http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Медея

На Манхэттене: апрель 2018 года.

Температура от +6°C до +18°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » dresses are white, roses are red ‡флэш


dresses are white, roses are red ‡флэш

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://pp.userapi.com/c840535/v840535392/408b8/kva4-lGc2zM.jpg
ноябрь-декабрь 2017 года, НЙ

старая сказка не исчезла, лишь прячется

Две девицы за окном
Толковали вечерком
Как бы я была царицей
Говорит одна девица
По контракту для царя
Я рожу богатыря

Кабы ты была царицей
Говорит друга девица
Почему бы не сбежать
Чтобы вовсе не рожать?

Буря мглою небо кроет
Под окошком царь всё бродит
Со царевичем другим
Им кутить бы молодым
Под луной камыш клонится
Коньячку всё литься-литься
Им двоим всё невдомёк
Что подходит свадьбы срок
Но до свадьбы далеко
Всем героям нелегко
Ну а сказонька о том
Как девицы за окном
Торопясь, но не спеша
Свадьбу будут украшать
А потом не на весь мир
Будет свадьба, будет пир
Та девица, что царица
Будто в небе лебедица
И красива, и нежна
Знамо всяко - хороша!
Под конец совсем беда
Царь с царевичем сюда
На беду нашу придут
И девицу уведут
По контракту ж для царя
Ей рожать богатыря

Отредактировано Rita May Sorel (14.01.2018 16:21:51)

+2

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

но она сама никак не реагирует на испуг оправдания извинения
и не смотрит в глаза
только что приехавшая девочка из Средней Азии в атласном синем-синем
                                     платье до пят
повесила объявление
пожалуйста верните кольцо с рубином которое я оставила на раковине
                                     когда мыла руки

Всё в мире подчиняются закону короткого сообщения, и вот нам уже не нужны длинные предложения: у облаков есть язык, ты раскрываешь зонт, затягиваешь дождевик на заклепках, вытаскиваешь галоши, говоришь - здрасте и выходишь из поля зрения. У других слова четче или негромкие: стой, садись, ешь, слушай, молчи, не запоминай. Если ты не знаешь языка, то как ты узнаешь своевременность бессистемных знаков?

У всего есть смысл, есть память и есть история. Чарли снимает перчатки, чтобы дотронуться: в свежевырытой земле лежат надувные шарики - синие, желтые. Когда ты судья, присяжный и палач, воспринимай искусство сквозь призму ассоциаций и будь осторожен (доедай кашу, не бери в рот грязное): то, что мы видим, не обязательно то, что подразумевалось в самом начале.

Когда заканчивается рама, впадаешь в зеркало. В полночь шторм передвинул тарелки, задул свечу: у обручального кольца есть своя магия. У полыни - крапивный цвет, горький запах, рождественская тоска (бронсон пьёт не разбавляя - из сенного мешка не утаить ни шила, ни штыка). Распевать песни упавшим выпадет той, что осталась в стекольной раме - прикрывала грудь после первого секса да на дне кастрюли выскребала жемчуг, пока побитый морозом вереск не сказал постой.
(рассыпаться на семь или восемь осколков - Киллиан выбросит на ладонь, соберет)
У утерянной любви - громкий голос.
У безразличия - её волосы. Тяжелыми косами рассыпались сотнями приглашений, по мелованной бумаге имена притворялись настоящими, от чужого профессионализма уголки губ тянутся вверх, но не более.

Каждое произведение - автобиография, утвержденное эго. Сто семь женщин облачились в слово и призвали адресата к ответу.
А когда она заплакала, они поняли: это подлинный личный опыт, а не хуйня концептуальная.
До боли реально.

