http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/37255.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: декабрь 2017 года.

Температура от -7°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » The devil's own ‡эпизод


The devil's own ‡эпизод

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://s6.uploads.ru/63pqB.png


Время и дата: 29.10.2017
Место: Нью-Йорк
Участники эпизода: Jeremiah Barnes, James McGraw
Краткий сюжет: Воскресение из мертвых никому не дается легко.

Отредактировано Jeremiah Barnes (28.10.2017 13:18:14)

+1

2

Думал, будет легче. Привести в порядок мысли, найти среди изменившихся до неузнаваемости улиц осколки памяти, собрать, стряхнуть пыль, склеить, подогнать черепок к черепку, но нет. Вместо чашки - уродливый голем, замешанный на крови. Не клеится. А клеится, так страшно.
...на Кони-Айленд за ним полчаса идет бездомная старуха, крича в спину о метке дьявола и близящемся конце света. Он не оглядывается.
...он покупает на остатки мелочи кофе на пляже и медленно выпивает его на лавочке в компании бродячего пса. Когда уже собирается уходить, к нему подбегает мальчишка, бросает в пустой стаканчик два четвертака, и уносится, счастливый, к благообразно улыбающейся женщине с коляской. Джея не удивляет: поношенная армейская куртка, длинные волосы и борода делают его похожим на бездомного. Впрочем, он и есть бездомный. Октябрь холодный, с утра были заморозки, и у него до сих пор болит горло.

...видит вывеску на арабском языке, заходит.
"Откуда, хабиби?" – он не сразу понимает, что к нему обращаются не на английском. Звук чужого грубого языка заставляет болеть уродливые шрамы на спине. «Ниоткуда» - отвечает он, поводя плечами, будто это может облегчить фантомную боль. Радиоволна шипит чем-то попсовым и восточным. Зеркало засижено мухами, но пол чистый, пахнет мылом, кофе и специями.
Взгляд старика цепкий, черный и немигающий, когда он начинает говорить, глядя в упор на него.
Джей пулей вылетает из цирюльни, когда осознает, что понимает. И что его «ниоткуда» было не на английском.
Он останавливается когда полоса океана скрывается за домами, от боли в колене. Не стоило идти так быстро.
В рюкзаке за спиной - бутылка воды, полотенце, перочинный нож, снятая с веревки толстовка и яблоко.

Вечером ноги сами приносят его вчера к похожему на голубятню дому в Бруклине. Джей сидит на пожарной лестнице дома напротив, ждет. Его клонит в сон, но сны приносят новые картины, страшные, болезненные, они не приносят покоя, наоборот, запутывают все сильнее. Он не знает, что из видений было правдой, что - кошмарами. 

…двухмачтовая красавица-бригантина, черный парус на фок-мачте, ощерена двумя десятками пушек по бортам.
Он щурится, разглядывая золотую отделку корабля. Людей на палубе нет.
- Красивый? – спрашивают за спиной.
Бутылка чуть не падает из рук – он удерживает её неведомо каким образом и осторожно ставит на подставку. Сердце заходится как сумасшедшее, но вовсе не потому, что едва не разбил дорогую вещь.
- Да, - отвечает он, поворачиваясь к голосу и закидывая руки на золотистые от веснушек плечи, - Красивый.
Не про корабль. Смеется. Тянется вперед. Непривычно еще, что вот так вот – можно, обнять, коснуться губ, кожи, попробовать на вкус и наощупь, не торопясь и не скрываясь, что это – по-настоящему.
Квартирка маленькая и почти не обжитая, так мало похожа на дом отца, где живут они с Хелен, но дышится тут спокойнее, хотя за окном – не огромная частная территория, а ночной Бруклин, он гудит майской грозой и полицейскими сиренами.
Здесь он ощущает себя свободным. Счастливым.

Свет в окне так и не зажигается.

Джей мерзнет, кутаясь в куртку, натягивает капюшон на нос и прячет руки в рукава, дышит на пальцы. На левой руке они холодные как лед и почти не гнутся. С утра он еле спускается с пожарной лестницы и ковыляет на звук колоколов. «Патрик» - считает что-то в его голове, и что-то там же одновременно с ним не согласно.

С Мэдом он знакомится случайно: Мэд срисовывает его куртку и спрашивает звание, Мэд делится едой и выпивкой, вырывая из его памяти все, что Джей может рассказать, Мэд рассказывает сам - где можно поспать, чтоб тепло и копы не гоняли, и где поесть, и раз в неделю помыться, и что в доках можно подработать – немного, но хватит на горячую еду и выпивку, и именно Мэд тащит его к палаткам, которые школьники какой-то католической школы ставят каждое воскресенье у бывшего бомбоубежища под Бруклинским мостом, чтобы накормить бездомных супом ко Дню всех святых.
По дороге к мосту до них доносится звук лопнувшей покрышки и Джей падает на землю, накрывает руками голову, Мэд чертыхается, орет ему встать и остаток дороги костерит какого-то неизвестного лейтенанта, обращаясь к нему через каждого второго встреченного по пути голубя.
Джей плохо слышит слова, сквозь существующий только в его голове вой сирены, он улавливает только интонации.
У палатки уже очередь, к запаху мокрых листьев и дождевой взвеси примешивается запах свежей еды и почему-то начинает подташнивать.

Когда накатывает, мир становится серым и безразличным, и единственное, о чем он может думать в эти моменты, это «пожалуйста, пусть все прекратится, как угодно, господи, пожалуйста, пусть оно закончится».
Он отделяется от очереди и кое-как, не разбирая дороги, хромает до нескольких бетонных плит – сесть, а еще лучше лечь (а еще лучше – головой со всего маху о бетон, вдруг поможет, нет, не вдруг – желание и вправду возникает), тошнота подкатывает к горлу, но блевать нечем. Становится страшно – вокруг слишком много зданий, достаточно высоких для того чтобы быть опасными, вокруг недостаточно укрытий, много людей, мало людей, нет оружия, нет воздуха, ноги ватные и не хватает сил вдохнуть полной грудью.
Мэд говорит, паническая атака, говорит – пройдет, говорит – я принесу тебе тарелку супа, рядовой, но не жди что я буду твоей мамашей остаток жизни, скоро тебе придется самому.
Джей громко смеется. От боли.
Это ведь всегда помогало, - думает он, - всегда?..

