настоящего, он предпочитал вести обособленный образ жизни, гулять с собакой, закупаться в больших супермаркетах, максимально избегая общения с персоналом, и смотреть из окна за тем, как вечером загораются огни больших высотных зданий. Сам он жил в невысоком доме и имел в наличии очень общительных соседей, которых тоже старался тщательно избегать. Слева от него жила парочка за сорок, без детей и животных, зато с постоянными скандалами и примирениями; справа – чернокожий гей, который то и дело преграждал ему дорогу, стоило ему заметить Андерса, поднимающегося по лестнице. В такие моменты Грей предпочитал прикидываться глухонемым и прятать глаза. Другую квартиру ему издательство не подыскало.

Он не заметил, в какой момент начался конец света. Как всегда, весь в себе, Андерс не сразу понял, что что-то не так: привыкнув игнорировать мир, так трудно вернуться со своей планеты на Землю. Сначала ему показалось все розыгрышем, но стало не до шуток тогда, когда на этаж ворвался жаркий огонь и не заскрежетали балки, а в воздухе запахло горелым пластиком, бумагой и гипсокартоном. Многие с этажа ринулись к лифтам, кто-то побежал по лестнице. Паника быстро растеклась по офису журнала: как расплавленный свинец, она затекала в жилы даже самым спокойным и уравновешенным, инстинкты которых кричали «Беги!!!», слыша топот сотен ног тех людей, которые бежали с верхних этажей. Андерс замешкался. Жар огня бил по лицу, и сердце так крепко и испуганно колотилось в груди. Совсем скоро пространство для воздуха заволокло темным, едким дымом. О чем он думал? Время словно остановилось, оно потеряло свою ценность. Андерс смотрел в спину убегающим к лифтам. Дым все глубже проникал ему в легкие, и Грей закашлялся, хватаясь за край стены, которая через минуту вспыхнула пламенем, словно оно хотело поскорее добраться к Андерсу и убить его, если сам в свое время не смог. Голова начала раскалываться, дышать становилось все труднее.
– Эй, ты чего тут до сих пор делаешь?
Возникший рядом пожарный не дал ему возможности придумать ответ, а потащил к боковым лестницам, вручив маску, через которую Андерсу стало легче дышать. Он послушно шел со спасателем, не думая о причинах, из-за которых так надолго остался в горящем здании, и не предполагая, что может быть дальше. Словно бы отключившись, он не осознавал, что все происходит с ним, здесь и сейчас. Из-за этого пожарному приходилось торопить его, буквально спехом таща подальше от огня, от стреляющих в воздух искр, от ревущей конструкции здания, которое умирало в пожаре.
Внезапный взрыв заставил Андерса очнуться.
Господи, да мы же умрем.. – нелепо подумалось ему, и страх подхлестнул его двигаться быстрее, буквально сбегать вместе с пожарным пролет за пролетом вниз. – А что же другие люди? Что же они?..
Андерс не успел додумать свою мысль до конца. Громкий треск рушащейся конструкции оглушил их практически у самого выхода. Казалось, они уже слышат других людей, чувствуют не задымленный воздух.. Он смог лишь сдавленно вскрикнуть, когда основания начали рушиться, обваливаться прямо им на головы, и пожарный прижал Грея к полу, пряча под собой от пылающих фрагментов высотки. Расширенными от ужаса глазами Андерс уставился ему в лицо, и эта секунда была длинной с бесконечность.
- Фред! – слышал он чье-то имя сквозь шум огня, крик людей, сквозь заложенные от страха уши. Другие пожарные быстро вытащили их из здания, и он увидел, что они были последними. Спасателя, который выводил его из высотки, положили на носилки; его левая штанина была разодрана, а из раны текла кровь.
http://i89.fastpic.ru/big/2017/1029/90/749c0d3814a95146c75c0dc869a16790.jpg
Пожар кончился.
