http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Марсель

На Манхэттене: сентябрь 2018 года.

Температура от +12°C до +25°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » polarize ‡флеш


polarize ‡флеш

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://sh.uploads.ru/QYFwd.png
Cillian McBride                                             
                                                               Rita May Sorel


Я звал тебя, я ждал. Шли годы. Я бродил
по склонам жизни каменистым
и в горькие часы твой образ находил
в Розе восторженной и чистой.


И ныне, наяву, ты, лёгкая, пришла,
и вспоминаю суеверно,
что полуночный мир и зеркала
тебя предсказывали верно.

нью-йорк, 31 октября 2017

Отредактировано Rita May Sorel (10.02.2018 10:51:36)

+2

2

На небесах только и разговоров, что о море.
Почему волны приходят и уходят? Потому что не могут без движения.
Что значит "без движения"? Это значит быть на одном месте долгое время.
Хорошо это или плохо? Если что-то остается на одном месте, то значит может быть со мной вечно.
Бинарная оппозиция бытия и сущего, субъекта и объекта; бесконечность и вечность - динамика против статики. 
                                                                           
Как небо и море.

Эксперимент с формой не влияет на содержание.
Если оно есть.
Меняется лишь подача образа.
Omnia fert aetas.
"время уносит все"

Каждую ночь мне снится один и тот же сон. Мы стоим, ты и я, в матово-белой комнате, где нет верха и низа - все затопил матово-белый цвет -  напротив друг друга, лицом к лицу. В своей руке ты сжимаешь лук. Черненное золото рукояти плавится от тепла ладони. Ты протягиваешь лук ко мне. Я берусь за его тетиву, закладываю стрелу, натягиваю до упора - ты откидываешься назад, как и я.

Если я спущу тетиву, стрела пронзит твое сердце насквозь.
Если ты выпустишь рукоять, стрела пронзит твое сердце насквозь.

Исход один, как ни посмотри.
Отношения строятся на доверии.

И вот мы стоим, ты и я, в матово-белой комнате, где нет верха и низа - все затопил матово-белый цвет - напротив друг друга, лицом к лицу. И все, что, удерживает нас - на ногах - от смерти - это метательное оружие, предназначенное для стрельбы на дальние расстояния.

Каждое утро я просыпаюсь в холодном поту. Это кошмар версии 4.0.
Я вижу его в окружении многих. Их лица искажены страхом. В них нет ни намека на радость, ни тени победного торжества - лишь всепоглощающий страх и крупица злости.
Надо было бежать. Еще было время. Растаять в предрассветной дымке туманным облаком, рассыпаться сотней светлячков, не вступать в безнадежный бой, не драться, не убивать.
Он остался стоять. Он даже сумел улыбнуться - всепонимающе и насмешливо - тратя последние силы на то, чтобы суметь удержать их на расстоянии одного единственного удара, сдержать слово.
Его страх, растекавшейся липкой патокой, приковывал взгляды и сковывал души - не вырваться, не отвести глаз, не моргнуть - не приведи, Господь, улизнет враг.
Надо было бежать. Еще было время - несколько мгновений, покуда первый рассветный луч не коснулся заржавелой земли.
Надо было бежать, не вступать в безнадежный бой, не драться, не убивать, спастись - что ему, нелюдю, нарушенное обещание?
Он остался стоять - он даже не шелохнулся. Ни тогда, ни потом, томительным мгновением после, когда рухнул заслон из ночи и страха. Ни тогда, ни потом, томительным мгновением после, когда толпа, вооруженная крестным знамением, слилась в единый смертоносный поток. Ни тогда, ни потом, томительным мгновением после, когда захлебнулся от ненависти и боли.

Но правда в том, что я не вижу снов.

Современное искусство стоится на принципе энтропии. Неопределенность и неупорядоченность системы; одно и то же событие имеет вариативное множество исходов, структура ризоматична. Маркетинговая стратегия - мера необратимого рассеивания энергии, заложенная в бюджетный план. Теория игры - спланированная pr-акция. Контекст не ясен. 
хороший художник тот, кого можно продать.
Поточное производство.
Массовое потребление.
Подмена понятий. Исключительность VS эксклюзив.
В традиции постмодернизма отсутствует понятие героя. Причинно-следственная цепочка связи "если" "то" разорвана перед запятой. Ни развития, ни динамики, ни кульминации - маска, нанизанная на некачественный сюжет.
Подмена понятий. Бизнес VS проект.

Я не могу назвать тебя "счастье мое", потому как в тебе нет ничего моего, кроме одиночества.

Как бежала по полю, поросшему вереском, васильком и дикой гвоздикой;
Как называла по имени, прищурив в глаза в улыбке - Уилки;
Как протягивала руки, подставляла губы, и сходись прошлое и грядущее в одной точке, и точкой этой была ты сама;
Как пылал горизонт алым и золотым, хотя до рассвета еще далеко;
Как вина жгла под сердцем, гарью скребла в гортани (терпок аромат умирающих цветов: пергаментные листья хрупки);
Как входила замуж - по любви, а как же иначе;
- память человеческая не совершенна.

Я модернист, Рита, ты - рожденная с приставкой пост-. И сколько ни собирай пазл, ни гадай на кофейной гуще и коровьих кишках - вместе не сложится.

