http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Медея

На Манхэттене: апрель 2018 года.

Температура от +6°C до +18°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Shadows of my name ‡эпизод


Shadows of my name ‡эпизод

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://s0.uploads.ru/HFrMV.jpg

http://sf.uploads.ru/j56lT.jpg

+1

2

Мир, лишённый света. Полный пустоты. Кровавая пелена, свернувшаяся во времени и застилающая раскрытые глаза.
Дьявол - эфемерное существо, образ расплывчатый, колеблющийся в мире непостоянных, слепое пятно в сознании, граница, кара. Склонить колени перед богом своим и не дышать. Во славу его, себе на беду, явлюсь я в рай или сгорю в аду...
Мир - эфемерные точки в полосе звучания. Тишина - полотно, и именно так могла бы выглядеть бесконечность. Тишина - отсутствие звуков в мире, где не осталось цветов, и в этой тьме рождаются образы. Мозг искажает их, одурманивает, насыщает вображением, и в результате такой слаженной работе лишённого зрительной информации мозга рождается совершенство, которое не познает разочарования.
Флоренс слепа с рождения.
Птичка, запертая в своей комнате, знала все входы и выходы, но что толку, если за ними не существует свободы? Что толку в них, если главный плен её юности - её собственные мысли. И когда Флоренс перестала пытаться выпутаться из безнадёжного состояния, она поступила так, как любой другой на её месте - закричала.
Так птичка в клетке стала певчей.
Свидетельница звука, но не его создательница. Простые правила в мире "мёртвых" - созидай звук. Стук-стук палочкой по тротуару, чтобы избежать ямы или бордюра. Не жизнь - хождение по барабанной установке. И вот Флоренс создала звук. Нет, она умела разговаривать, но это была лишь обесцвеченная реакция в мире незамысловатых звуков. И тут - музыка. Во вселенной произошёл большой взрыв, и она отдавала ему свою душу - пусть сгорает вместе со звёздами.
Птичка сначала подпевала тем, кого слышала, глупо и бездумно копировала чужую манеру исполнения, пока мать - она помнила её по особой нежности прикосновения - не отвела её туда, где Флоренс, своим голосом, упорно и неотступно, училась разрывать воздух на осколки.
Жизнь - прикосновения. Воспоминания - та же жизнь.
Мама касается руками мягко, нежно, осторожно - это успокаивает. Отец сильный, у него руки шершавые, грубые, от этого щекотно и чуть-чуть смешно. Дом небольшой, весь на кончиках пальцев, стены его прохладные, но дружеблюбные.
Собака, Динки, она Флоренс по колено, у неё мокрый нос, чуть грубоватая шерсть, она чуть шевелится, когда, говорят, виляет хвостом.
Настала пора выходить на сцену, когда-то. В первый раз. Повсюду дрожащие голоса знакомых, это слышно в срывающихся интонациях, оборванных гласных, проглоченных согласных.
- Неужели тебя не волнует то, что ты выйдешь в свет софитов?!
- Вся моя жизнь - тёмная комната. Одна, большая, тёмная комната…