Андерс оказался дома лишь через несколько часов – медики обнаружили у него отравление угарным газом и отправили на обследование уже в городской клинике. Врач, смотревший его, сказал, что если бы не помощь пожарного, все могло бы закончиться плачевно. Полностью согласный с ним Андерс кивнул. Если бы не этот человек, быть может, он бы и не выбрался из здания живым.. Где же он сейчас? Балка, рухнувшая на них так недалеко от выхода, ранила мужчину. Пока медик из скорой проверял ширину его зрачков, Андерс пялился на машину, которая быстро увезла пожарного с мигалками с места событий. Может, в эту больницу?
- А с-сюд-да н-не п-п-прив-воз-зили п-п-пожарн-ного? М-может-т у н-нег-го чт-то-т-то с-сломан-но.. – пробормотал Андерс под выжидательным взглядом доктора. Он знал этот взгляд. Люди уставали ждать, пока он закончит свою мысль, но сейчас Андерс не придал этому значения, он хотел знать информацию.
- Понятия не имею, мистер.. – он взглянул на листок. – Грей. Если он и правда что-то сломал, возможно, его увезли в другую клинику – сейчас больница и так переполнена людьми из здания, которое сгорело. Врачей на всех не хватает, потому в экстренном режиме работает несколько больниц.
Андерс кивнул.
Ему назначили абсорбирующие таблетки и отправили с богом домой. Спускаясь к автобусной остановке, Андерс все еще не верил в реальность происходящего, хотя пальцы все же беспощадно дрожали. Он был в объятиях огня и смерти сегодня, но его спасли. Лишь бы не ценой собственной жизни.. Комок встал у мужчины в горле. Лишь бы с пожарным все было в порядке, ведь из-за глупости Андерса все так и случилось..
Спустя пару дней, гуляя с Джеком в парке, Андерс услышал далекий звук сирены пожарной машины, которая мчалась на вызов. Сердце пропустило удар, а пес прижал уши, недовольно ворча.
- Тшш.. – погладив собаку по голове, Грей посмотрел в ту сторону, откуда доносился звук. Эти дни он не прекращал думать о том человеке, что спас его жизнь, поставив под удар собственную. Такова была его работа, но Андерс хотел убедиться в том, что мужчина жив. Что он более-менее в порядке. Ему нужно было это знать.
Решение было принято быстро. На минуту Андерсу показалось, что еще никогда в жизни он не был так решителен, но иначе почему-то не мог. Его сердце тревожно билось от мысли о том, что из-за него мог кто-то серьезно пострадать, он бы не хотел этого, а потому не нашел бы покоя, не убедившись, что пожарный цел, что он все еще дышит и живет. Он хотел отблагодарить его за такой поступок, который был героическим, как ни посмотри. Андерсу хотелось посмотреть ему в лицо и сказать спасибо. Спасибо за спасения жизни, которая, как думалось Грею, больше не имеет смысла. Благодаря пожарному он убедился, что все же имеет.
Через ближайшую пожарную часть Андерс узнал имя своего спасителя, а так же в какую больницу он был отправлен. В больнице же ему сказали, что человек по имени Фредерик Карузо был утром выписан домой. Поведав историю героического поступка этого человека, Андерс выведал информацию о том, где он обитает. На этом смелость Андерса иссякла.
Он что, собрался вот так вломиться домой к человеку, который из-за него чуть не погиб? Глянуть в лицо, словно говоря: это из-за меня ты оказался в больнице, ну как тебе? Нет, Андерс не был на такое способен. Он бы не смог..
Но как смолчать, если этот самый Фредерик открыл ему.. нечто? Что его жизнь ему нужна, что она чего-то значит! В Амстердаме он и правда пытался покончить с собой, он хотел повеситься, но ему помешали. В тот день он мог сгореть заживо, не прикладывая к этому особых усилий, но все же оказалось, что он хочет жить, он любит эту жизнь, как бы ни было в ней больно. И желание сообщить Фредерику об этом было сильнее неловкости, которая преследовала Андерса по пятам всю его жизнь.
Купив в магазине фруктов для выздоровления, Грей взял такси и поехал по нужному адресу. Это оказался частный дом, дорога к двери которого, казалось, растянулась на километр, и с каждым шагом делать следующий казалось все сложнее. Глубоко вдохнув, он нажал на дверной звонок. Затем еще раз, чтобы наверняка.
Не волнуйся, успокойся. У тебя всё получится, у тебя всё под контролем, все в твоих руках..