Ошибка ввода. Неверный код.
Контекст не ясен.
14 веков, Рита, как 14 лет.

Отношения строятся на доверии. Хочешь верь, хочешь нет -  наши любимые должны быть достойными нас.

Двери открываются.
Двери закрываются.
Двери открываются.

-  вот и свиделись снова, жемчужная госпожа.

Но правда в том, что я не вижу снов.
Но правда в том, что вместе не сложится.

Мы - незнакомцы.

Отредактировано Cillian McBride (08.02.2018 18:04:21)

+3

3

Сыграть бы на тоненьких ресницах мелодию. Тёплую. Обволакивающую его до самого сердца. Солнце сыграет, а он даже не почувствует. Только нахмурится. Запястье, вылепленное из мрамора по замыслу творца, уляжется на веки, и в воздухе осенней грозой разразится желание поспать ещё немного. В этот момент она взрывает его мир прикосновением. Крылья бабочки тяжелее кончиков её пальцев. Лепестки роз грубее её дыхания.

Она еле дышит.

Она ждёт.

Не буди.
Ударами сердца сотрясай мироздание, пусть бьёт в барабаны, герольды, глашатаи – трубите, кричите тревогу! Тени обращаются воронами,
затаились по углам,
хохочат,
кличут беду – созывают свидетелей пробуждения
тревоги.

Ждёт, когда он улыбнётся. Кайма губ, запечатлевшая на себе поцелуй рассвета. Она щекочет его по лёгкой щетине, неизменно преследующей любого мужчину к утренней поре.
- Просыпайся, соня.
Он улыбается.

Она, другая, чувствует, как сердце, не её, начинает биться сильнее.
Но ничего не осознаёт.
Тело, разбитое, поломанное, не желает шевелиться.
Суставы, вывернутые наизнанку, не желают слушаться.
И только одно, громогласное, оттого неслышимое, раздаётся в тишине, в которой можно задохнуться.

Не буди.

Рауль улыбается Рите Мэй.
Они жили в невероятной череде дней их собственного мира, скроенного из музыки и фантазий, солнечного света и взаимного тепла. Рите не нужно было закрывать глаза, чтобы почувствовать себя как дома, она и была дома, а здешнего холодного моря ей достаточно.
Череда дней, не рутина, а расшитое шёлковыми нитями и драгоценными камнями полотно, ажурно смятое секундными стрелками, расправляющееся ровно в полночь, чтобы, замерев на секунду, стягивать течение времени вновь. Мир растворялся в обоюдной нежности, забирая с собой всё плохое. И, в первую очередь, страшные глаза великого злодея и то злодеяние, что совершил он, другой, не своими руками. Без оглядки на прошлое, будущее казалось бесконечным. Будущее казалось воистину грандиозным, скорее, по ощущению слова, чем по его смыслу. Ни Рита, ни Рауль не жаждали славы, они просто делали то, что считали правильным.

И сердце билось трепетной канарейкой каждый раз.

Всё-таки оно того стоило - пойти на сделку с совестью и не закрыть глаза. Видеть мир, дышать им, чтобы однажды позабыть своего главного недруга и, протянув руки, встретить того, кого будешь любить.

Сердце билось трепетной канарейкой?

Мёртвой. Канарейкой. Её труп о грудную клетку
подбрасывают !бьют! вороны-пересмешники.
Обглоданный.
Остатки мяса на кости не гниют
– здесь ничего не гниёт –
Вьются-вьются, песни поют о прошлом
– здесь ничего не слышно –
Не буди. Не стучись в закрытые двери. Не торопись. Не беги ж ты к нему
– здесь ничего не радуется –
Здесь всё болит
. Кровоточит
. Тобой .

Рита Мэй хочет быть оглушительной, хочет растворить именинника в своих объятиях. Рауль лишь смеётся, она слышит это, чувствует, как сокращаются мышцы, поднимая и опуская рёбра; она слышит его смех в глубине лёгких: глуше, тише, обрывистей.
Так не может смеяться тот Грустный Принц, которого Рита Мэй встретила среди марсельских яблочных облаков. Он ожил, Грустный Принц, и теперь смеётся. Так себе чудо, можно подумать, в мире бывают чудеса и посущественнее. А ну-ка, Рита, наколдуй бесконечно несчастному человеку бесконечное счастье? Не обратит внимания, сдастся, даже не начав, потому что в руках её маленькое чудо, принадлежавшее только ей.
Первый мужчина
            – первая любовь – не её, а другой, чрезмерно мёртвой –
и пусть там и остаётся пусть остаётся
молиться век и даже больше
пусть спит
не буди только не буди её чрезмерно мёртвую уставшую ослепшую онемевшую
Не!
Буди!

                           и первое чудо – чудеса! Любить его было так просто, так естественно. Как в Рождество, спутав огни и календарные даты, встретив Новый Год в объятиях друг друга. Как встретишь, так и проведёшь. Провести друг с другом всю жизнь и даже больше, а не проводить до ближайшего автобуса, взмахнув белым платочком, из которого вслед по дорожке прыгуче рассыпятся воспоминания. Но нет ничего, кроме слепой веры – не расстанутся.