Флоренс снисходительно улыбается, как ей кажется, она протягивает руку навстречу девушке, её пожимает чуть влажная ладонь. Ещё одно свидетельство волнения, ещё одно внезапное доказательство того, что, не видя ничего вокруг, можно добиться превосходства.
Так певчая птичка познала честолюбие.
Она спела технично, идеально, но в тот день её голос лишился души. Мощный голос - осевший пепел вулкана на крошево льда. Но Флоренс боялись сказать правду, и девушка, уверенная в своей безоговорочной правоте, продолжала оттачивать технику, забывая о том, что голос даровал ей крик, исходящий из самого сердца.
Так начинаешь сходить с ума, и в кромешной тьме появляются призраки. Они холоднее и ненасытнее, они смеются, они болтливы настолько, что девушка мечтает оглохнуть вдобавок к слепоте - и поделом. О чём они шепчут, о чём беседуют? О гениальной душе и унизительном мастерстве? Нелепые, они просто глухие.
Чтобы доказать всем, а кому, так и не стало известно, что она чего-то, да стоит, птичка сменила каменную клетку на бар. Хозяин звучал равнодушно, музыканты звучали пьяными и заколебавшимися. Здесь никому не нужен был хрустальный голос ангела, здесь нужна была дива с прокуренным сопрано, которая могла бы под звуки гитары, барабанов и пианино, а иногда даже контрабаса, вещать со сцены о чём-то высоком.
Любовь?
Привязанности?
Сострадание?
Что угодно, лишь бы доказать самой себе, что она достойна.
Сегодня, как и всегда, лёгкие наполняет тяжёлый запах дыма. Мальборо... Кент... Что ещё? Всё смешивается в какофонию мужчин, потягивающих спиртное. Публика, которую можно не видеть. Флоренс помогает спуститься Ширли.
Ширли восемнадцать, она сбежала от своего отца, побиралась, а потом сообразила, что большие дяди любят маленьких девочек.
- Лолита. - В комнате раздавался шорох юбок и короткий смешок. - Мне рассказывали, что Гумберт посчитал Лолиту уродиной, когда ей стукнуло восемнадцать. Но, чёрт побери, кто вновь полюбит брюхатую? А если бы ты видела, то отметила, что талия у меня уже, чем... ой, не важно.
Флоренс подумала об этом немного, да и поспешила забыть.
Каждый вправе ломать свою жизнь, как пожелает.
Не свет софитов - тепло софитов. Сигаретный дым тяжёлыми комьями заполняет лёгкие, мужчины в зале шумят, но постепенно затихают при виде исполнительницы. О чём Флоренс споёт им? О любви. О привязанности. О сострадании. Женщина будет любить тебя тогда, когда... когда невозможность взорвётся в космосе в очередную сверхновую. Но знать им об этом необязательно. Всё, что девушка помнила о них - сигаретный дым и гул голосов, почти что один звук, имя которому - "нетрезвость".
Флоренс пальцами скользит вверх по холодному металлу - стойке микрофона, чтобы, добравшись до последнего, неслышно, но глубоко вдохнуть, вобрать в мысли побольше опьяняющего, плотного, сигаретного дыма и совершенно равнодушно, под звуки электрической гитары, сообщить публике о том, что шестилетний мальчик в чёрном вырос, но всё ещё умеет стрелять точно в самое сердце.[nick]Florence Hearthstone[/nick][status]leave me blind[/status][icon]http://s5.uploads.ru/FWuZX.jpg[/icon][sign]---[/sign]

Отредактировано Rita May Sorel (16.11.2017 19:36:02)