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Над перекрестком Юнион сквер Восток и 15-ой стрит – над огромным больничным комплексом Бетесдиал, где днем и ночью не протолкнуться, мрачнело все глубже, все резче небо, сплошь залитое лунным светом. В скоплении проблесковых маячков и ярких аптечных вывесок оно казалось особенно пустынным, мертвым, с оцепеневшими в вечере размытыми отражениями неподвижных облаков, лежащих на стеклах небоскребов. При любой погоде на прямоугольнике, покрытом асфальтом и со всех сторон стиснутом дорогами, словно в отместку смерти кипела городская жизнь, столпотворение, движение, скорость, круглосуточно открытая реанимация и сотни огней на фасадах детского пресвитерианского центра; все здесь выглядит немного мифическим, преувеличенным. Не проходит получаса, другого, а на стоянку продолжают влетать машины сокрой помощи. Автоматические двери не успевают сомкнуться, как вновь медленно разводят свои челюсти, чтобы впустить санитаров, которые суетятся возле носилок и пытаются поскорее передать пациента в более компетентные руки врачей. Дежурные с рассвета не выходят на улицу и уже позабыли о том, какая там слякоть. Было так прохладно, что зябли пальцы.
Главная медицинская сестра стояла метрах в трех от стойки регистрации и, вращая чутко головой, следила за всем, что творилось или могло произойти в отделении, получив инструкцию от заведующего – подать сигнал посту охраны в случае непредвиденного, потом – незамедлительно прийти на помощь младшему персоналу, как только начнутся беспорядки. Каталки с безжизненными телами, накрытыми с головы до ног простынями, не пугали ее так сильно, как оживленная нетерпеливая очередь в холле, напоминавшем зал ожидания аэропорта в непригодный для вылетов час.
В этот момент в приемную вбежал мужчина. Он не извинился и не поздоровался, просто без объяснений растолкал толпу. Смотря на отекшую физиономию, горящие ненормальным блеском глаза и взъерошенную голову медсестра не рискнула сразу его перебивать и потому с пары минут только сухо поддерживала связь, бросая колкие, не очень обдуманные замечания, и в основном лишь слушала, как незнакомец нервозно и истерически расписывает приметы своего сына.
– Вам стоило лучше за ним присматривать, – заключила она, с усталостью взглянув на собственное отражение в мониторе компьютера. Определенно, в ней угадывалась прежняя красавица, хотя никаким косметическим ухищрениям не удавалось скрыть пятьдесят четыре. От чутких крыльев носа вниз пролегали глубокие складки, кожа на шее безнадежно морщинистая. Ее волосы уже никогда не отмыть от запаха человеческих страданий, а легкие от насыщенного парами обезболивающих, эфиров, антисептиков и спирта.
– Так видели вы его или нет?! тяжело дыша, спросил бедолага. Лицо его пошло багровыми пятнами и если бы лысый бугай в форме не подошел, он бы набросился на администратора. Охранник сжал утреннюю газету наподобие бумажной дубинки, тем самым давая понять, что может применить и силу. Между толстыми пальцами виднелся заголовок, набранный крупными строчными буквами и гласивший:
«…специалисты оценивают ущерб, причиненный пожаром, как минимум в пятнадцать миллионов долларов».

Языки дыма попятились и исчезли обратно в полутьму ада, внутри ярко вспыхивали искры прожженной проводки, донеслась какая-то суетливая беготня, четыре болотные тени засновали в освещенном огнем пространстве, а спасатели, подкинутые без нужды командой главного «Быстрей! Вытаскивайте их, пока не ударила вторая волна!» – мчались к этажу, где, возможно, не расслышали крик пожарного и прошли мимо груды обломков.
Нет, Карузо не подумал тогда, что против воли подчинился выработанной годами привычки отходить последним, не поспешил к остальным после сигнала командующего, может быть, из-за самолюбия, раболепства перед опасностью, в чем признавался только себе. Но жалобный взгляд раскаивающегося хранителя, чью фарфоровую невинность осквернила чернеющая на щеках сажа, обезумевшее трепыхание сердца внутри слабой груди, как будто именно там находились крылья, вдруг точно морозом окатили его сопротивлением, раздирающим азартом не сдаваться, в мыслях пронеслось вспышкой: «Вот, Я посылаю пред тобою Ангела хранить тебя на пути и ввести тебя в то место, которое Я приготовил» – дыхание смерти стрельнуло мимо виска, что-то тяжелое и острое вцепилось в ногу ниже колена. И, уже ощущая безжизненное онемение, ругая себя за легковерную игривость с судьбой, Фредерик с помутненным от адреналина сознанием, стиснув зубы, освободился от завалов.
Тотчас вместе с пронзительным воем брандспойта разорвалась позади ослепительная звезда, зазвенели разбитые оконные стекла, разом пропал страх, что-то затрещало, зашумело в насквозь раненном здании, надсадно завизжали колеса служебных автомобилей, около ограждения скользили туманные силуэты, и следом третья звезда разорвалась с грохотом и ослепила зрителей; взволнованный голос с любовью, по-юношески кричал возле носилок.
– Опомнись, ты нужен нам здесь, – раздался предостерегающий шепот командира дивизиона, и, придержав Джейкоба около себя за локоть, тот продолжил немного громче: – Последнее дело подаваться сейчас эмоциям!
Стоя под сахарным кленом, они несколько мгновений всматривались в очертания удаляющейся скорой, а сбоку от них, где догорал Калион-билдинг, тянуло в застоявшемся воздухе остро-разъедающей мерзостью пепелища с невнятным привкусом пережженной человеческой кожи, доносились слабые всхлипы, должно быть, таявшей пены. В проулке с нежным стуком падали ложные снежинки, а где-то за домами далеко посмеивалось время, глухое к людским страданиям.