(Не) вера. Слепа.
Сжимает свои глаза на тыле кисти выгнутыми кнаружи пальцами.
За  -  не  -  Д(д)ы  -  Ха  -  шит.
Намёками недосказанностями без запятых и здравого смысла
Всё через строчки
Оклемаешься
-
поймёшь
.

Под рёбрами они… точками от его, другого, писем колются, замёрзшими лепестками давно сгоревших роз скребутся. Больно, сударь, больно!больно!больно!
Но было бы чем чувствовать (эту) боль.
Дремлет. Так не буди.

Сегодня всё должно было пройти идеально. Карамелька был укомплектован по высшему разряду, Рита Мэй не в костюме мумии, а в костюме феи, Раулю на голову торжественно была надета шапочка именинника. А сам виновник торжества поставлен на маленький стульчик, провожаемый внимательным взглядом привыкшего к дурачествам хозяев пони. Всё просто! Если Рауль назовёт без подготовки столько своих положительных качеств, сколько ему лет, то только тогда получит подарок. И никак иначе. Главный подарок по скромному убеждению Риты Мэй – чтобы её возлюбленный сам поверил, что чего-то, да стоит. И он справляется, под звонкий смех Риты, которая не выдерживает излишнего напряжения его выражения лица.

Справился. С горем пополам.

Горе. Неуёмное. Неутомимое. Она парит в нём. Не поп-о-лам, единое. Цельное. Остывшая магма, колеблющаяся, впитывающая. Вытянувшая все сосуды, нервы, мышцы, рассудок. Удержать не смогла. Всё стремилось назад, по течению времён к течению реки, где начало, где конец, где время сплеталось в тугой узел, что застрял в горле несказанными словами. Рёбра кнаружи, в грудной клетке вороньё хохочет. Захочешь – не разбудишь. Но дрожащие веки шевелятся. Пальцы
шевелятся.
Течение начинает свой путь из пустоты земной, она у его истоков. Ватерлиния
__ граница__
поднимается.
Не прошлые печали.
Грядущие.
Не по тебе ли?
Оголённые кости чувствуют её. Приветствуют. Или пытаются остановить?
Пальцы – веки – пошевелились – дрогнули.
Изъеденные лёгкие приподнимаются над позвоночником, пугая чёрных птиц.
- Т-т…

Грохот.
Рита Мэй так и осталась стоять с открытым ртом, а глаза на мокром месте. Второй год подряд у неё ничего не ладится с тортом для Рауля. Это уже больше похоже на проклятие! В прошлом году – сожгла, в этом году – уронила. На третий раз повезёт? А если нет? Рита смотрит на парня, хлопает глазами – фарфоровая кукла, ни дать, ни взять, - ищет решение… и вспоминает об одной маленькой детали.
- Мне всё равно из дома нужно выйти. – Тяжело заключает Рита и утыкается лбом в плечо Рауля. – Я быстро, правда, максимум – час. Обещаю, я вернусь!
Надела первые попавшиеся сапожки – жёлтые, с глупыми бантиками по бокам снаружи, но для феи – самое то. Накинула дождевик, схватила свой цветастый зонтик, рюкзачок, да побежала, перепрыгивая через лужи, до ближайшего такси. Чтобы как можно скорее до Манхэттена, как можно быстрее к братцу своему, Маркусу, чтобы как можно быстрее за тортом… и, собрав все необходимые ингредиенты для идеального праздника, устроить своё маленькое счастье. Сидеть рядом с Раулем и Марком – двумя самыми любимыми, но почему-то ещё не познакомленными – и радоваться. Братец ведь в своём репертуаре – на звонки не отвечал целый день!
Не чувствовала Рита, что желание её эгоистично.

Но счастье – эгоистично. Слепо верит в свою исключительную правоту и не слышит тревоги. Не слышит осипшего от крика испуганного воронья, не видит, как бледнеют огни острова, заменяет само себя фальшивками: бургеры, картошка-фри, сахар, соль, кофеин, кокаин, «спасибо за покупку, приходите ещё». А ведь сегодня на улицах – россыпь конфет. Карамель хрустит на зубах.

Не буди. Не ходи.

Сиюминутное счастье – эгоистично. Не видит, не слышит.

Она это знает. Белёсые глазные яблоки катаются по костям кистей. Тише, спокойнее.
Пока дремлет – не будите.

Консьерж отгоняет маленьких попрошаек в костюме приведений. Маленькая банда явно решила контролировать «точку» и обрабатывать своих «жертв» по максимуму. Рита Мэй с радостью выгребла все конфетки, которые только нашла в своём рюкзачке. Туда же, попутно, были заброшены зонтик и дождевик. Новоиспечённая фея поправила свои многослойные юбки, только что блёстки с них не сыпались.
К лифту шла всё такая же слепая. Ослепшая. Не видя никого и ничего из-за собственного счастья, из-за собственных мечтаний.
А стоило только ворваться в закрывающийся лифт, Рита Мэй прозрела, резко и болезненно.