Отредактировано Jeremiah Barnes (25.10.2017 00:08:28)

+3

3

Linkin Park — One More Light

Сложно было собраться с мыслями, когда вообще не хотелось ни о чём думать. Ещё сложней было не надеяться. Надежда - она такая... неопределённая вещь.
Ему не хотелось думать, не хотелось чувствовать, не хотелось, чтобы было больно.
Но больно было. И было ледяное, отстранённое отупение, и что-то настойчиво всё ещё ныло внутри. А мысли, неповоротливые и тяжёлые, не хотели исчезать.
Он и не надеялся, что со временем станет легче - и легче не стало. Но с этим чувством, с этой агонией можно было как-то жить. Можно было даже заставить себя вставать по утрам, шатаясь, добрести до ванной, почистить зубы и вместо расчёски просто провести влажной ладонью по волосам. Можно было даже принимать пищу, разговаривать с коллегами по работе. Можно было даже наслаждаться тем, что имел.
Возможно, было всё, кроме того, чтобы дышать как раньше.
А когда всё остальное уже не помогало и просто существовать становилось совсем уже невыносимо, он вспоминал, анализировал и думал. Думал, анализировал и вспоминал. Но ответа на главный вопрос «Почему это случилось?» он так и не нашёл. В этом круговороте мыслей была какая-то болезненная безысходность, от понимания которой становилось только хуже. Он раз за разом бесцеремонно выворачивал сам себя наизнанку в этих поисках, но так и не нашёл даже намёка на ответ.

* * *

Иногда так случается, что вместе с хорошими новостями приходят и плохие.
Иногда так случается, что важные вещи в своей жизни ты узнаёшь значительно позже, чем остальные люди.
Иногда тебе хочется умереть тогда, когда другой человек на твоём месте радовался бы больше всего на свете.
Странные мысли иногда посещают голову МакГроу, он и не думал, что в нём столько драматизма.
Или сарказма.
Или того и другого.
Он опустил руку, не выпуская телефон из ладони, и попытался ещё раз прокрутить в голове то, что ему секунду назад сообщила Хэлен.
Это всё напоминало плохо снятый фильм.
С людьми такого не бывает. Только не тогда, когда они должны быть счастливы, не тогда, когда они меняют свою жизнь, не тогда, когда всё наконец-то нормально.
Мир будто бы остановился и на мгновение замер. Он зажмурился и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь понять, почему перед ним стоит капрал Дейл и что он вообще от него хочет.
- Ещё не отправился праздновать назначение, капитан? - с задорным техасским акцентом спросил он.
- Я... да, спасибо, - глухо произнёс Джеймс, всё ещё держа телефон в руке.
- Ты в порядке, МакГроу? - он замолчал, когда Джеймс жестом попросил его остановиться.
Нахмурившись, Джеймс попытался объяснить капралу что-то, но ничего более связного, чем: «Давай позже», сказать не смог.
В голове всё спуталось, ураган эмоций, ещё пятнадцать минут назад бивший ключом, вдруг куда-то исчез, оставив вместо себя странное и неестественное спокойствие.
Сказав это, Джеймс отвернулся от удивленного Дейла и снова поднёс телефон к уху.
Он уже готов был услышать короткие гудки, но вместо этого раздался знакомый встревоженный голос Хэлен:
- Ты там как, в порядке?
- Нет, - ответил он слишком спокойно и повесил трубку.
Джеймс присел на ближайший стул и уставился прямо перед собой, в одну точку.
Уоррен Дейл ещё раз подошёл и что-то спросил, потом ушёл, но почти сразу же вернулся. Сунув Джеймсу в руку стаканчик с водой, он заставил его попить. На поверку оказалось, что это какое-то успокоительное. Подняв голову, МакГроу посмотрел на его встревоженное лицо и как-то совершенно по-дурацки ощутил себя ему обязанным: слегка улыбнувшись, он поблагодарил его за помощь.
Он, наконец, стал капитаном.
Всё хорошо, только...
Только теперь уже ничего никогда не будет нормально.

* * *
У МакГроу теперь было очень много времени. Бесцельного, абсолютно бессмысленного.
Утром он на кухне отработанными до автоматизма движениями включал поочередно чайник и кофемашину, доставал из холодильника остатки вчерашней еды, засовывал в микроволновку и несколькими нажатиями запускал режим разогрева. Когда звучало поочередно несколько сигналов о готовности, он наливал себе кофе и уходил, оставив завтрак нетронутым. Обед был нисколько не лучше завтрака, а ужин оказывался немногим лучше, чем обед.
Джеймс терпеть не мог увязать в людях и в чувствах. Раньше он вообще считал любую зависимость ненужным приложением к жизни. Но Джеймс застрял. Безбожно, отвратительно, безвариантно и намертво увяз. Застрял в этих до жути одинаковых днях и ночах. Тоска, уже привычная и унылая, давно засела под рёбрами и обосновалась там, кажется, навсегда. Повседневность не воспринималась. Никак. Вообще.
Очередной день скатился к вечеру, и уже со стопроцентной уверенностью его тоже можно было смело выкинуть на свалку. К огромному вороху таких же дней, которые он уже выбросил за ненадобностью и однобокостью.
Наверное, стоило пожалеть о прошлом. Прошлое сейчас казалось... Сложнее? Или наоборот, проще? Доигрался. Так всегда бывает, когда слишком долго лжёшь самому себе и всем вокруг. Каждый день и каждый раз все по кругу - два шага, поворот, ещё два шага, лестница на второй этаж. Ещё два - и выход на крошечный балкон квартирки. Вечное круговое движение, подчинённое плавному и, на первый взгляд, незаметном ритму. Упорядоченный хаос. Систематизированный кромешный ад.