У Стива давно отпало какое-либо желание производить на окружающих приятное впечатление, однако ему не приходило и в голову, что сегодня многим прохожим казалось, что встретились с сумасшедшим; еще бы после бессонных ночей вид его оставлял желать лучшего: под глазами проступали водянистые мешки, отросшая щетина колкими опилками покрывала внушительную квадратную челюсть и спускалась на тонкую точно у ламы шею. Немытый, запущенный в сильно помятом костюме и несвежей сорочке, вдобавок пропахшей кислым молоком, миновал десятки недовольных людей и по переходу выбежал к лифтам. Он не сразу сориентировался в болезненно освященном коридоре четвертого этажа. Потребовалось вдохнуть немало запаха хлорки и больничной еды, прежде чем увидел у дежурного поста автомат с сэндвичами, шоколадными батончиками и сладкой газированной водой, вокруг которого прыгал кучерявый мальчишка. Коллинз знал все о декларировании доходов физических лиц с целью получения налоговых вычетов, но абсолютно ничего о том, как утихомирить своего семилетнего ребенка, уже через долю секунды скрывшегося за дверью палаты.

По ту сторону реки, откуда веяло плесенью и сырой землей, сквозь щели плотно-угольных теней деревьев, виднелся разрушенный храм. Кладбище спало, одинокий подвесной фонарь мигал вдали над комнаткой смотрителя, и одно окно желтушно просвечивало в червоточине вечного упокоения. Безмолвие раздражает своей принципиальностью, плевать ему устал ты или нет, хочешь ли спать или быть может отвлечься – все равно заставит погрузиться в мысли; уж лучше отдаленный шорох летучих мышей, вылетавших из пролома стены, чем закладывающая уши тишина, которая оглушает гораздо сильнее скрежетавшей под ногами проволоки. Обходя груды ломаных кирпичей и заросшие сорняками остатки железной ограды, осторожно сошел на тропинку, миновав зияющие мусором ямы. И тут, на этом вязком проселке, перед могильными плитами высокая трава забила по военным сапогам, запахло мокрыми, гнилыми досками, взбухшими изнутри старыми гробами…

Невесомое онемение в теле, казалось, ослабело, зато внутри левой ноги заработала с грубой силой воткнутая пластина, раздирающая плоть инородностью, как фабричный гарпун мертвую тушу коровы, и Карузо охватывало капризное желание вытащить боров, отдающий в висках орудием пытки, хотя знал, что тот восстанавливает целостность кости. В палате все были в сборе, сидели на пластмассовых стульях впотьмах, не разговаривали друг с другом, лишь громко дышали, в их общее смешанно-затрудненное дыхание врывался монотонный писк подключенной аппаратуры; отдавало лекарствами, спертым воздухом, беспокойством, а когда Мэтью и следовавший за ним отец последними вбежали внутрь и свет из коридора скользнул по осунувшимся взволнованным лицам, по сумкам на полу, набитым сменным бельем, по перебинтованной ноге с торчавшей из нее дренажной трубкой, стало очевидно, что Фред проснулся. 
– Дядя! Крикнул весело мальчик, со свойственной непосредственностью запрыгивая к нему на кровать. – Ты теперь точь-в-точь как терминатор!
Он поморщился: капельница неприятно шумела в голове, а неудачная попытка шевельнуться закончилась ломающей болью и мыслью, что дела плохи: должно быть еще несколько месяцев не сможет нормально ходить.[nick]Фредерик Карузо[/nick][status]IF I WAS YOUR VAMPIRE[/status][icon]http://sd.uploads.ru/KRW12.jpg[/icon][sign]
http://s4.uploads.ru/HKN3x.gif
[/sign]