+2

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
В современном мире красивы только девочки. Флоренс далеко за двадцать. Тонкая, как шнурок, она прямо несет свое лицо, обрамленное рыжей залакированной ватой. У нее почти нет груди, а если и есть, то та надежно упрятана от сальных взглядов мужчин и оценивающих – женщин цветастым балахоном чуть выше колен. У Флоренс приятный голос, она выступает в баре три раза в неделю: по вторникам, четвергам и субботам. И это все, что можно о ней сказать: ни кто она, ни откуда, ни почему поет, ни чем зарабатывает на жизнь (музыкантам платят мало, их основной доход – чаевые, но к Флоренс подходят редко, брезгуют). Маленькое уточнение: Флоренс слепа. Ее глаза, насыщенного зеленого цвета, колдовские, не видят ни зги; они повернуты внутрь, они смотрят в душу, и не спешат ни с кем поделиться тайной, лежащей на самом дне. Флоренс – неверный код, монашка в синем чулке. Пошлые журналы for men – образец подражания красоток гламурного рая –  представляют раздутых до безобразия, сисястых и бокастых чудовищ, в то время как они – глубоко падшие вульгарные евы, отработанный, пущенный по сотому кругу генетический материал.  Сменщица Флоренс, Дита фон Тиз 2017, как раз из их числа. Киллиан скалится, жадно заглатывая виски: блядством от юной прелестницы веет за версту. Говорят, высшая красота детей человеческих проявляется в их подростковом состоянии и держится не долго. Губмерт Гумберт, а точнее, творец Гумберта – господин Набоков, старомодный господин, не совсем понял, что ему нужно было от Лолиты. Ему казалось, что ее юное тело, тогда как в запахе американского чуингама присутствовала и на него всякий день дышала свежая наивная святость, экстаз святости. Обладание Лолитой давало ему ежедневное наслаждение заглядывать в головокружительную бездну девочки с тайной силой, обонять ее, осязать, обладать ею и профанировать. Профанация святости – высшее наслаждение. Однако загрязнить Лолиту просто плотским совокуплением было невозможно и никогда не будет возможно. Тайная сила сама уходит из них в определенном возрасте, поскольку к тому времени грязнится их сияющая душа. Ширли всего восемнадцать, по сравнению с ней Флоренс – слепая старуха из сказок мистеров Гримм и, все же, душа ее покинула тело. Что до души мисс Хартстоун… Нет зеркала, нет отражения. Поток звука, лавина темноты – и целая бездна внутри черепной коробки.
Стерев рукой усталость с лица, Киллиан подливает себе еще виски, на два пальца. С момента возвращения в Нью Йорк жизнь его похожа на крысиный забег – увольнение управляющего, который за год не сделал ничего для открытия dogma` 96, подписание полюбовного расторжения контракта с David Morris, разговор с редактором, правки в тексте, светские рауты, затянувшийся ремонт. Из-за последнего он уже третий день подряд не вылезает из бара, пьет, нюхает мет, чтобы не уснуть, сохранять вменяемость и иметь возможность работать. Время летит быстро и почти незаметно. Стрелки описывают полный круг, множатся мегабайты текста: концепция развития выставочного центра, структура, бизнес-план, коммерческое предложение, список возможных спонсоров и с десяток отобранных резюме потенциальных сотрудников. Нормальному человеку на все это понадобился бы месяц, Киллиану – 72 часа, метамфетамин, сносная музыка и люди вокруг, страховочный якорь. Он заебался, но пока этого не ощущает, откат придет многим позже, вспышкой головной боли и тошнотой. Флоренс поет про любовь – Киллиан глядит неотрывно.
Много лет назад, когда он еще жил в Лондоне, мистер Уилкс, новоиспеченный барон, приглашал его погостить в свое поместье в Дербишире. Дом пустовал с конца семидесятых, когда последний владелец трагически погиб, разбившись на самолете. Наследников-мужчин у него не было, только две дочери, которые по закону не могли вступить в права собственности. Лайкор же –  мистер Уилкс –  внук барона, родился в 85 и только спустя двадцать лет смог получить титул и причитающееся ему по праву крови. Но за это время поместье успело обветшать, обрасти легендами – про призрака белой леди, невинно убиенной невесте, что так и не дождалась своего жениха с войны. Киллиан во всю эту чепуху, в отличии от своего друга, не верил абсолютно, поэтому приглашение принял, и приключение началось. Правда мистического в нем было чуть: на подъезде к баронетству они обнаружили слепого рыжего юношу, одетого явно не по погоде, в рубашку и джинсы, который едва не угодил им под колеса автомобиля. Как выяснилось впоследствии он – Натан – сбежал из борделя со своим любовником, а тот оказался на поверку ни разу не джентльменом, попользовался неделю, да и выбросил точно мусор – на обочину.
Киллиан смаргивает – пение обрывается. Воспоминания смешиваются с сигаретным дымом, стулья пусты, кроме бармена, Флоренс, его самого и человека в шляпе, сидящего неподвижной статуей перед пивной кружкой, в баре нет никого. За полночь – будни, и шесть часов до утра, время, которое никому не нужно. Он ставит стакан на стол – виски напитался теплом ладоней, растекся горечью – засучивает рукава, встает, подходит к стойке, кладет на столешницу мятую стодолларовую купюру.
- Можно?..
Бармен пожимает плечами – ни да, и ни нет – но бумажка исчезает в ловких руках, слово по волшебству – он продолжает раскручивать шейкер, не поднимая глаз. Киллиан улыбается ему уголком рта.
- Клубничную Маргариту, пожалуйста.
Натан оказался хорошим мальчиком, добрым и бесхитростным, не смотря на откровенный налет пошлости и безудержную похотливость: в качестве платы за свое спасение он предложил тут же, не сходя с места, обслужить их обоих.  В этом было что-то животное, первозданное, находящееся далеко за привычными каждому европейцу границами морали. А главное – искреннее.
Сейчас у Натана все хорошо, он восходящая звезда модельного бизнеса, на него молятся кутюрье. А мистер Уилкс с женой всячески поддерживают и помогают – Натан желанный гость в Дербищире, чему Киллиан бесконечно рад.
Время… Время играет на трубе в ритме старого-доброго джаза.
Флоренс стоит на сцене – полумрак и тишины облепляют ее тело точно вторая кожа. Она будет стоять так ровно до того момента, пока кто-нибудь не придет, не подаст руку, не уведет вниз, во тьму. Этим «кто-нибудь» мог бы стать Киллиан. Он поднимается на возвышенность, но проходит мимо: за спиной Флоренс стоит пианино; он идет к нему, поднимает крышку, касается клавиш. Киллиан не музыкант, он не умеет играть, как музыканты, но как всякий мальчик, рожденный в семье потомственного, хоть и не титулованного дворянства, он знает азы. Пальцы касаются клавиш – звук режет тишину хриплым До. Киллиан садится на табурет, ставит руки, как учили миллион лет назад – звук усиливается, складываясь в мелодию.
- У тебя было много денег в 1922 году, но ты позволял женщинам дурачит себя. Почему ты не делаешь все правильно, как другие мужчины? Уходи и оставь мне денег.
За шесть лет Рауль никогда не слышал, как он поет. За шесть лет Киллиан никогда не пел, впрочем, петь он не умеет тоже, только вот так, на театральный манер, попадая в ноты, но не более того.
- Если бы ты позаботился обо всем еще двадцать лет назад, ты бы не скитался от двери к двери. Почему ты не делаешь все правильно, как другие мужчины? Уходи и оставь мне денег.
Ему кажется, что они похожи – эта певица и тот мальчик с заснеженного шоссе. Они оба хранят в себе тайную силу, которой ни с кем не делятся. И это – правильно.
Киллиан улыбается и прикрывает глаза:  звуки в темноте становятся ярче.