Он знает, что сегодня воскресение, потому что перед входом в школу разбиты палатки с едой и напитками. На столах в стороне лежат вещи, которые нуждающиеся могут взять бесплатно. На улице холодно и многие из гостей трутся в очереди за тёплой одеждой и, сразу после, за горячим. Близится Хеллоуин, поэтому вместе с имбирным чаем девочки из команды по лакроссу разливают тыквенный сок и раздают печенья в форме приведений. В маленьких тканевых мешочках - подарки: сладости для тех, кто не может себе их позволить.
Сегодня гостей больше, чем на прошлой неделе. Ощущение праздника привлекает бездомных со всех уголков Бруклина. Старики и старушки, дети, оставшиеся без присмотра, одиночки и целые семьи. Джеймс любит и ненавидит «благодарные воскресения» одинаково, чтобы там ни говорил отец Салливан. Помощь попавшему в беду может радовать или безумца или садиста, а сердце МакГроу, не смотря на годы жёсткой закалки в жерле войны, чёрствым так и не стало.
- Папаша, нет каких таблеток? Другу нехорошо, - спрашивает его длинный, как жердь, худой парень. Лицо его покрыто морщинами и кое-где шрамами, но глаза выдают молодой возраст. Они голубые с хитрой искрой, и Джеймс уже не доверяет ему.
- Что случилось? - спрашивает МакГроу тоном, заявляющим об отсутствии поблажек.
- Вояка. Не в себе. Шугается всего, за голову хватается часто. Я вижу, что болит, а он не признаётся.
- Вояка, значит, - среди бездомных каждый второй - герой Аустерлица, каждый третий - лично знал Буша-младшего. Но факты были таковы, что многие из них в самом деле когда-то служили, и им повезло меньше, чем Джеймсу, если так вообще можно сказать.
- Сейчас позову доктора. Покажешь ей друга.
Джеймс обернулся к женщине, сидящей на коленях рядом с девочкой и внимательно рассматривающей её покрасневшее от холода ухо: - Сара, там одному парню, кажется, нужна помощь.
- Срочно? - откликнулась она.
Джеймс взглянул на голубоглазого, тот неопределённо пожал плечами.
- Чёрт его знает.
- Ну так пусть приведёт его сюда.
- Его не сдёрнуть с места, мэм. Один не утащу. Он хоть и тощий, как смерть, но на вид не легонький, - пожаловался бездомный.
- Ох, ладно. Пошли. Доведём вместе. Чарли, присмотри за столом.

Идти пришлось недалеко. Парень сидит на бетонных плитах рядом с дорогой, руками сжимает лицо. Его длинные волосы почти чёрные и густые, как конская грива. То ли кудрявые, то ли спутанные, не поймёшь. Куртка с полуоторванными карманами такая же грязная, как и штаны, зато ботинки чистые, хоть и не новые. Точно вояка, привычка чистить обувь - признак солдатской натуры. Кому охота таскать с собой лишний фунт грязи на подошвах, пробегая по десять миль в час?
- Эй, вояка. Живой? - спрашивает голубоглазый, вставая рядом. Джеймс подходит, нагибается вперёд. Запах от бездомного не невесть какой ужасный, и не с такими встречались. Парень, кажется, дрожит. Правая нога дёргается в конвульсивном ритме. Он молчит.
- Я ж говорил. Хотел взять ему суп, а там очередь на полчаса. Да и таблетки ему, поди, щас нужнее.
Джеймс вздыхает, опускается на колено. Его лицо вровень с макушкой больного, видно седые волоски и болячки перхоти.
- Голову поднять можешь? - спрашивает МакГроу, и плечи парня вдруг вздрагивают. - Можешь, рядовой?
- Сержант он, командир. Доктором, говорил, что был. Солдат лечил, а себя вылечить не может, наверно ему в этом Ираке...
Джеймс не слышит. Должно быть где-то рядом взорвалась граната и его оглушило. Контузия настолько серьёзная, что ему мерещатся приведения. Мерещится знакомая длинна тонких пальцев, выступающий позвоночник под шеей. И тёмный цвет волос кажется знакомым до острой боли там, где у людей под рёбрами бьётся сердце.
- Посмотри на меня, сержант, - просит Джеймс севшим от ужаса голосом.
Бездомный не дрожит. Он поднимает голову так медленно, что, кажется, проходит тысячелетие прежде, чем чёрные угольки глаз сталкиваются в зеленью, в которой скапливаются слёзы.
Джеймс зажимает рот, боясь силы своего крика. Он удерживает его, рвущийся наружу, а слёзы одна за другой бегут по его щекам, превращаясь в ручьи. Он силится произнести это вслух, но не может. Воздуха не хватает, и он задыхается, тонет в глубине шока, безумия, горя. Голова становится тяжёлой. Она опускается вниз, и лоб утыкается в чужие колени. Не чужие.
МакГроу плачет так, как не плакал с тех пор, как человек, касающийся его плеча, шесть лет назад погиб.

Отредактировано James McGraw (25.10.2017 23:07:39)

+2

4

Голова раскалывается.

Последствия контузии, - говорит собственный голос в голове, - И не одной. А еще у тебя паническая атака. Тебе надо заземлиться. Смотри на берцы. Смотри на землю. На край бетонной плиты. Называй предметы по их названиям. Веди счет. Дыши глубоко и размеренно. Вдох (раз-два-три-четыре), задержка дыхания (раз-два-три-четыре), выдох (раз-два-три-четыре), задержка дыхания (раз-два-три-четыре), снова вдох. Прямо сейчас тебе не угрожает опасность, осознай это. Ты в спокойном городе за тысячи километров от войны. С твоими врагами тебя разделяет океан. Никто. Не угрожает. Тебе. Сейчас. Дыши. Представляй, как расширяются твои легкие…

…легкое вываливается сквозь дыру между лопатками, рыхлое, розоватое, и эти розоватые комочки остаются на носилках, когда тело уже погружено в «птичку». Шансов не было – с вырванной по середину ключицу левой рукой он истек кровью до того, как до него добралась помощь. Шансов нет.