Ребристая радужка, рисунок, знакомый до тошнотворной ненависти. Крошки потухших звёзд на дне океана. Невыносимая голубизна, цвета небес над адом. Секунда – чтобы узнать. Ещё секунда – чтобы осознать. Шаг назад – спина Риты Мэй впечатывается в запертую холодную дверь кабины лифта.
Прошлое – позади. Будущее – впереди. Величайшее злодеяние – впереди. Рита Мэй боится его с тех самых пор, как встретила. С тех самых пор, как он, ледяной, окунул её в истинное безумие. То, чем он жил – то, что он порождал. И снова холодно, до слёз больно, обжигающе, до скребущей ненависти в горле. До отчаяния. До прозрения. До крика в полной тишине между двумя людьми в одном лифте.

Боль, ей не принадлежавшая. Потеря, ей не пережитая. Всё потом. Всё это будет потом, утечёт со слезами, разбежится по водопроводным трубам криком, ночная птичка донесёт в клювике зёрна горести, выклеванные из души. Не из него ли прорастёт древо Познания? И на нём, красным-наливным-полусладким, произрастает
первородный
грех
.

Прожить жизнь во грехе – слезами не отмыться.
Познание
путеводная звезда
Проклятия
На-а-а-ашего.
Нашего, любовь
моя.

Всё торопится к ней, однажды это уже пережившей.
У неё была своя могила. На стыке времён, на перекрестье лет. Везде и нигде – только так она могла спрятаться от вездесущего мучителя своего, от терпкой любви своей, Предназначение своё выполнила, к сроку предсказание не сбылось, так и забылась она. Счастлива своим, выторганным у старух-процентщиц, счастьем, плата одна – её, виновницы всех бед, безумие.
Выторгованное счастье того стоит. Уж ей ли не знать.
Ещё помнила, как ловила холодный взгляд – этот же, до ненависти похожий, до безумия нечеловеческий, до тягучей печали человечный – и с лихвой захлёбывалась в глупой девичьей нежности.
Глупой. Глупой. Трижды.
Течение возвращает ей сознание. Всё такое же. Глупое. Чтобы могла осознавать, на кого смотришь.
Кардинал.
Тёмный господин.
Повелитель демонов.
Как звать тебя?
Безымянный! – неосознаваемый!. Неосязаемый!.  Его нет!.

Не ври себе  - есть имя.
выверни
(сердце)
прочтёшь
(на изнанке дрожащими буквами на полях)

А есть воспоминания. Дурман-трава, яд, ложь – они вплетаются под кожу вместе с сосудами, залегают на кончиках пальцев, протягиваются между остывших, исковерканных мышц, несут тепло, которое ещё невозможно осознать. Вороньё, учуяв что-то неладное, повыхватывали из рук глаза да водрузили их на место.
Готова смотреть?
- Нет.
Настоящее и несуществующее шепнули это одновременно. Но если в настоящем ничего не произошло, но в несуществующим Мёртвая Принцесса смогла сделать глубокий вдох, выклеванное сердце медленно забилось, выпуская наружу маленькие ручейки тёмной воды.
Она возрождалась вновь, стремительно, всепоглощающе быстро, забирая с собой и осколки лепестков роз, и перья воронов, и слёз, что катаются под рёбрами остроконечным бисером. Чтобы чувствовать боль. Чтобы существовать с ней.
Ты думал, моя любовь, что твой дар окажется проклятием?
Сознание возвращается в тот момент, когда Рита Мэй понимает, что отозвалась в кабине лифта одним коротким звуком. Подписываясь, что здесь и сейчас происходит не в невозможном кошмаре. Комок в горле (тот самый, из утерянных секунд и времён) скребётся, мешает дышать, но память мягко напоминает всё то, что она силилась забыть. Что почти забыла. Что перестало существовать. Кто перестал существовать. Она вспомнила его. Даже его имя. Имя хищного ястреба, выклевавшего из тела тёпло и оставившего вместо него пепел ледяных несуществующих жизней, забыть почти невозможно. А Рита смогла. Отмеряла секундными стрелками шаги его от себя. И ждала. А он всё не шёл ко двору. И поделом. Попутный ветер в спину.

Дитя, ты
хотела, чтобы он

вернулся?

Но вернулся. Вновь.
Тот, кто знает, кто такой Кардинал.
Тёмный господин.
Повелитель демонов.
Как зовут его?
Киллиан МакБрайд.
Имя, высеченное на мраморе, давно должно было стать погребальным камнем. А он, живёхонький, напротив Риты Мэй. Захочет – вспомнит, не захочет – забудет. Как удобно для человека, которому недостаточно во владении всех звёзд мира.
Да, он(и) таков(ы).
Холодок пробежался по коже Риты. Единственный супруг её, о существовании которого она не знала, покинул, осознавая собственное бессилие и не желая наблюдать грядущие прегрешения. Холод не способен вынести присутствие такой Розы.
Она явилась на глаза простоволосая. Не волосы – мочалка. Ключицы торчали наружу и обрастали тонкой кожей. Из сосудов под ключицами стекала кровь вместе с тёмной – живой и мёртвой – водой. Череп обращался в ощущаемый лик тягуче медленно, но веки, появившиеся на лице раньше, были закрыты.

Я не хочу тебя видеть.