Отредактировано Douglas Lamb (15.12.2017 14:51:27)

+1

5

И Майкл и Оливер погибли. И Стива давно нет среди живых. После провалившейся операции. Сослуживцы втащили его в укрытие смертельно раненого в голову осколком разоравшейся мины.
… Как могло произойти, что в той злополучной провинции крупнокалиберный пулемет, в решето разодравший жилет на груди, не задел его ни одним выстрелом? Только прошелся по телу, как чернильным пером, поцарапал кожу, навсегда оставив беловатые шрамы. Наступали в направлении долины Шахи-Кот, уже карабкались к своим блокирующим позициям, когда с отвесных высушенных высот обрушился артиллерийский огонь (прямой наводкой стреляли откуда-то из ущелий). И тут же окатило пороховой гарью, дымом и пеплом. От мощных взрывов стонала и содрогалась земля, а уши закладывало глухими пробками. Не прошло и пары минут как крепкие бойцы десятой дивизии превратились в обреченных ампутантов, загнанных в ловушку; спустя пару дней антисанитария, грязь, нехватка питьевой воды, все новые и новые атаки талибов обратили их в щербатых стариков. Они отбивались на высоте более двух тысяч метров, укрывшись в узкой карстовой пещере. Была знойная мартовская парилка с удушливым воздухом. Необъятная лилово-кровавая туча заходила над кишлаками, за которыми то и дело громыхало, внизу, среди скрывшей острые уступы пыли, мерцали близкие огоньки прицелов, несколько красных огоньков, несколько пугающе не смыкающихся глаз. А ветер, тянущий оттуда, где за костлявыми хребтами были города, где не стихало гудение, где пролетали боевые вертолеты, скрежетал в изуродованных бомбами обвалах, трупный запах смывался резким солдатским потом. Воняло железом, горелым бензином и порохом.
Отчего-то так детально вспоминается утро накануне засады, поздний расцвет в Афганистане, переходящий в медовый тихий день, безжалостное солнце поднималось из бирюзового озера, в горах и в воде буйком плавал, растворялся нежный цвет. Несколько молодых десантников лежат в теньке и ждут полного пробуждения, чтобы двинуться по команде. В то утро особенно пахло влажностью травы, и в ее сочности терпко ощущался налет папиросного дыма…

Он проснулся от режущей боли в лодыжке, приоткрыл глаза и не понял сразу, почему в полумраке дрожат разноцветные пятна, точно полярное сияние в небе. Потом разглядел перед диваном плоский телевизор, затеняющий незнакомую комнату энергосберегающим режимом, докрутивший себя компакт-диск с седьмой частью форсажа торчал из проигрывателя. Как ночью плотно задернуты шторы, невнятно темнели предметы, кухонный стол с деревянными стульями, тяжеловесная тумба, боксерская груша у кирпичной стены, угловые полки. Отсвечивали там серебряные и стеклянные кубки между книг, медали в бархатной коробке, висели ироничные спортивные плакаты вперемежку с редкими фотографиями, на коих можно разобрать Колизей, ряды антикварных автомобилей, группы людей на фоне национального парка в Калифорнии, на заснеженной террасе, в гидрокостюмах, на берегу океана. Чужой интерьер это, пряно-деревянный аромат паркета, три расставленных на нем светильника с высокими металлическими подставками – грубость лофта, его мебели словно в тумане иллюзорности продолжала пугающий сон, и, Карузо, морща лоб, принялся донимать сознание – где находится сейчас, как оказался здесь.
В очередном кошмаре виделось, что падает лицом в гнилой тлен безымянной ямы между сиреневыми акациями, а наверху к склону приблизилась измененная грустью морда собаки, а когда начали засыпать мокрой землей, погребая заживо, его настиг ее захлебывающийся лай: гав! гав!
– Гав…
Неужели и, правда, конец? Так и погибну на полпути к взводу, в пыльном кювете, возле города Сангин?   