Мэд удрал за таблетками. Как будто бы тут могут помочь таблетки. Последствия контузии могут длиться всю жизнь. Мэд удрал чтобы сделать хоть что-нибудь. Или потому что не мог наблюдать за тем, чем мог бы стать сам. Джей не хочет разбираться, Джей хочет только чтобы прекратилась боль в затылке, писк в ушах, нехватка воздуха и тошнота. Разве так сложно? Отмотать время на черт-знает-сколько назад –
Он не замечает момента, когда Мэд возвращается, и не сразу даже замечает, что тот вернулся не один.
Его окликают – по званию, не по имени, он слышит голос как сквозь толщу воды, отнимает руки от лица чтобы взглянуть на зовущего. Мир размытый и мутный, будто бы он смотрит на него сквозь грязное толстое стекло.

Джей напряженно всматривается в лицо, пытаясь вспомнить, где видел раньше. Голова болит только сильнее и пульс прыгает за сотню, он дышит тяжело и часто, не в силах оторвать взгляд от зеленых глаз (столько боли! Как помещается-то?) и не осознавая даже, что по его собственным щекам текут слезы. Прикосновение воспринимается нормальным. Теплым. Знакомым. Хорошо. Касается плеча, хотя хочется сползти с бетонных плит и обнять. К-кудабля. Руки – мыл?!
- Лейтенант, - еле выдавливает из себя Джей, глаза болят. - Ни хуя себе ты постарел, лейтенант, - он смеется, вытирает тыльной стороной ладони лицо, размазывая по щекам влажную грязь, - эй, командир, - он пробует неловко погладить по плечу, по рыжим и не уставно-длинным волосам, но одергивает руку – пальцы грязные, запачкает еще, хоть тут конечно и не парадная форма. Говорить неудобно – тошнота все еще подкатывает, а в горле будто ком засел, тугой, тяжелый и горький.

- Мак, - он наклоняется чуть ниже, почти утыкаясь носом в макушку, зовет тихо, но человек его будто и не слышит, вздрагивает плечами и Джей не понимает – почему, что происходит, - но это состояние каким-то образом передается и ему. Голова все еще гудит надтреснутым колоколом, но он ощущает облегчение, и кажется именно от облегчения слезы все никак не хотят останавливаться, - Мак?..-  Будто бы после долгой-долгой и тяжелой дороги он наконец-то оказался дома.

Отредактировано Jeremiah Barnes (28.10.2017 16:47:04)

+2

5

Джеймс задыхался. Плакал, как плачет ребёнок, пытаясь забыться в слезах от бессильной злобы. Сжимая пальцами тощие коленки бездомного, он повторял про себя: «Хватит... хватит...»
Он мог быть идиотом, мог быть странным человеком, мог быть кем угодно.
Но на память он никогда не жаловался.
Если человек, сидящий перед ним, не был Джеем, значит, произошло чудо, и природа создала двух совершенно одинаковых людей.
Он мог не поверить внешности, но голос...
Он не знал, как это возможно, но это был он.
Это был Джеремайя.

— Слушайте, — неловкое шевеление за спиной. Новый друг Барнса мнётся, пытаясь подобрать слова: — Вы, что ли, знакомы?
Джеймс понемногу приходит в себя. Возвращается к настоящему, с трудом совладав в шоком. Он поднимает голову. Глаза ждут его, всматриваются в уже немолодое лицо с интересом и тревогой. Он не видел их очень давно. Проходит минута или две прежде, чем он снова может разобрать разговоры прохожих, пересекающих дорогу на зелёный знак светофора, шум сирены мчащейся по соседней улице "Скорой" и запах карри, раздражающий ноздри. На вопрос бездомного он кивает, всё ещё неуверенный в реальности происходящего. Если это сон, пусть закончится прямо сейчас. Джеймс обещает себе болезненное пробуждение. А если нет, то какого чёрта..? Сразу несколько вопросов напрашиваются на язык: «Что произошло? Где ты был? Отчего так выглядишь? Почему так долго?» Вместо этого МакГроу спрашивает:
— Болит? — и касается тёмного виска. Волосы здесь не выбриты и растут как вздумается, скручиваясь в кудрявые пряди. —Хочешь поесть?

Иногда Джеймсу казалось, что за пределами его точно выверенной траектории мир сходит с ума или всегда и был таким, безумным, а ему лишь удалось отыскать узкую надежную тропу через бездонные трясины. Стоило шагнуть в сторону, нарушить распорядок, как реальность бесилась, выдавала помехи и радиоактивные всплески, словно силилась вытолкнуть Джеймса обратно в привычное русло. Или потопить безвозвратно.
Но сегодня безумие пробило брешь в его шаре с запасом воздуха на пару десятков лет. Оно затопило его ещё пару секунд назад казавшийся таким прочным вакуум, по секунде набирая сотню литров всё нового и нового сумасшествия. Ему конец. Всему этому миру конец. И неизвестно, сможет ли он воскреснуть вновь.

Они сидели в стороне на ступенях школы. Один за другим бездомные разбирали вещи, Джеймс перепоручил свои обязанности долговязому десятикласснику Чарли, который с особым рвением взялся за исполнением своей новой должности. Некоторые из пришедших смотрели на паренька с опаской, но все уходили с аккуратно свёрнутым пакетом обновок.
МакГроу молча смотрел на то, как ложка за ложкой Джей поедал суп. Он не торопился, как часто делают это голодные и напуганные бомжи, знающие, что на завтра им может не выпасть такая удача. Он не выглядит загнанным зверем, смотрящим на мир сквозь призму ненависти, нет. Джей всё такой же. Спокойный, вдумчивый, глубокого и рационально размышляющий, молчаливый, если это нужно. Только не улыбчивый, не сияющий, как прежде. Это он, Джеймс уверен, та его часть, которая воскресла вместе с Барнсом спустя шесть лет. Где искать остальное, МакГроу не знал, но предполагал, что в прошлом.
— Наелся? — это было его первое слово за последние полчаса. — Хочешь ещё?