Боль от ёрзающего под лёгкими крошева еле можно было сносить. Чужое счастье, купленное собственным безумием, обращало знакомую плавность движений в невыразимую резкость. Слетелось вороньё, ворчливо закаркало – они привыкли к своей госпоже, которая давала им пропитание столь долгий срок, и вдруг решили стеречь её целомудрие. Демоны, смешно ли, обратились в платье для Розы. Темнее чёрной ночи, страшнее плотного тумана в еловом лесу. Чёрнота, из которой сотворена материя, которой никогда не будет существовать.

Я не хочу тебя видеть. Знаю, кто ты.

Убийца. Убийца. Убийца!
Как смел ты
                    как смел
явиться ко мне смотреть на меня так твои глаза дурманы мои кошмары моя ненависть под грудиной то что любилось до потери сознания стало потерей
ра
    зу
       ма

                                                                                           мысли стекают прочь
в прошлое
в будущее

так не быть ли тебе проклятым
будь проклятым
получил свою жизнь сполна
так УБИРАЙСЯ

прочь-прочь-прочь-прочь-прочь-прочь-прочь-прочь-прочь-прочь-прочь-прочь-прочь-про-
чьё предназначение тебе досталось зачем тебе я нет ответов ведь нет вопросов так уходи путайся в этих мыслях и не возвращайся молись богам которых никогда не было и оставь хотя бы раз

УБИ(йца)РАЙСЯ

В свою жизнь, в свои метели, ветра, под купель рождения мёртвого младенца, путеводная звезда копьями тебя погонит в спину, искупишь мою боль своей

кро-о-о-вь-ю.

Соль моих слёз, железо моей крови, разорвите его изнутри пусть рассудок его сте
                                                                                                                            ка
                                                                                                                                ет
в эту или ту или может быть другую а может и не в ту и не эту в его или никогда ему не принадлежавшую
БЕЗДНУ!

Ждать тебя (убийцу), горевать о тебе (клятвопреступнике), молиться за тебя (за проклятого)
и  м е д л е н н о умирать от рук твоих (и окончательно никогда так и не погибнуть).

Терпкая боль, вяжущий вкус твоей смерти на губах – ты думал, что это дар? Вечность
п    я    я    а
   ь    н   щ   я
                      - дар?
Твоё здравомыслие слишком высокого мнения о твоём ничто______
                                                                                            жестве.
О моей                           же
             О твоей                           рт
                            Нашей                           ве

Это Самайн. И духи обретают плоть.

Без пяти минут вспомнит. Некуда деваться.
Стрела была спущена раньше, чем он взялся за лук.
А голоса обращаются в будущее.

Как ты посмел!
Как посмел!
Как посмел!
Запоздали ваши барабаны, герольды и глашатаи. Спустили коней и а-ну трубить! И силой
проклятия
молитвы
сочится яд из когда-то любивших губ.

Остаётся только: смена освещения, гневный удар бывших век о стенку гроба такой силы, что альтернатива жизней в настоящем ломается.

И движение
останавливается.

Тем, кому суждено гореть, не страшно быть подвешенными.

Отредактировано Rita May Sorel (10.02.2018 10:50:37)

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
В этой серой траве исковерканный разум постиг то, что сотворило исковерканное сердце.

Улыбка осыпается охрой, пузырится железом на изможденных губах: ты помнишь его, Рита, ты помнишь, когда стала Мэй?

Первая встреча похожа на солнечный удар в подреберье – сердечко колотится, бьется; не пуганный мотылек, певчая пташка, зажатая в тиски ладоней
–  мертвая пташка,
любовно уложенная на дно обувной коробки, обитой карминным шелком.

- Как звали ту канарейку, милая, что ты хоронила в моем саду за часовой башней?
- Уилки
.

...теперь ему кажется, что самые страшные вещи случаются именно летом. Когда оглушающая жара обнимает за плечи, целует в макушку, выматывает, жалит крапивными соком – дОкрасна. Когда за наглухо запертыми дверями нер(о)вно колотятся звуки четвертой симфонии Шнитке. Когда дом становится странно пуст, и взгляд у него такой, что слова прилипают к гортани, проще захлебнуться, чем попросить помощь.

Ты помнишь, Рита, каким он был до того, как умер и возродился?
Ты – помнишь?

Удивление – вспышками – вьюжит марсельской зимой, заметает подсохшие раны, а дотронешься - заболит сызнова.
В ее глазах – демоны танцуют чечетку, скалятся, шепчут: возвращайся.
В ее глазах – бушующее море нежится в объятиях заката, ласково: где ты?
Кто ты такая, сменившая неосмотрительно алый на золотой
кто ты такая?
Желтые босоножки – россыпью звезд в пригоршнях:
не удержать
- рвется
- крошится
Откуда
я
тебя
(её)
знаю
?

Ежевика - огромная, как деревья - цепляется за обувь и за одежду, прицельно бьет по глазам, замирая лишь в последний момент. Но чем сильнее сопротивление, тем упрямее она лезет вперед; по руке течет кровь, алая, как обивка внутри коробки – мертвая канарейка в ней напоминает лоскуток солнца. И, когда силы, кажется, совсем на исходе, ежевика внезапно расступается в стороны, раскрывая широкий проход.
Последняя ветка виновато касается щеки гроздью прохладных ягод.
Опрокинувшись навзничь в густую сизоватую траву, она бездумно вылизывает окровавленное запястье. Вкус кажется ей слишком пресным и слегка напоминает соусы донны Анна. А небо над головой вовсе и не желтовато-голубое, как в городе, а ярко-синее, точно цветное стекло. Оно расчеркнуто надвое надломленным силуэтом башни. Жесткая подушка вьюнов под плечами слегка пружинит.
Веки смыкаются сами собой.
- И как ты попал сюда, глупый человеческий ребенок?