+2

4

Звуки в темноте становятся ярче. В пустоте они оглушительны. Обглоданные слова ложатся на столики, воспринимающих мелодии ушей в это время просто не остаётся. Всё разбито о кашель и шумные разговоры, порвано на что-то хорошее и плохое. Толпу окунули в растворитель, остался лишь бармен. На него пятновыводитель никогда не действует, время обращает его в константу темноты. Спрятавшаяся за горизонтом яркая звезда, болезненно равнодушная и и очевидно уставшая.
Флоренс и сама устала. Ноги будто в тисках, вот только это не оковы монстров из-под сцены. У неё и монстров под кроватью никогда не было. Она уже не старается, лишь поёт, медленно и манерно, как учили, но это уже что-то лишнее, не своё. Вторая кожа, ещё одна маска. Девушка устала держать спину ровно, голос, казалось деревенел, ещё чуть-чуть, и она сможет только фальшивить. Флоренс старалась держать "марку", но для чего?
Сотворение идеала. Он существует, чеканный образ идеального существа. Подобие бога, олицетворение дьявола. И если бы Флоренс могла выторговать свою жизнь на что-то, что могла бы увидеть, то она уверенно согласилась бы, променяв своё существование в бесконечности обрывающегося в бездну космоса на образ идеала. Но, кажется, её пристанище не создано для явления чудес.
Певичка отсчитала около 9 песен, с перерывами по пятнадцать минут, и в это время, она была уверена, никого не осталось. Полная свобода, сотканная из сигаретного дыма, колющей ткани платья на предплечьях. Её волосы опять пропахли никотиновой какофонией. Бар - трёхнотная увертюра: мужчины, сигареты, алкоголь.
Привычное натяжение мира дало глубокую трещину, когда в пустоте, завершившейся последней изуродованной нотой усталой песни, появился новый звук. Металл прошёлся по паркету резким звуком, тональности от неожиданности не понять. И Флоренс замирает.
Это не идеал. Не бог. Не дьявол. Всего лишь человек, и у него есть два пути - вперёд и назад. К ней и от неё. И сейчас не ей принимать решение.
Флоренс смотрела на двигавшегося безотрывно. Она не видела его, да и не нужно было - тяжёлые шаги хрустко скрипят паркетными досками, голос - мужской - просит клубничной маргариты.
Это не от неё. Это к ней.
Чем он ближе, тем лучше она слышит гостя. Флоренс пытается оценить его трезво, аккуратно и беспристрастно. А он проходит за её спиной и направляется к одинокому инструменту, застывшему в изломанной позе брошенного пианино. Оно, измученное, от неожиданности выдаёт вымученный звук, полный хрипоты и невежества, но скоро исправляется. Видимо, умелый и властный господин перед ним. Даже Флоренс, стойкая, обездвиженная, обернулась на звуки мелодии, а затем и голоса.
Перед ней не идеал. Пародия пародий, копия на неровной поверхности. Неправильный звук, недолжный, искусственная форма дикого содержания.
Но Флоренс идёт на звучание песни неизвестного, скинув туфли и протягивая руку вперёд себя.
Холодная поверхность пробуждает замершую в конечностях кровь. Это ли причина, что сердце начинает биться чаще, когда она, невесомо, самыми кончиками пальцев, касается плеча незнакомца.
Я Вас нашла.
Слова бессмысленны, ведь он специально пришёл для того, чтобы Флоренс нашла его в своей темноте и беззвучии. Порождённый тьмой, во тьме он и сгинет, забирая за собой то, что невольно дарует сейчас.
Магия прикосновения к неведомому. Неизведанному.
Проводя пальцами по плечу незнакомца, Флоренс не чувствует ничего, кроме движения в пространстве. Степенные, не так уж и ускоренные темпом песни. Даже ткань, мягкая, но немного шершавая, сухая, кажется всего лишь незначительным препятствием, отделяющим её правды, скрывающейся в позе неизвестного. Обрывок несуществующего образа. Часть неидеального существа.
Складки ткани на локте, ну конечно... Хотя, по началу, этот внезапный обрыв гладкости линий испугал Флоренс. Но это всего лишь закатанные рукава, мешающие... работать? Отдыхать? Играть? Готовность к чему? Но пальцы Флоренс продолжали свой путь по руке мужчины, её в жажде познания было не остановить.