+1

6

Есть на самом деле не хочется – его все еще подташнивает, но поесть горячего впервые за несколько дней все же надо, потому он ест медленно, выжидает после каждой ложки секунд по пять, опасаясь позывов.
- Да, - ответ на первый вопрос, - Нет, - на второй, - Спасибо, - чуть погодя.
Лейтенант, да, он помнил его – что за страна была? Должно быть, Афганистан или Ирак. Джей не был уверен. В памяти были сплошные обрывки, смесь картинок, ощущений и запахов. Желтое от хамсина небо, скрип песка на зубах, жара и запах виноградной шипучки, заедающая дверь хамви – насколько раз хлопнуть, чтоб закрыть, жвачки под сидением, “the louder you scream – the faster we come” на рюкзаке, канонада артиллерии на горизонте в ночи. Лейтенант был коротко стрижен и гладко выбрит (и Джей почему-то знает, что в краю рта у МакГроу тяжелые складки от частых улыбок, а когда он поджимает губы и стискивает челюсти, морщинки напоминают шрамы – из тех, что рисуют благородным пиратам или рыцарям, под бородой не видно, но Джей знает – есть), не заебывал без дела и был рядом, всегда рядом, и им – тогда еще зеленым салагам – было спокойнее рядом с офицером.

Головная боль постепенно отступает и получается более-менее анализировать ситуацию. Он должен был бы ощущать стыд за свое состояние: грязный, бездомный, голодный, потерянный и больной, но он не ощущал практически ничего. Он не помнил, каким был, не помнил даже, что показывало зеркало десять лет назад. Наверное, что-то приятней заросшего бородой лица в обрамлении неопрятных лохм. Он не помнит, что их связывало кроме службы много лет назад, но даже его искалеченного и искореженного восприятия хватает, чтобы понимать – случайные знакомые так не плачут при встрече, и не смотрят на тебя как на призрака.
На улице довольно прохладно. Джей поджимает к груди колени и прячет замерзшие кисти в рукавах.

- Я мало что помню, - говорит он. Отрывисто. Горло болит с утра и говорить не слишком приятно, да и голос сел еще больше обычного. -  Ну в смысле тебя помню. Немного. Себя помню. Тоже немного. Город кажется знакомым. Я сюда по трассе шел, иногда подкидывали, когда и вагоны, как выбрался, но сначала на катере, потому что остров, там фейерверки пускали и я смог спрятаться в сундуке, потому что перестал принимать таблетки, от них голова становилась как вареная, мне они не были нужны, или ну лучше, лучше когда помнишь, да, чем вообще ничего не понимать... - а еще, если не делать пауз, речь начинает литься следом за мыслью и пытается превратиться в поток бреда, понятного ему одному. Он осознает это и испуганно умолкает, пытаясь переформатировать поток своей речи. Злится мысленно, на себя, на тупую свою башку, которая перестала выдавать связную речь без усилий. На боль. На мутное стекло, выдыхает (1-2-3-4), задерживает дыхание (1-2-3-4), вдыхает снова.
- Я шел сюда по трассе, - он говорит четко, прикрыв глаза, больше для себя, пожалуй, чем для МакГроу, будто пытаясь доказать – «я могу говорить, я не безумец», - Иногда удавалось остановить машину и тогда я ехал. Я… - сил все-таки не хватает, - Просто очень путается все в голове. Надо собраться. Я могу нормально говорить. Но... не сейчас. Тяжело сейчас. Говорить нормально.
Он достает из кармана мятую пачку сигарет. Оставалось еще пару штук. Он не помнит, курит ли лейтенант, но предлагает сигарету и ему. Поднять взгляд почему-то тяжело. Страшно увидеть жалость. Именно от МакГроу жалости ужасно не хочется. В груди жжет и колет.

+1

7

В вагоне отчетливо воняло индийскими специями — хотя вокруг не наблюдалось ни одного потенциального потребителя карри на завтрак. Да и вообще никого не наблюдалось. В пяти рядах впереди Джеймса виднелась идеальная, волосок к волоску, седая макушка местной старосветской леди, а еще дальше похмельно покачивался в проход лысый, как луна, затылок с богатой историей черепно-мозговых травм. Остальные кресла пустовали.
Жутковато пустой поезд тащился по утреннему Лонг-Айленду, совершенно напрасно тормозя у каждой крохотной платформы — перенаселенный округ будто вымер. Или поезд вместе с Джеймсом завалился в пространственно-временную щель: обычно в это время люди стояли в проходах. И пахло, черт возьми, кофе.
Проклятый карри раздражал ноздри, хотелось чесать нос и чихать, организм требовал привычной дозы кофеина, и Джеймс выкрутил музыку громче. «Way down we go», — прохрипел в ухо Джей-Джей Джулиуссон.
Все пошло на хрен с самого пробуждения — за семь минут до будильника под аккомпанемент пулеметных извинений школьного секретаря, продираться сквозь которые непроснувшийся мозг отказывался напрочь — и дальше по нарастающей. Учительский совет перенесли на два часа раньше. Тут же обнаружилось, что линию Порт-Вашингтон, которой Джеймс обычно добирался до Бруклина, закрыли из-за аварии. Парковки ближайших станций предсказуемо оказались переполнены, на карте пробок все мосты и туннели на Манхэттен безнадежно светились красным. Пришлось гнать десять миль до Хэмпстеда, чтобы бросить свой старенький «форд» на дешёвой парковке, домчаться на такси до электрички — пожертвовать кофе! — и завязнуть, как муха в янтаре, в залитом морозном октябрьским солнцем сонном пустом вагоне.
Плейлист в планшете переключился на «All the pretty girls», седая макушка впереди воздвиглась над креслом, и воображаемая старосветская леди двинулась по проходу навстречу Джеймсу, на глазах превращаясь в необъятную рыхлую тетку, затянутую в крохотное коктейльное платье цвета небесной лазури. В 6-46 утра, в благопристойном округе Нассо, штат Нью-Йорк.