Опять раздалось громкое нетерпеливое тявканье, пугавшее всех соседей в округе; и тогда повернувшись на подушке – в углу гостиной слева от домашнего кинотеатра, под включенными колонками заметил маленькое не окрепшее тельце, наглухо скрывшееся в тени. Щенок полулежал на спине, всеми четырьмя лапами кверху, казалось, в игривом возбуждении, и оттуда, из мрака звал его, требовал, чтобы перестал валять дурака и присоединился, – ведь им предстояла большая работа, что неизменно вызывало у него прилив энергии. Все в шестимесячной немецкой овчарке кричало о непотопляемой надежде беситься, о том, что, к счастью, ее слабо покорежило тогда в учебке, поэтому готова с охотой играть сутками напролет, приставать ко всем, привязываться и услужливо выполнять любые команды.
– Прекрати скулить, – шепотом велел Фредерик, не веря еще, что в неопознанном зале на полу катается его верный пес, а сам лежит на диване, потея от алкогольного опьянения.
Тяжелая, до глухоты свинцовая тишина придавливала к матрасу, затаптывала голову. Вокруг ни единого выстрела лишь тупое отчаяние, от которого заложило барабанные перепонки, будто в воде, отвратительный зудящий звон в ушах. Шорох формы, человеческие вскрики окончательно стихли, как безмолвие после пулеметной очереди. Подумал о ребятах, и почудилось ему, что те где-то рядом, что живы и ничего не было в облитых кровью странах, что вот через минуту выйдут из мрака, нарядные, почти обездвиженные своими офицерскими наградами на груди, в парадных костюмах, подымут глаза, ясность их мелькнет из-за выцветших ресниц, брови да губы дрогнут в улыбках, и хором рассмеются по-доброму: лейтенант, приснилось видать вам, что мы погибли. Нет, здесь мертвенно и пустынно, не приветливее чем в соборе в полночь. 
И только резкий звонок в дверь, отозвавшейся в раненой ноге жгучей ломотой, наконец напомнил все, что приключилось за последние дни, как на машине мчался с напарниками на пожар, как возле небоскреба за желтыми лентами раздались предостерегающие сирены полицейских, должно быть, заприметивших преступление раньше остальных, как стучали по разрушающемуся бетону сапоги, как орал «не останавливайся! нужно идти». Там, в трудно проходимых завалах, угодили в какую-то выбоину, наверное, проделанную огнем, взрывной волной так мощно тряхнуло, что сорвало с места, подбросило в сторону, и тяжело запорошило обломками здания. Представляя последующие внезапную тишину, трясущейся пол кареты скорой помощи, чьи-то выплывающие из глубины голоса, почти слепящий белый свет реанимации, набухшую от крови повязку… его вновь стиснула дурнота, головокружение и едва проглатываемый спазм тошноты.
В отличие от собаки (побежавшей на подозрительный звук так стремительно, что пролетела до самой входной, словно бы не касаясь лапами пола) он не сразу встал, отчетливо понимая, что не сумеет без боли и физических усилий это сделать, что его пренебрежение рекомендациям врача может стать еще более рискованным.
Все, что мать в последний свой визит оставила на плетеном журнальном столике рядом с аптечкой – бутылка еще не откупоренного апельсинового сока, два стакана, брускетты с помидорами и базиликом, равиоли из тыквы под сливочным соусом в специальном термосе, изящно сложенные салфетки, чашки для чая – все смотрелось не в меру домашним, напоминало что-то бесхитростное, довоенное, будничное. Однако есть не просто не хотелось, напротив, вид еды отталкивал.
Хотя поначалу в самом деле не собирался подниматься, наоборот, удобнее устроился и взгляд его впился в экран мобильного телефона, найденного под диванными подушками, все-таки пришлось встать, после того как кто-то во второй раз настойчиво вдавил палец в кнопку звонка. Пока послеобеденное солнце косыми лучами обливало улицу, тянувшуюся от ржаного тумана, окружавшего пивоварню, до самого пролива, едва угадывающегося вдали, опавшие листья покрывали траву у старой церквушки без колокольни, с уже успевшей облезть штукатуркой на башне, а в ярком свете контуры тихих домов размывались, краски черепиц смешивались, создавая, по общему мнению здешних жильцов, художественно прекрасную картину в духе Ренуара, он, превозмогая боль в конечности, медленно ковылял в коридор. В паре шагов от напольной вешалки, лежала на боку статуэтка