Предплечье уже всегда - неизменный закон плавных линий человеческого тела. Говорят, они обвиты сосудами и нервами, говорят, они - комки мышц, балки из костей. Нечто настоящее, простое до отвращения, отточенное до совершенства. В слаженной работе этих жгутов, в их напряжении, сама жизнь, воплощающая идеи. Но под кожей - не гладкой, не идеальной, мягче, чем у отца, но не настолько, чтобы подумать, что перед ней совсем желторотый юноша - не чувствуется натянутых вен. Не физический труд - интеллектуальный. Губы Флоренс едва тронула улыбка - может и просто алкоголик. Но это не главное. Главное - работа мышц, ощущаемая кончиками пальцев. Она держит его руку и чувствует, как он создаёт музыку. Она проходит путь мелодии вместе с ним и вот-вот прибудет к конечной цели.
Пальцы девушки огибают запястье, она еле ощутимо скользит по тылу его ладони, чтобы в один прекрасный момент почувствовать, как мужчина касается клавиш пианино. Флоренс чувствует, как движется кисть его руки, как сгибаются фаланги пальцев. Как могла бы она сама создать нечто прекрасное, нечто идеальное. Клавиши созданы для идеала, а не для незаурядной песенки. Но кто она такая, чтобы судить? Лишь певичка из бара.
И как бы ей не хотелось, но Флоренс вынуждена убрать свою руку - она мешает, а гость требует уважения к личному пространству, это его молчаливое право. Но она не та, кто может его обеспечить в полной мере.
У мисс Хартстоун, лишённой зрения, на вооружении имелись другие методы познания. Прикоснуться к мужчине она уже успела и успела узнать, что он не идеал и даже близко им не является, человек  мыслящий, а, может, выпивающий, а, может, и всё вместе. Она успела услышать его, голос в темноте не возведёт во искушение. Он расскажет об усталости, пачках выкуренных сигарет, оставшихся в прошлом. Мужчина не кажется приличным, но Флоренс становится всё равно. Он разрешил поиграть ей на пианино своими руками, а с остальным она способна смириться. Как смирилась с развращённостью Ширли, непроходимой тупостью хозяина бара, собственной беспомощностью, в конечном счёте. А незнакомец никогда не станет близким, просто прозрачная вспышка во мраке вечной мерзлоты ослепших дней.
Но Флоренс хотела узнать ещё кое-что. И с её вмешательством незнакомцу придётся смириться. Девушка присаживается рядом на скамейку, прежде, ориентируясь касаниями на тело гостя, проведя по его спине самыми кончиками пальцев - невесомо, легко, чтобы не отвлекался от своей игры - и соскользнув вниз, к сидению. Теперь она чувствует его тепло кожей через ткань платья. Он живой, рёбра в дыхании поднимаются спокойно, размеренно. Но кто знает, что с ним будет, когда она станет ещё ближе к нему? И Флоренс не будет стесняться, он всего лишь вторгся в её мир. И должен понимать, что девушка - всего лишь слепой зверёныш, периодически показывающийся из клетки.
Флоренс чуть наклоняется вбок, чтобы суметь почувствовать запах человека по правую руку.
Образы в её мире ткутся их прикосновений, запахов, звуков. И этого, казалось, было достаточно, чтобы не сходить с ума, когда кто-то говорит о красоте.
Запахи несут в себе столько же красоты, сколько и цвет, хотя Флоренс доступен для познания только чёрный.
Прижавшись щекой к плечу мужчины, она глубоко вдыхает, втягивая вместе с воздухом и ароматы. Вот только рядом с ней не человек, а пропитавшийся смрадом бара бедолага. Как он не сошёл с ума в этой тяжести пелены сигаретного дыма? Как способен играть, когда тело полно дурмана? Запах его собственного тела чётче, сильнее, отдаёт створоженным молоком (но им ли? или это два разума пылают: один в попытке понять, второй - в попытке забытья?). Но она всё ещё могла почувствовать тонкий, едва уловимый запах ванили и мускуса, но от него, раздробленного, почти ничего не осталось, лишь жалкое крошево, пропитавшее рубашку. Всё это не какофония, это симфония человека, который провёл в этой клоаке слишком долго.
Не идеал, не ангел, не дьявол - человек. Люди достойны спасения.
Наверное.
Флоренс отстраняется от незнакомца (но так ли это теперь?), поворачивает к нему голову и пытается смотреть куда-то, где, должно быть, могут находиться его глаза.
- Вы хорошо сыграли, мистер. Но Вам нужно уходить отсюда. Здесь люди не просто сходят с ума - их ум сгорает. Вам не останется ничего, мистер. Разве это то, что Вам нужно?
[nick]Florence Hearthstone[/nick][status]leave me blind[/status][icon]http://s5.uploads.ru/FWuZX.jpg[/icon][sign]---[/sign]