Постояв немного, глядя на телефон, Джеймс перевёл взгляд за окно. Осень в этом году выдалась на редкость холодная: уже который день температура не поднималась выше сорока градусов.
- Джеймс? — раздался голос Сэнди. Обернувшись, он увидел её стоящую в дверном проходе. — Ты идёшь на обед?
МакГРоу покачал головой:
- Нет, я не голоден.
- Хорошо, я… - она провела рукой по волосам. – Я отведу детей в столовую.
- Спасибо.
Кивнув, она ещё немного потопталась на пороге, а затем вышла в коридор. Немного позже Джеймс услышал, как Бекки и Сэмми Тозиеры спорят, кто в этот раз возьмёт большой розовый зонт. Улыбнувшись, он покачал головой и вышел, чтобы их проводить.
После того, как Джеймс провёл девочек и закрыл за ними дверь, какое-то время он вслушивался в тишину кабинета, а затем, будто бы не осознавая того, что собирается сделать, направился к шкафу, в котором лежали коробки со старыми вещами. Он перевёз их сюда, чтобы каждый раз, открывая свой единственный ящик для одежды, не натыкаться на них снова и снова. Можно было выбросить, сжечь, раздать часть бездомным. Но Джеймс не мог.
Достав светло-коричневую коробку с надписью «Фотографии», Джеймс отнёс её к столу и какое-то время просто просидел глядя на неё.
Наконец, собравшись с духом, он потянулся и, разорвав скотч, открыл коробку.
Достав оттуда первую попавшуюся рамку с фотографией, он глубоко вздохнул.
Это была фотография со дня рождения Хелен, незадолго до разразившегося скандала. Их сфотографировали без предупреждения, но вышло очень хорошо: Джей говорил ему что-то на ухо — он уже не помнил что =, но определённо что-то смешное, потому что Джеймс широко улыбался, вокруг глаз появились морщинки. Одна его рука лежала на колене Джея, вторую он положил ему на плечо. Всё казалось таким простым и естественным.
Чувствуя, как к горлу побирается комок, Джеймс достал следующую фотографию. Это была рождественская: они сидели втроём в дурацких красно-зелёных свитерах с вышитыми на груди оленями и, широко улыбаясь, смотрели в объектив. Шумно вздохнув через нос, МакГроу на секунду прикрыл глаза и попытался успокоиться.
Это всего лишь фотографии, он жив, теперь уже можно смотреть и не думать о том, что всё, что на них изображено, больше никогда не повториться.
Вновь закрыв глаза, Джеймс покачал головой. Кого он обманывал, Джей никогда не захочет быть с ним, потому что, если он был прав и те сны, что ему снились, были на самом деле воспоминаниями… он никогда его не простит.
Никогда.
Трясущимися руками Джеймс достал фотоальбом и несколько раз моргнув, чтобы прогнать слёзы, открыл его.

Джеймс никогда не мог сказать Хелен «нет».
Ей захотелось жить в двухэтажной квартирке на задворках Нью-Йорка в каменном доме, видевшем ещё Гражданскую войну, и он внёс задаток и выехал из скромного загородного домика в Лос-Анджелесе. От кошачьей шерсти у неё слезились глаза (даже если она и чихала только в половине случаев, когда вспоминала об этом) — и ему пришлось завести собаку, чтобы та скрашивала её бессонные ночи в попытках пересилить дедлайн и написать новую статью в научно-популярный журнал. Хелен хотелось проводить жизнь в тишине и покое — и он с радостью подставлял ей руку и улыбался в моменты, когда грусть на сердце давила с силой в сотню ньютонов.
И он был просто благодарен за то, что она выбросила из головы идею проколоть ему пупок, потому что, в общем-то, ему хватало тех дырок в теле, что он уже имел.
Решение не красить гостиную и кухню тоже было желанием Хелен. Поэтому красно-коричневые кирпичи так и остались торчать наживую в стенах квартиры. Джеймсу было всё равно до всего, что имело отношение к его комфорту. Он заботился о Хелен и хотел, чтобы в домашнем уюте она обрела драгоценный покой. А потом она уехала, и МакГроу стало совсем и на всё наплевать.
Он по привычке контролировал замусоренность квартиры, поддерживая внешнюю чистоту. Его книги — единственное, чему нашлось место на редких полках. Вещи были рассованы по коробкам и аккуратно сложены в один единственный гардероб. Так что тот факт, что у Джеремайя не оказалось иных вещей, кроме тех, что были на нём, можно считать удачей, если не задумываться о причинах её возникновения.
Отмытый, накормленный и отоспавшийся он сидел за столом и неотрывно смотрел в окно. Стоя позади, отряхивая голову от первого этой осенью снега, Джеймс думал о том, как хочется коснуться его плеч, опустив на них ладони, и сжать крепко, по-настоящему. Но он боялся, что Джей вдруг растает, превратившись дымку, окажется миражом, выдумкой воспалённого одиночеством сознания.
- Вы уже познакомились? — негромко спросил он, заметив голову лабрадора на коленях Барнса. Тот наслаждался мягкими прикосновениями, прикрыв глаза и пуская на колени нового жильца слюни. - Не думал, что ты проснёшься так рано. Вчера тебя сморили, едва мы переступили порог. Это Сил. И он обожает плавать.
Сил согласно гавкнул, забавно пошевелив мокрым носом. Он нехотя оторвался от чужих коленей и пошёл навстречу МакГроу, чтобы получить поглаживание холодной рукой по холке.
- Ты уже позавтракал?
Пёс снова гавкнул, считая, что вопрос был обращён к нему. Немудрено, последние полтора года они так и жили — переговаривались друг с другом на собаче-человечьем языке с помощью интонации и жестов. Новый жилец стал неожиданностью для Сила, которую тот, впрочем, воспринял с присущим его характеру смирением и спокойствием, что в очередной раз доказывало МакГроу, что собаки умнее людей.
Он прошёл на кухню и занял стул напротив Джея, пытаясь не загораживать тому обзор. Вид из окна открывался завораживающий. Деревья, побелённые первым снегом, выглядели сказочно нереально, совсем как человек, сидевший напротив Джеймса — руки так и тянулись потрогать… Пришлось сцепить пальцы в «замок», чтобы унять чесоточную боль в ладонях.
- Честно, не знаю, с чего начать, — проговорил он, утыкаясь взглядов в деревянную поверхность обеденного стола. - Рассказать тебе о том, что случилось после того, как нам сказали, что ты пропал, или поведать историю о ложных, как оказалось, похоронах. Мне совсем не хочется мучить тебя этим, Джей, и, поверь, я ни в коем случае ни в чём тебя не виню.
Напротив…
 — МакГроу запнулся. Воздуха в лёгких вдруг стало катастрофически мало. - Хелен и я… Мы…
Сколько он должен был рассказать? Что он должен был рассказать? Человек, потерявший из памяти последние десять лет своей жизни, наверняка задавался вопросом о том, почему на диванном столике стоит фотография его жены. - Мы жили здесь некоторое время. Знаешь, вдвоём потерю переживать легче, и нам казалось… Господи, что он несёт? Может, лучше вывалить на плечи Барна всю правду и будь, что будет? Твоего отца я не видел с момента похорон,  — попытался он перевести тему в другое русло. - Не знаю, чьё тело лежит под надгробным камнем, на котором значится твоё имя, но ты и представить не можешь, насколько я… настолько…
Чёрт. Чёрт чёрт чёрт. МакГроу резко отвернулся, уставившись в окно. Недвижимый, стойкий. Как много ему следует рассказать, чтобы несколькими случайными словами вновь не превратить жизнь воскресшего из мёртвых Джея в ад, в котором он жил последние годы? Джеймс не знал. У него не было ответа. С некоторых пор его жизнь стала размеренной, постоянной, дни были одинаковы и похожи до тошноты. А теперь всё вдруг стало чертовски сложным. Но лучше так. Намного лучше. И МакГроу не хотел этого менять.