+4

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Негоже девице волосы на морозе распускать. Ветер вырвет клок да не воротит, по миру пустит и тебя, и судьбу твою. Оттого и нужна невесте подруга - заплетёт пряди в тугую косу, украсит жемчугом да битым стеклом - не больно, так слёзы стынут на морозе.
А он крадётся, незаметный, смеётся сдержанно да приговаривает, хохочет: "Быть обману, быть свадьбе!"
У него до боли знакомые глаза, голубого цвета, режут, кромсают, но издалека, исподволь - негоже нарушать до свадьбы девичий покой, хоть чёртом ты будь, хоть ангелом.
Но она - бесполезная, она не знает трав от сглаза, не знает оберегов, путает слова клятвы и старается не смотреть назад.
Позади сожжённый лес, скрипящий зажёванной бумагой и ненаписанным фразами, корни обросли солью да тиной, не душа - болото, повисший над ним труп замёрзшей невесты, не дождавшейся поцелуя от суженного у алтаря. Она - всегда невеста, и никогда - жена и мать. Нет идеальней подруги для той, что рыдает ночами.
Ах, не боли, страдалица, утри слёзы. Она вплетёт в твою косу цветы шиповника, на здоровье твоё. Хмель - для опьяняющего счастья, что случиться может и без пут тугих, душащих, ре-аль-ных...
Путы ведь что? Просто нити. Голубку окольцевать - к себе привязать. Значит, есть душа у жестокого господина, значит, готов заботиться и опекать, отпускать на волю, укладывать спать до полуночи и сказки рассказывать про добрых девиц и коварных злодеев, у которых от желчи все зубы выпадут. Но плачет голубушка по свободе. Жена, мать, невеста, но никогда отныне - свободная.
Утешит ли дурман-трава печали?
Ах, не боли, Чарли, утри слёзы. Волосы крепко ложатся в косу, исправно, послушно. Вьюга не тронет тебя, не обидит, по пути до алтаря доведёт и будет беречь от врага сердцу твоему - мужу по закону людскому и божьему.
- Красавица! - Выдаёт громко Рита Мэй и улыбается широко. - Не захочет, а всё равно влюбится, иначе этот твой жених - дурачина непроходимый!
Всё такая же громогласная, рокот летнего грома в остывающей тишине. Но это уже не та Рита, что была раньше, а прежней Чарли и не знала. Уже не та девочка с демонами и в красных нелепых одеждах, не девушка в белом лёгком платьице и морем за спиной. Просто Рита Мэй. Без сказок, без янтарного побережья и сапфирового моря. Настоящая реальность слишком хрупкая.
Даже не чья-то девушка, даже не чья-то собственность. Свободная от оков, вот только путы Риты Мэй были добровольные, полюбовные. Оборвались. Теперь больно. Теперь хрустят замёрзшие суставы на морозе: заламываются руки, подгибаются колени, слёзы льются градом. Ре-аль-ны-е.
Она бы уехала домой, в Марсель, и ничего бы не остановило её проститься с чужими берегами.
Ничего, кроме...
И понеслись, соизмеряемые в часах и километрах печатной продукции: каталоги, книги, телефонные справочники, журналы, молитвенники (господи боже, как тяжело выбирать-то, а, спаси-помоги), обрывки рекламы, заражение мозга отсутствием здравого смысла. Это сумасшествие, головокружение, от запахов парфюма невозможно дышать, от лоска улыбок невозможно кричать от ужаса, мир глянца и искусственной вычурности. Всё ради радостного события.
Как часто встречали они на пороге: "Свадьба! Как чудесно!"
Окститесь! Две печальные леди на пороге, у них шлейф из слёз, ресницы потяжелели с мороза, а вы всё об одном, кудахчете, будто глупые курицы.
Чем ближе к сроку - тем небо ниже. Боги благословляют этот союз?
- Это хороший знак, - приговаривала Рита Мэй, заплетая Чарли косу перед расставанием до следующего утра, где тяжёлый воздух, крепкий кофе, а от чашки Чарли попахивает терпкой пшеницей - дурман-травой, жидкой, да на прилавке в свободном доступе для взрослой голубки. - Тяжёлые небеса лягут занавесом, и вас не побеспокоит ветер.
Только волосы не распускай. Не доверяй свою судьбу вольному ветру.
Но Чарли всё плакала, лила свои горькие слёзы. Капли ложатся солью на огрубевшие корни сожжённых деревьев.
Неслучившаяся невеста преклоняет колени перед будущей чьей-то печальной супругой, обнимает её, кладёт голову её на колени, осталось только кошкой обратиться да замурлыкать уютно, по-кошачьи так, прогоняя суетные печали девичьи.
- Ты скроешься за его именем, но не отдашь ему своего сердца. Клянёшься в вечной любви, которой нет - не считается. Принадлежать телом тому, кто душой тебе опостылел - не считается. Уйди от него ненадолго, хоть ко мне, хоть на улицы Нью Йорка, хоть с головой в искусство. Окольцованные голубки летают на воле, им просто есть, к кому возвращаться.

+5

4

Есть что-то бесконечно трогательное в людях и вещах, выданных напрокат. Ехидство рассыпается из-под разогнутых пальцев, стеклянные бусины поглощают свет, звенят, перекатываются (это жемчуг - неровный, шероховатый - скрипит под зубами). Россыпь червивых яблок, гниль перемолотой плоти, вековые кольца — печать под корой. Горький запах листвы катается на языке, припадает к подошве. Пахнет паленым — сколько веревочке не виться, конец известен, по пока порох послушно льнет в ладонь.

- Я совершаю ошибку, ты знаешь. Мой первый муж был терпимым снобой, мой будущий - делец, каких поискать. Ты жалеешь меня? Не надо. Это выгодный бизнес-план.