Образы, такие знакомые, растекаются акварельным росчерком по бумаге.
На квадратных блоках — синих, желтых, красных, зеленых — белые значки: «Вверх» и «Вниз», «Двери закрываются», символический стриж. Последний
— эмблема KLEEMANN.
…каждый лифт начинается с гильотины...
Почему я не могу вспомнить твоего лица?

А солнечный жар все накатывает и накатывает – волнами.
Они – вдвоем –  разгребают мягкую землю –  прямо руками. Под взглядом сияющего создания вьюнки разбегаются, точно стайка встревоженных муравьев.  Она только и успевает, что успокоительно погладить их по упругим стеблям – живые, хрупкие.
Тишина скапливается вокруг, замирает упругими каплями на длинных ресницах. Взмахнешь – осыплется. Забудешься –  сможешь услышать звук собственного дыхания и биение сердца; но у создания нет пульса, точно оно и впрямь состоит из чистого золотого света. Смотреть на него – больно, резко, хоть гляди как обычно, хоть особенным взрослым взглядом. Но она смотрит – и так, и этак – без страха; контур лица смазывается, ускользает точно жаркий полуденный сон, оставляя после себя призрак улыбки и легкую паутину смешливых морщинок вокруг внимательных глаз. Его не хочется отпускать, понимает она. Совсем не хочется. А хочется – держать вечно, заботиться о нем, холить, лелеять и баловать. Быть рядом...
Создание словно чувствует это - и мягко высвобождает руку.
- Не надо. Ты хорошая девочка... Даже слишком хорошая. - он наклоняется к ее лицу и запечатлевает на лбу тяжелый дурманящий поцелуй. У нее тут же начинает кружиться голова. - Забудь.

На пергаментных страницах оживают чудовища. Старые сказки – не про любовь, про беду –
выкореживают из мяса кости.
Так уже было.
Чувствовалось.
Когда сознание, опьяненное имбирным чаем, вырывалось наружу – боль к боли.
Когда немели подушечки пальцев в бессильной ярости удержать время – смерть к смерти.
Когда кололо под сердцем острым ядовитым шипом: помни
(вс)помни
(за)поминай.
Черное воронье крУжит над головой, рваными крыльями застит небо: (у)пустил
(от)пустил
- горе
по-хозяйски расчесывает длинные пряди восковым гребнем.
Перебирает варианты
Нанизывает на шейные позвонки –
змеиная лента вьется,
душит
Что ты такое, друже?
Фрагментом «Иматры» Кандинского, фресками Поллока, искрящимся цветом Ротко:
Что я такое, друже?
Ширится
Глубится
(не)отболит.
Глаза – синий выстрел навылет
.

Обрастать плотью – как заново учиться ходить, неся на тебе тяжесть бренного тела. Участь подменыша – горькая, точно стебель полыни, зажатый между зубами. Ни на что не похожее, сомнительное удовольствие – полумера.
Сам себе он кажется теперь неуклюжим, неповоротливым; веер царапин распускается на коленках, сковывает усталостью. Ночью спать, бодрствовать днем, есть человечью пищу – дробить, проглатывать, называть «мамой» незнакомую женщину.
Не-вы-но-си-мо.
Когда он пришел из степи, высокий, тонкий, люди оборачивались в его сторону, перешептывались: «Какой красивый, да чей только?». И усталая госпожа с трагическим изломом бровей протягивала к нему руки, говорила, не веря своему счастью: «Сыночка», тогда все началось во второй раз – ароматом сладкого хлеба, печеного в серой золе картофеля, терпкого меда – тонкой струйкой по подбородку, памятью о случайно встрече, вареньем из ежевики. Воля, подкрепленная обещанием, сотворила великое чудо, возвратила утерянного ребенка. А что солнечный взгляд – так, награда за выплаканные ночами глаза, поцелуй бога.

- И как же мне называть тебя?
- Если хочешь, то можешь – Уилки
.

Жестяная коробка схлопывается, давит тяжестью на виски.
Стены ее – раскаленное марево. Обжигает.
В равнодушном свете
Душа равна
Бесконечному ожиданию
Расставания
И новой встречи:
Я не хочу тебя видеть
Я не хочу тебя знать.
Когда на запястьях обвивается гормональный запах мужского тела,
агония человеческой страсти
без любви
- обоюдоострым желанием.
Когда губы саднит поцелуем
- хмельным односолодовым виски в равной пропорции с табаком:
Не буди
Во
Мне
Его
«Я тебя ненавижу»

+2

5

Я знаю тебя.
Скупое чувство счастья на передержке у вины. Касания терпкой, тягучей усладой остаются на волосах. После – они пахли зеленью знахарских трав, жгучей крапивой, сладкой малиной, разливавшейся по чаркам. После – они пахли прекрасными лесными нимфами, обожающими его, любящими его, как господина своего, как повелителя своего, как суженого, как полумёртвого.
Но почему же ты тогда был рядом?
В своей скупости, в своей непогрешимой грешности, в своём судьбоносном сиянии – он был вечностью, на её ладонях, пишущий рассветы, обещающий закаты. Где та птица, что скрылась за маленькой горкой земли?
Она просится тебе на руки.
Она знает линии на твоей ладони.
Я знаю тебя. Но не хочу этого. Оттого не помню.