Отредактировано James McGraw (07.11.2017 00:40:51)

+2

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Кровать была слишком мягкой. Половину ночи через полудрему Джею казалось, что он проваливается сквозь гигантскую зефирину.
Утром проснулся от хлопнувшей двери, с бешено колотящимся сердцем и мокрый от пота. Что снилось – не помнил, да и не стремился вспоминать. Достаточно было того, что удалось погасить паническую атаку при виде незнакомого потолка. Воспоминания пришли, хоть и смазанными. Вообще все казалось смазанным, и он пытался даже проговаривать какие-то важные моменты, чтобы не забыть их. Итак. Вчера он встретил лейтенанта МакГроу. Лейтенанта? Ну да, хотя черт его знает в каком звании тот ушел в запас. Джей его помнил значительно моложе. И без бороды.

Он немного полежал на мягкой кровати и посмотрел в потолок, прежде чем встать. Рядом с кроватью на стуле обнаружились сложенные аккуратной стопкой вещи и банное полотенце.  Да, принять душ стоило еще вчера, но вчера он прилег только на минуточку и все, провал. А теперь вроде бы есть время вымыться.

Вода с него сначала стекала грязная, потом чуть менее грязная, и когда она наконец стала прозрачной, кончики пальцев сморщились от горячей воды, а сам он едва дышал из-за пара. Зато кожа была настолько чистой, что почти скрипела.  Отражение в зеркале было… незнакомым? Да, хоть и не настолько, чтобы кричать «это не я». Ему захотелось сбрить бороду, и он даже кое-как обрезал лишек, но когда поднес к намыленному лицу бритву, то понял, что номер не пройдет. Руки дрожали так, что не вышло бы и кофе себе налить, не пролив, какое уж тут – «бриться». Джей отложил бритву, смыл с лица пену и снова посмотрел в зеркало. С отражения смотрел смутно знакомый мужик с нездорово блестящим взглядом. На месте МакГроу Джей подумал бы трижды, прежде чем пускать такого к себе в дом. Он развернулся к зеркалу спиной и заглянул себе через плечо. Он не видел раньше шрамов – в приюте не было зеркал – нащупывал их пальцами. На вид они оказались меньше, но еще уродливей, чем он представлял.
Мысли были отстраненными, без эмоций, будто издали, будто снова под таблетками. В голову, слева и сзади, внизу затылка, будто бы методично вбивали раскаленный гвоздь.

На он пса наткнулся когда выходил из ванной – чуть не подпрыгнул на месте от неожиданности, но потом даже обрадовался. Хорошо, когда рядом есть хоть какое-то живое существо. Пес повел его на кухню, где Джей насыпал ему в миску собачьей еды и сам сел за стол, чтобы съесть дожидавшийся его завтрак. Должно быть, МакГроу ушел на работу. Сегодня же понедельник? Он должен был где-то работать. После завтрака пес лег у стола и сложил голову на лапы, а Джей аккуратно вымыл за собой тарелку, чашку и приборы, и вернулся за стол. Он не знал, чего ожидал от него лейтенант. Что он уйдет? Или что дождется? Вроде бы они дружили. И Джей все равно собирался просить помощи с восстановлением документов и разобраться со всем этим.

Пока ждал – успел обойти и осмотреть всю квартиру. Здесь, судя по всему, жила еще и женщина. Сначала он подумал, что лейтенант женился, а потом нашел фотографию, с которой на него смотрело очень знакомое лицо. Джей взял в руки рамку и провел пальцами по стеклу.

…рыжие пряди на белоснежной подушке в солнечных лучах кажутся живым огнем. Аж в глазах рябит. Он тянет руку, касается волос, слышит сонное бормотание из-за белого плеча (три родинки, одна над другой, как созвездие). Пальцы осторожно касаются гладкой кожи, а внутри все замирает от щемящей нежности. Она обернется, сейчас, и он знает, что увидит её сонную улыбку, увидит лицо, и вспомнит, обязательно вспомнит…

Рамка выскользнула из рук и упала на ковер. Не разбилась. Джей осторожно поднял её и положил на стол. Поставить бы не удалось – слишком дрожали руки. Вернулся на кухню. Сел. Посмотрел на пса. Тот следил за ним, не поднимая головы. Джей поднялся, дошел до ванной, снова умылся. Глаза в отражении были покрасневшими.

…нет, кажется, лейтенант не ждал, что он уйдет. Вернулся. От него веяло холодом, а снег на волосах сначала показался сединой. Сел напротив, и от отдаленной позы, полупустой кухни и белизны за открытым окном внутри делалось тоскливо как в лазарете.