+1

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
В Нью-Йорке, в отличие от того же Парижа, где не обязательно целенаправленно искать приключений, нужно лишь запастись терпением и немного подождать - жизнь сама отыщет в каком-нибудь сомнительном месте, вроде бы меньше всего подходящем для такого рода дел - все происходит медленней и натужней, без флера природного эротизма, способного пробудить воспоминания о любви даже у старого солдата, не знающего этих слов который век подряд.
Казалось, что может быть проще? Аромат любопытствующей женщины, сеть невесомых прикосновений, помноженная на человеческое тепло, алкоголь и капельку априорного вожделения - нужно быть даосским монахом, чтобы проигнорировать это, не поддаться искушению… если не переспать, то хотя бы согреться.
В Париже, если женщина проявляет инициативу, отказать ей - значит смертельно обидеть. Обиженная женщина опасней клубка гремучих гадюк, с последними, по крайней мере, можно договориться.
Нью-Йорк, в свою очередь, - город, рожденный в параллельной вселенной. Галантный жест - как синоним непотребного акта; намерение - преступно, помыслы подлежат анафеме.
Флоренс - дитя Америки.
Как ни жаль.
Именно поэтому ее равнодушные пальцы скользят изучающе, без подтекста, и там, где они касаются обнаженной кожи, проступают мурашки - холод и безразличие - взгляд в толпе.
Именно поэтому ее голос трепещется по волнам алкогольного смога безлико и обезличено - флюгер по ветру, занавесь из органзы в гостиной, тайна, которую не дано разгадать, ибо чревато.
Именно поэтому набоковская Лолита - ребенок, не знающий еще, что такое эмансипация, феминизм, протестные акции - гендерные стереотипы наоборот, где фигурирует все то же тело - со знаком минус.
Киллиан смотрит насмешливо: узнавай меня, девочка, без робости и стыда, как человек, способный узнать человека в многомиллионном городе и запертой комнате, узнавай, я позволю - до расставания один вздох; их пальцы играют синхронно - одни -  по клавишам, другие - вдоль позвоночника.
Когда мелодия оборвется в финальном аккорде, что будет после?
Мгновение тишины - образы узнаваемые, но искаженные - преломление света в слепых зеркалах - обрывки фильмов для взрослых:
встать со скамьи, не выпуская из рук пойманного запястья;
- пульс как чечеточный ритм - по экспоненте - не разобрать - чей -
потянуть на себя, пригладить большим пальцем ветвистые корни синеватых прожилок
- улыбка осыпается стеклянным крошевом, прорастает в глотку, распускается ржавыми маками в подреберье - режет по мертвому, да живое рвется -
наклониться вперед;
ухватить за предплечья;
поймать надтреснутое дыхание - линия губ разорвана, разомкнута;
вздернуть, швырнуть ее на полотно клавиш, спиной - стонущий вскрик белых и возмущенный - черных - какофония страсти, опасный метод сближения, момент близости;
раздвинуть ноги;
дотронуться до острых коленок и бедер, задирая подол бесформенной юбки глубже и выше - к бельевой рамке;
обозначить выпуклость живота, измерить линейки ребер, закованных в нежный атлас - рвать когтями, не оставлять полосы;
накрыть увенчанные твердыми сосками маленькие девичьи груди ладонями;
сорвать поцелуй, закупорить нечаянный всхлип - до дрожи, до кислородной комы.
Когда мелодия оборвется в финальном аккорде, что будет после?
Киллиан смотрит насмешливо: руки замирают над клавишами, в нескольких миллиметрах от, рассыпаются стайкой сиреневых махаонов, обнимают спину туманным коконом; терпкое вишневое послевкусие саднит в горле: "Кто ты такая? Какое дело тебе есть до моих дел"?
- Не задавай вопросов, милая, пей, а потом пой.
Его улыбка - застывшее время на фотокарточке, можно было и обойтись, но интонация в коммуникативном процессе играет не маловажную роль - холостой выстрел, история победителя, застывшего в одном из кругов бизнес-ада.
В средневековом хронографе сказано: дьявол ежечасно жалуется богу на самоуправство девственной матери, но тот остается глух взываниям его, и девочка продолжает ходить меж сковород и пылающей смолы, прикасаться своими холодными пальчиками к мятущимся грешникам, утешая их и даруя надежду.
Но главная беда человечества заключается в том, что не существует большего ада, чем призрачное спасение.
Невозможное будущее -  негаданная встреча двух незнакомцев - финал известен - ссыпать осколки в песок, угли нести в пригоршнях.
Марево волос облизывает плечо горящими плетями - Киллиан улыбается, вкладывает бокал в испуганные ладошки - боязно.
- Пей, милая, после...
И тянется - после -  к ее высокому лбу, прикладывается губами, точно к распятью - мгновение скупой нежности - бесполезный дар.
Лучше бы в губы поцеловал, право слово.