Гнев угасал кострами на горизонте. И только два сердца были спокойны: то, что не билось, и то, что уже разбито.
Её выдавали замуж на прахе его. Говорили, что стерпится – слюбится, не стоит горькие (отец, посмеиваясь в усы, называл их горючими) слёзы свои проливать над проклятием, посланным для убийства братьев и сестёр. Возлюби ближнего своего, не люби его, далёкого, он ушёл, и более не вернётся – они на святой земле, более не родится на ней скверна.
Он – зло, он – ядовитый ячмень, солодом горьким напоившим неразумную дочь своего поколения. Она научилась улыбаться семье и мужу. Она плела тонкие кружева, чтобы не спать по ночам, она пела песни о том, как дикая ежевика под ногами стелется, зовёт к суженному, да только суженный стал утопленником. Она научилась делать вид, будто это они ошибаются. Но они были правы.

Что ж ты, тоска, за горло держишь, косу тугую в причёску укладываешь, и говоришь, что не больно, когда вот она, рана, кровоточит – что тогда, что сейчас.

Вместо крови – вода, вместо снов – морок да туманы, вместо терпкой любви, горчащей на кончике языка мнимым первородным грехом, (недосказанными) словами о любви – пьяная вуаль полуночного помина.

Я знаю шёпот твой.
Пронзительная, дрожащая слякоть на витражном стекле – так плакала чья-то Мадонна по спрятанным тайнам в глубине гранитно-мраморного равнодушия. Пустотой атриумов, совершаемой у креста коленопреклонной молитвой – это лишь наваждение, это лишь сумрак, он уйдёт по росе, примяв траву ковром из малахита и изумруда.

Он нёс росу в ладонях и упивался невозможным, несовершённым злом.
Он рассыпал в глазах своих звёздное небо и говорил, шёпотом, чтобы никто не слышал, что это только небо. Небо, которое позабыло знамения веры.

Я тебе верила. Я знаю, кто ты.
Но я не помню тебя.

Я не помню тебя.
Она – дрожащая тишина. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, и попробуй опустить глаза – смертельный враг покажется из-за угла, помашет позабытой книгой стихов, пропитавшейся соком цветов сирени, и сожжёт забытый в ней сухой кленовый лист.
Попробуй сказать, что помнишь его – словами на плохом английском, с ужасным французским акцентом, помнишь звёзды на небесах, сиявшие новым знамением веры. Как прощалась с ним, не видя его, лишь ощущая всем телом, всей душой, всем – не своим – прошлым. Что разбудишь ты: печаль его души или сумрак его разума?

Мёртвая Принцесса смеётся – крошится сухая кожа с ядовитых плеч её.

Угадайте же, кто живёт прошлым?
Ей смешно до изнеможения, во рту булькает мёртвая вода невыплаканных, проглоченных слёз, но задохнуться не может.
Пальцы костлявые, трясущиеся, оставляют на скулах угольные рисунки – мы рисовали их, помнишь. Мёртвая вода не даёт кричать, но слушай шёпот – покажись же, я тебя не помню.

О, явись ко мне.

Задыхаться пеплом нетрудно, если стоишь посреди пожарища.
Но кто-то же должен отвечать за злодеяние. Ты – Зло, любовь моя, и уж коли я здесь, коли чувствую тебя во времени назад – явись на глаза мои.
Мы не договорили!
Ты обещал нам встречу, да истёк срок; обманом, направил его стопы по миру, быть может, посчитав, что забудется?
Да только не забывается ничего. Я тебя не знаю, но я тебя помню. Тугой лентой перехватываешь грудь, в которой сердце по тебе трепетало, не отпускаешь, но и не показываешься.
Я не хочу видеть тебя – хочу чувствовать.
Я не хочу разговаривать с тобой – хочу осязать. И получить, наконец, обещанное мне когда-то по праву.
Но ты обманываешь меня. Твой новый подменыш, эка невидаль. Думаешь, рассыпал по глазам его крошки бирюзы да лазурита и думаешь, что всё прощу. Да только не Млечный Путь это, а цветущее поле пшеницы.
Зря ты оставил его – на беду.

Он называл её бедой своей, запирая двери и ставни, чтобы ветер, что она несла в пальцах своих, не слышал, не выдал, не указал путь назад, к нему.

Пальцы касаются скул его, обрастая его плотью, оставляя за собой угольную чернь яда, пахнущего слаще, чем розы.
Мальчик, твоя голова наполнится туманами шершавыми обломками бутонов роз. Твои муки будут острее, ты погибнешь в них, в сожалении своём, глотая горечь, поднимающуюся уже из своего собственного прошлого. Не забывай, вспоминай, кто ты, зачем ты здесь. Не сопротивляйся – боль в тебе, не в ней. Ядом пропитается зрение твоё – застелет глаза ненавистью.