Смысл сказанных лейтенентом слов до Джея доходил очень смутно. Он пытался связать это все в единую картину и не получалось. Ничего не получалось, кроме как увязать имя Хелен с фотографией, и понять, что речь, кажется, о его, Джея, похоронах. Это должно было ударить, прибить к земле, но нет, наверное, казалось слишком фантастическим.
- Я что, умер? – нахмурился Джей, - Я этого не знал, - это прозвучало почти виновато, - Мне жаль. Я имею в виду, что не хотел…  - что не хотел? Умирать? Никто не хочет обычно, - Не хотел, чтобы вы так думали. Наверное. Я не помню, - он почесал бороду. Черт. Мешает, - Мои родители… они как? В порядке? – если его считали мертвым, то маме наверное плохо. Мама. Слово отдавало болью в груди. Он помнил, как грустно она смотрела, когда их провожали после отпуска на базу, откуда они должны были отбыть в Ирак. Память швырнула воспоминанием вечеринку на базе. Барбекю, пицца и немного легкого пива. Сине-бело-красные воздушные шарики. Рыжая макушка МакГроу, - Я… - МакГроу смотрит в окно, сжимает сцепленные в замок ладони, зубы сжимает, выглядит так, что краше в гроб кладут и черт, нет сил, нет сил удержаться и не коснуться – он протянул ладонь, уже чистую, уже можно, сжал пальцы на веснушчатой кисти (снова то же ощущение – вот-вот и все прояснится, осветится, станет ясно, но – нет, и от этого «нет» больно почти физически), - Расскажи, пожалуйста, что было, пока я не помню, - просит он, пытаясь заглянуть в зеленые глаза и вместе с тем не поймать взгляда, от него то же больно, да что ж такое-то, - Всё расскажи.

+2

9

Первую пару часов он обрывал звонки, мчась по коридору зелёных светофоров до Шор-роуд. Из окна их дома открывался чудесный вид на залив Литл Нек, вдоль берега поросший клёнами, и когда Джеймс, раскрасневшийся от мороза, вбежал в гостиную, беспокойная стая птиц взвилась над дорогой и устремилась в небо.
Хэлен стояла, обхватив плечи бледными, как снег, пальцами, сжимая их с беззвучной болью. Прежде чем она обернулась к нему, Джеймс шагнул вперёд и обнял её. Мгновение спустя он услышал тихий, сухой плач. Звук этот отозвался в его душе тягучей болью. Когда он взглянул в глаза Хэлен в следующий раз, он прочёл в них сожаление: "Прости, что заставила тебя остаться..." и благодарность: "Спасибо, что это был не ты".

На похоронах Джеймс почти не смотрел в сторону Дэвида Барнса. Сейчас он спрашивает себя, если бы тогда ему хватило смелости задать этот вопрос старику, смог бы он распознать ложь на хмуром, без времени постаревшем лице. Но он не спрашивает, стоя поодаль от могилы, на прощание пожимая протянутую в перчатке ладонь. Он пытался убедить себя, что жизнь его сломана, но день за днём проживая её, он по-прежнему чувствовал вкус воды и хлеба, слышал звуки и ловил запахи. Они настойчиво окружали его, словно нарочно пытаясь доказать обратное - со смертью Джеремайя мир остался прежним, его как-будто вовсе не существовало в нём.

После первой серьёзной ссоры Хэлен собрала одежду и хлопнула дверью. Её вещи больше никогда не появятся в этой квартире, и Сил по привычке будет долго сидеть перед дверью, ожидая её прихода. Время от времени запах её духов разгонял пустоту, но не выходил за пределы коридора. Теперь у них обозначенное место встречи и строгий график. Они не могли развестись, потому что никогда не были женаты, порвать отношения тоже не вышло - кроме друг друга в этом мире они нужны, разве что, страховым агентам. Они не говорили о старости или будущем вообще, обсуждая лишь настоящее, не давали друг другу ни клятв, ни обещаний. В последний раз Джеймс видел Хэлен, выходящую из кафе на Ист Элмхерст, откуда пару часов спустя её самолёт вылетел по направлению к востоку.

Всё это Джеймс рассказал, бессознательно удерживая в ладони своей чужую, словно тёплое людское прикосновение единственное способно было удержать его от погружения в пучину погрязших в прошлом воспоминаний. Он сознательно обошёл стороной всё, что касалось их с Джеем общего, не упомянув и о том, что стало с миссис Барнс после скандала, разразившегося в их доме. Джеймс не решался открыть правду. Лишь вскользь он заметил, что ссора Джея с отцом всерьёз подорвала её здоровье. Реакция Барнса могла быть самой непредсказуемой, а мысль о том, что сидящий перед ним человек - призрак, всё чаще посещала Джеймса. То, что осталось от прежнего Джеремайя, теперь выглядело как оскорбительная карикатура. Жизнь буквально насмехалась над МакГроу. Она вернула ему то, о чём он так просил, в состоянии, которое он был не в силах исправить.
Место, где его руки коснулись пальцы Джея, странно пощипывало, как невидимый ожог. Должно быть потому, что уже давно никто не касался его так, словно имел на это право. Джеймс не возражал, но привычка годами обходиться лишь разговорами так прочно въелась в его существо, что он неосознанно потёр место "ожога" в попытке унять зуд.
- Если всё это правда, и твой отец настолько сумасшедший, насколько теперь я представляю, необходимо будет спрятать тебя. Никакого заключения, - тут же осёкся МакГроу, заметив промелькнувший испуг в глазах Джея. - Этот дом не станет твоей тюрьмой. Никакой тюрьмы больше. Но понадобится время, чтобы восстановить документы и вернуть тебе твою жизнь. И память, наверное, тоже. А ты, полагаю, ни о каких врачах слышать не захочешь? Я сам не представляю, как поступают в таких случаях, так что - всё, что могу, - МакГроу поднялся со стула, прошёл к двери и вынул из рюкзака, которым всегда теперь пользовался на работе, толстую книгу объемного формата, переплетённую нитками и обшитую материалом, напоминившем кожу. - Фотоальбом. Двенадцать лет утраченных воспоминаний. Держи, теперь твой, - и он протянул его Джею.

+1


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » The devil's own ‡эпизод