Отредактировано Cillian McBride (27.02.2018 09:37:59)

+3

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Ах, что же Вы делаете…
С позабытыми в гостиницах вещами, забирая в лёгких дым чужих сигарет, с людьми, которых никто не знает, с бумагами. Всё в пепел, и лишь в лёгких – дым чужих сигарет. И, выдыхая, ничего не сталось.
Лишь клубничная маргарита в руках у Флоренс.
Познание на вкус плодово-ягодной горечью, оно стекает с уголка губ, нужно лучше глотать чужую правду вслед за поцелуем и не надеяться на продолжение. Вспышки обезумевшей страсти похожи на вспышки на солнце – девушке их не видеть. Она лишь знает, где тепло, она знает, что этот кто-то, изученный и так неожиданно благосклонный, рядом. И тянется, неловким движением руки стирая остатки коктейля с губ.
Дотронуться – чтобы без объяснения причин объявить войну царствующему смогу, распявшему тишину, в которой они застряли. Они здесь вне времени, вне пространства, вне сути, вне формы и содержания. Два существа, равные, трескающиеся ледяной крошкой, принимаемые за битые фарфоровые куклы, но как-то выживающие в хрупком мире, зовущемся реальностью.
Ощущение, о котором Флоренс забывает. Она заперта в хрустале, она разбивается вместе с бокалом, выпавшим из её рук. Мир – становится эхом, этот неидеальный, затравленный, осточертелый мир немых и глухих, которыми ослепшая будет восприниматься как язва на теле мироздания.
Этот мир будет гореть в аду. И будет пахнуть дымом чужих сигарет.

И кто-то, уже идеальный, прикурит от него папироску и улыбнётся, глядя на звёзды – видящий их сияние, слышащий их  песни, говорящий на их родном языке.

Кто-то, чьи глаза будут такой же пронзительной голубизны.