садового гнома, тоже всего израненного, с острыми трещинами. Выгибая руки, жалобно сидел тот на корточках – наверное, умолял о чем-то, однако никто его не слышал, не замечал. Страх фантастического существа, его страдания не имели ни для кого значения, никакого интереса. И Карузо смутно удивился, почему купил глиняного уродца по такой нагло завышенной цене. Не мог точно восстановить подробности знакомства с Тощим, не мог рассказать, что подвигло некогда успешного брокера поселиться на помойке, какие были у него проблемы с головой, когда получил контузию. Особенно уверенно припоминал только, как однажды бездомный попросил приобрести у него зонт, вероятно, подобранный им возле какой-нибудь скамьи в парке, а он, решив помочь старику, смел краденую и абсолютно не нужную вещь.
С жадным раздражением, близким к приступу стыда перед самим собой за сдавшиеся нервы, подумал, что попросту прогонит вшивого с порога, выпьет стакан виски, оглушая память, пошлет все к чертям и забудется хотя бы на пару часов. Когда же мелькнуло жгучее и неодолимое желание сломать костыль о чью-то физиономию, сдержался на мгновение. Затем все же выпрямился, сильный, плотный, расправил широкую грудь, в прищуре глаз горела нерушимая готовность к выпаду.
[float=right]http://se.uploads.ru/5WMVq.gif[/float]– Слушай, я тебе сейчас твой товар в глотку засу…, – начал было браниться, но поспешно запнулся, сообразив, что ошибся с посетителем. На месте бомжа, давно набившего оскомину своими визитами, стоял темноволосый незнакомец. Взамен трясущейся, прыгающей челюсти красовались его изящно очерченные щеки с впадинками, вместо болезненно-застоявшегося взгляда на овале молодого лица вопрошающе круглились голубые испуганные глаза, где должны были быть запекшиеся, искусанные до кровоподтеков губы – слегка приоткрытый рот, поражающий своей манящей сластью. Захотелось поспорить, что коленки и локти у гостя такие же острые, как скулы. От него веяло пломбирным мороженным, и чем-то еще сладковатым, чем-то таким, словно бы раздавили в ступке розы. Аромат приятный, хотя немного приторный и какой-то женственный, и у Фреда закружилась голова. Прошло две или три минуты, прежде чем он шире отворил дверь и запрыгнул на порог, извиняясь за грубость.
– Ходит тут один сумасшедший, толкает всем свой мусор. Стоит один раз пойти на уступки – так прилипает как пиявка, сосущая кровь, – по завлажневшему взгляду, по срывающемуся неуверенно голосу посетителя понял, что тот сейчас может убежать от рокового недоразумения, от досады, от испуга, и смутное чувство собственной неправоты заставило впасть в смущенную озадаченность. – В общем, что привело тебя ко мне? Страховка у меня уже есть, слово Божие и так знаю, денег на благотворительность не имею. Впрочем, от вкусного печенья не откажусь, но у тебя в руках совсем не оно?
На фоне все еще синеющего неба, припущенного рябью облаков, волнами передвигались верхушки деревьев. Ветер гонял с остервенением по тротуарам всякую грязь и мерзость, точно налетал ради издевательства над дворниками, только-только сгребших сухие листья в ровные кучи. По обе стороны от забора из металлической сетки, очерчивающего владения, замерзала голая земля.
Изменившись в лице, Карузо расслабился, будто время караула подошло к концу, стоял в дверях, приковано глядя на аккуратные очки в тоненькой то ли черной, то ли коричневой оправе, большие трогательно стильные, и внимательно слушал. И вдруг вместе с нежностью к гостю почувствовал какую-то рассыпающуюся недействительность того, что сейчас происходило. Неужели продолжение лихорадки, убаюкивающей несколько часов после хирургической операции? Нет, все было осязаемым, все реально и все предметно. Вот из чего состояла настоящая жизнь, с будничным солнцем, будничными звуками, покойным и ясным светом, а виданная в больном бреду, чужая судьба отдалилась обратно во мрак прошлого. 
– Проходи скорее внутрь, хватит в дверях мяться. Погоди, только я шторы раздерну. Меня от таблеток в сон клонит, а спать при дневном свете не могу, вот и лежу в каком-то овощном состоянии, – выговорил он, пытаясь скрыть забивший дыхание спазм, и тут только обратил внимание, что возле Грея топтался юркий комок шерсти. Ничто не могло заставить щенка спешить; напротив, тщательнейшим образом, обстоятельно и медленно обнюхивался каждый миллиметр штанины.