Розовое масло, прожигая скуловую кость, движется напрямик. Пальцами, глубже – не смотри, не слушай, потеряй разум и способность разговаривать. Чувствуй только боль. Ты забудешь её. Она не забудет тебя.

Я – тому мёртвое доказательство.

Она – всему живое доказательство.
Как трепещет что-то внутри от его холодного взгляда, как парализует разум от имени его одного, всплывшего в памяти тяжёлой, звёздной лихорадкой. Не синеющим предрассветным небом, а хмурыми, стальными зёрнами, под которыми кипит похлёбка с дурными людьми да знамениями. Не смотрите же, не говорите, что и слыхом не слыхивали о девице в глупых одеждах – взгляд его под тёмной дугой ресниц вычерчивает по лицу её узнавание, молит, просит изменить время, место, а может хотя бы и цвет волос, чтобы выдохнуть скрипом старого дерева: «Обознался».
Но вытканная по образу и подобию, рекомендованному всезнающим провидением, Рита Мэй осталась с той давней поры неизменной: те же волосы пушистым гнездом (тут ждут птиц и радости их трели), те же испуганные глаза с две чайных чашки (одну себе, другую – дорогому другу), то же глупенькое личико (ваши беды от большого ума, от недостатка его спасает фантазия).
Но что разум, что фантазия – всё на беду, когда трескается что-то между, а в косой трещине, среди острых краёв, сверкает её ягодная улыбка – попались!
И судорожного вздоха мало, чтобы вместить в грудь весь мир, да и толку, когда кто-то чуждый заполняет собой этот мир, оставляет в растерянности, в слезливой неряшливости (ну-ну, красавица, утри-ка слёзки, таков твой удел – испокон веков девушку выдавали замуж за нелюбимого), в смятой пальцами слоистой юбке – и посыпались блёстки, посыпались звёзды, посыпались облака, с небес наворачиваются ангелы и дьяволы, космос крошится планетами и чёрными дырами, и всё на голову Риты Мэй, чтобы тяжестью в висках отдавало, чтобы плакалось беззвучно и горче, чтобы молчалось под чужой волей болезненней.

Ах, не боли же, тебя здесь нет.
Она есть. Была и будет.
Кого из вас двоих здесь нет?

Не хочешь знать – не знай. Не хочешь видеть – не смотри. Закрывай глазки, засыпай, старайся забыть. Вот только не сон это, не полынь-трава на языке горечью расплавляется (три раза через плечико сплюнешь, водичкой запьёшь – память сквозь века пройдёт и рядом горевать останется). А потому – чувствуешь. А потому так горько. А потому так хочется взмолиться.

Но Вы же добрый Тёмный Господин, Вы же милосердный, Вы же милостливый.
Не надо так, добрый Тёмный Господин, не Рите, она помнит, но она не знает, она обещает, что никому не расскажет, только выпустите. Давайте же разойдёмся по разные углы этой коробки (чуть больше той, чем та, в которой Принцесса и Кардинал хоронили пташку), отвернёмся друг от друга, закроем глаза, как тогда, помните, дождёмся конца и выйдем, забытые, развеянные по времени. Давайте же просто признаем, что вы, хоть и не человек даже, но тоже ошибаетесь, и сейчас – неверно шагнули, повисли над землёй, а уж невольную раздражающую компанию и потерпеть можно.

Он же терпит боль, не правда, подменыш мой?
Смеётся, хохочет, сжимает сердце, не даёт глазам видеть, разуму – просветлеть, ушам – услышать голос совести. Проверяет, насколько живучий мальчишка человеческий без товарища своего, заблудившегося в прошлом.
Я могу больнее, печальный. Всему есть своя воля и грань, так будь мудр, сколь это возможно туманным разумом твоим. Я могу напомнить о почти забытой боли, и ненавидеть ты будешь не только её, но и себя. Это проще, чем прыгать через верёвочку, это проще, чем собирать букетик полевых цветов и бежать к любви своей, торопиться, это проще, чем знать и не помнить.

Так услышь её.
Будьте милосердным, добрый Тёмный Господин.
Так услышь же меня.

Явись не на глаза мои, явись в память мою, я хочу вспомнить.

Всё начинается и заканчивается там, когда о белую юбку скребутся полевые травы. Тонкие пальцы, тогда ещё не костлявые, тянутся за жёлтым цветочком – охрой осыпятся, листвой опадут, я вскоре не вспомню – и подхватывают веточку пятилистных бутонов. Она идёт к тому, к кому не хотелось, но жизнь становится привычкой. Принцесса стала Матерью, а привычки всё те же. Она поёт:

Ох, не будите меня молодую
Ой, да рано на заре

С тех пор ничего не изменилось – она помнила покой, но она его никогда не знала.


Видимо, вязь кружевная, переплетающая пальцы, крепка
– его воли хватало на двоих, чтобы душить её с головой.
Кому больно – кому ещё больнее.
Это не познать в сравнении.
Это – глотать слёзы и умолять тихим обрывистым шёпотом, что
так – нельзя, что нельзя лишать человека
свободы.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » polarize ‡флеш