Познать идеал – изучать неидеальную форму.
Холодная ладонь, коснувшаяся щеки, познающая неидеальную форму, неидеальное содержание, неидеальный символ неидеального времени. А под кожей шрифтом Брайля искрилась дешифровка, пробегая по сосудам, заполняя лёгкие чужими запахами, принесёнными с другого конца света, напоминавшие остроконечные вспышки, иголки, прошивающие ткань мироздания там, где тонко, вот только нити времени как не было, так и нет. Крепежа нет - вот и развалится.

Во тьме, кромешной, как первородный хаос, вспышками, атомными взрывами, проявляя яркость и цветность, переводя с языка объёмных точек, скачущих по телу, на речь видящих, появляется свет, льющийся на сочную зелень апельсиновым соком.

И никакой клубники.

Согревай, беспорядочно, задыхаясь, жаля вновь и вновь, Флоренс не больно.
Флоренс видит ощущениями, кожей. Незнакомый мужчина проносится по каждой клеточке электрическим током.
В тёмных – но не так, как сейчас – волосах она (не) видит застрявшие травинки. Солнце греет его, щедро обдавая чем-то подобным на благодать. Редкий день, не похожий на туманное забвение. Редкий день, когда он, смотрящий на мир не по годам серьёзно, мог бы позволить себе улыбнуться. Но не захочет. И глаза его, залитые апельсиновым светом, оставались белы.
Но Флоренс помнит, что в темноте они резали полотно настоящего губительной голубизной. Ярче, чем ясное небо, чем лёд, сковавший воды Байкала.

Люди и места, о которых ей не знать.

- Мама когда-нибудь говорила Вам, что у Вас чудесные глаза? – Она улыбается и закусывает губу, вглядываясь, как солнце, закованное в цепи облаков, обращается в маленькую корону. – Конечно же… говорила. Маленький принц, не желающий наследовать своё королевство. Маленький принц ведь ещё не знает, что молчаливые гнедые лучше, чем люди, не правда ли?
Солнце, зашедшее с востока, разбивается
и осколки эти всю его жизнь по земле ветром разносятся и в сердце находят последний приют, болезненный
                                                                         о тёплые лунные ночи. Знание, полученное во грехе, подобно яблоку с древа познания.
Флоренс улыбается не грешному мужчине. Она заметила тень природы-матери, следующую за ним следом. В руках её – алая накидка, что пахла пеплом, осыпалась по кромке сигаретным дымом. Она была прекраснее, чем свет, совершеннее, чем материнская нежность. И она следовала за ним, шептала что-то.
- Колыбельная. Сонная дурман-трава. Да, голова тяжёлая, пьяная. Душно, но Маленький принц дышит свободой. Сосуд, что наполнился до краёв властью. И однажды поднялся до небес. А позади вас две кометы. Обвились мерцающими хвостами, бьются за место у звезды, внутри которой спит чёрная дыра. Притяжение подобно бесконечности.

Притяжение подобно взрыву.

Звезда, единожды сделав выбор, сгорела заживо, спалив и кометы, и пространство, и время, и саму себя.
Но больше всего было жаль Маленького Принца в свете апельсинового солнца, с солнечной короной на голове и сухими травинками в волосах. Было жаль его взгляд, спокойный, выпытывающий у мира его тайны, но не требующий подношений.
И вновь чернота. Вновь пустота.

Флоренс оглохла от этой пустоты, отняла руку от лица (не)знакомца.
В такие моменты мир обрушивается на неё всей тяжестью своих атмосфер. Воздух на узких, будто у мальчишки, плечах. Флоренс еле дышит вязким кислородом, она уверена, что сможет вымесить из пространства впереди себя глиняную фигурку.
В такие моменты мир становится звуком. Звон миллионов натянутых струн, рвущихся поперёк собственного существования.
Пульсация выпуклых точек под кожей замирает. Она уже не видит ими, но чувствует, что ничего ещё не закончилось. Такие видения не приходят просто так. Такие чувства даны для разговора.
Но слова – несовершенная форма совершенной идеи.
Оттого Флоренс просто вздыхает и, покорная притяжению, опускает голову, скрыв лицо за волосами. Она ждёт.
[nick]Florence Hearthstone[/nick][status]leave me blind[/status][icon]http://s5.uploads.ru/FWuZX.jpg[/icon][sign]---[/sign]

Отредактировано Rita May Sorel (23.03.2018 16:06:02)

+2


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Shadows of my name ‡эпизод