[float=left]http://s8.uploads.ru/kaFBU.gif[/float]– Не волнуйся, Жасмин не кусается. Вообще она скорее вытащит из пожара плюшевую игрушку, чем укусит грабителя. Наверное, единственный пес, которого так и не удалось выдрессировать для службы. И вроде не глупая, и вроде послушная, но вот расстановка приоритетов у нее хромает.
В кислой, железистой духоте, пропитанной запахом мужского пота, нагретых сидений, грязных бинтов растворялся заикающейся голос, вползая в сознание кажущейся невероятностью. Они были объединены одним несчастным случаем и вместе с тем разделены бескрайностью пройденных испытаний. Андерс существовал где-то в прозрачной, мягкой и романтичной дали, в прошлом и прежнем, в том безгрешном (хотя и показался тогда на пожаре изломленным, несчастным, заметно приковывающей внимание своей отчаявшейся фигурой, вылепленной, как мрамором, метаморфической горной породой, плавностью безмятежных линий, густотой ресниц, похожих на перья).
Я сейчас, как видишь, не очень-то гостеприимный. Придется тебе самому за собой поухаживать. Фрукты можешь поставить вон на стол, если найдешь там место, – и, ощущая, что если рассмеется, если получится нарушить больничную серьезность, ползущую как лекарственный запашок от открыток, рецептов, разбросанного белья, то это поможет устоять на ногах, одержать победу, продолжал с открытой улыбкой:
– Мне радостно знать, что с тобой все в порядке и спасибо за визит, мне безумно скучно. Однако ты не обязан был приходить.
Пусть сложно представить себе дом до… всего беспорядка – потому что «беспорядок» заполнил теперь все пространство, и взгляду не на что упасть, все же можно предположить, что просторная обстановка была некогда весьма продумана: спокойные и броские цвета, лаконичность, сдержанность и функциональность, лишенная избыточного декора. Входная дверь непосредственно вела в огромный смешанный зал с кирпичной кладкой на стенах, покрытых лаком. Всю левую часть занимал вытянутый кухонный гарнитур, холодильник и плита из нержавеющей стали, отдельная кладовка для винно-водочной провизии, всевозможные кастрюли и сковородки, ножи разных форм и размеров (коими хозяин никогда не пользовался). На другой  стороне широкие окна выходили на маленький, спальный район; то, что прежде было захолустными одноэтажками, пребывало ныне в стадии реконструкции (некоторых из них, уже реанимированные строителями, отвлекали внимание, как экзотические особняки на авансцене сельского пейзажа). Посредине комнаты коричневый кожаный диван необычайных размеров, заложенный одеялом и многочисленными подушками. На полу перед ним валялись пустые пивные бутылки, скомканные и сорванные простыни. Слева – укомплектованный компакт-дисками, виниловыми пластинками, журналами, книгами и фотоальбомами комод. Рядом на консоли из матового стекла телефон с автоответчиком, плоский ноутбук в спящем режиме.
– Спасать людей моя работа, понимаешь? Тебя же не благодарят за выполненные рутинные задания, вот и меня не стоит благодарить.
Опираясь на костыли, Фредерик с тяжелым сопением последовал вглубь дома и, не допрыгивая до дивана, вдруг опустил взгляд на свои выглядывающие из-под застиранного бинта пальцы, которые под воздействием вертикального положения начали приобретать синюшный цвет. Как и следовало ожидать, ему тут же захотелось выпить. Он на мгновение задумался, что потребность обжечь горло высоко-градусным алкоголем и желание скрасить одиночество случайной беседой могут быть расплатой за слишком несерьезное отношение к смерти. Впрочем, ему было все равно на причины, подталкивающие к стакану.
– Но коли ты пришел, то просто обязан скрасить мой больничный. Налей себе выпить и тащи сюда свой тощий зад, расскажешь: кто ты, чем занимаешься по жизни, – выкрикнул гостю и сморщился, с трудом укладывая ногу на подушку.

вв

http://s8.uploads.ru/8f52h.jpg

[icon]http://s9.uploads.ru/Tsuzg.jpg[/icon]
[sign]http://s8.uploads.ru/NumMD.jpg
[/sign][nick]Фредерик Карузо[/nick][status]If I was your vampire[/status]

Отредактировано Gustavo Daniels (18.01.2018 16:09:49)

+1


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » и в огне не сгорит, и в воде не утонет. ‡эпизод