Долго сживалась с чужими привычками, звоном будильника, зубной нитью, кофе без сахара, жизнью без риска. Тосковала по ирландскому берегу — снился остров, петляла тропа, просыпалась от боли: от осоки резались стопы. Бабка учила про наговоры, эльфийских подменышей, хранить нитку в иголке и терпеть: королевы выходят замуж за преданное. за королевство, за честь, за политику. никогда — по любви.
Так стояла в чужой квартире с чемоданом в руках и смотрела - прямо, не отводя взгляд, и не скажешь, что прожили вместе отрезанный ломоть, краюшку неба: с этим человеком спала, ему говорила - да, как стояла невестой, мяла в руках букет, поджимая губы, клялась — я уеду отсюда, так сейчас стегает бичом, ночь не спала — кусок мяса, ни проглотить, ни выпустить —
          любовь моя четыре стены на улице брокеров с вывеской no loyalty,
          с мыслями о ней просыпаюсь, с мыслью о ней засыпаю, мне не надо другой отрады,
          разве тело это не пустой сосуд, кусок гнилого мяса, чтобы снять с весов?

Полноте переливать из пустого в порожнее, туда и обратно. В этой истории нет злодея, только путь на Голгофу.
Хорохориться, томно скалиться.
Ты ещё с этим делом наплачешься.
Некоторые вещи друг другу предназначены. Чарли знает о красной магии — прибирать ничьи вещи, наряжать в белый саван и смотреть сквозь музейные стекла, лелея гордость и удовольствие.

          у влюбленности моей привкус обретенного рая.
Гордость Эффи кажется белым знаменем — поднимается выше над песчаной республикой. Эффи из Патерсона, героиня Джармуша. Выцеловывать якорь за ушком и громко любить - немногословность, за которую тянет дразнить.

- Ты никогда не рассказывала мне, что случилось с твоим мальчиком.
Рита Мэй - шатер, соленая карамель, семь лет разницы.
- Спасибо, что ты здесь.
А если пригреть гремучую змею на груди, если осквернить мысль о Эдеме, то гореть тебе в геене огненной.

Отредактировано Charlie Bronson (03.02.2018 23:20:31)

+2

5

Огненной росой осыпаются хоть какие-нибудь надежды на счастье.
И да разразится пламя - ад земной, тревога душевная, сгоревшие косы, обрубленные пальцы, из глаз вытекает расплавленное золото пересмешникам на потеху. Она будет им петь - бессвязно, бесстрочно, не попадая в ноты - о своих и чужих потерях. О чужой боли. О мыслях той, которая в скором времени станет "Миссис Я-не Принадлежу-себе". И тогда она сама станет царицей Преисподней.
Каждому своя стигма.
С тех пор, как рождён, выучен, из родительского гнезда выпущен. На одинокое сердце ложится груз (два фунта весу? почём-почём?) - горсть семян, семь смертных грехов. Кровью питаются, корни по сосудам пускают. Человек становится марионеткой собственных страстей. Их вариации и комбинации выдают числовой код - пароль от сердца. Кто взломщик, того и полюбишь.
Но это - злые сказки - прорастают семена гнева, ненароком выпавшие из кармана Тёмного Господина на её, Риты, могиле.
Есть и добрые, правда, печальные - гибкие прутья уныния - скорби.
Но так и хочется нарушить все планы, разбить свадебные фужеры, топнуть ножкой - а не копытцем ли, глупая ты корова? - и потребовать прекратить всё это невыносимое насилие. Людьми не торгуют, людей не продают. Что ж тогда за размен - валюта и человек?
Повелеваю!
Но не кому. Сейчас не о злых сказках, а о грустных.

От воспоминания пахнет горячим шоколадом. Свет меркнет, и от декораций квартиры будущей жены неизвестного Рите Мэй господина не остаётся ровным счётом ничего.
Они в кафе, перечёркнутом коричневыми тонами и полупереходами (из того мира в этот). Пар из кружки совершает короткую спираль. Напротив Чарли открывает рот, будто немая рыба, а из него, лишённого языка, выскользают образы - картинки в маленьких прозрачных шариках.

Чтобы Рита Мэй понимала, что прошлое и будущее запятнано одним словом - "муж". Воспоминание растворяется, Чарли вновь сидит на своём месте. Есть в изгибе плеч её что-то беззащитное. Горькое, вязкое. Терпкая хина застревает в глотке словами: "Не грусти, пожалуйста". И не находит выхода до тех пор, пока Чарли не задаёт тот вопрос, от которого дыхание не просто перехватывает - оно исчезает.
Ещё свежи раны, пахнущие яблоневым цветом.
Она ещё слышит гитарные переливы.
Помнит его на ступенях церкви.
Солнце, прибывшее с запада, вновь устремилось на восток. Солнце, которое она сумела погасить собственными руками.
Он пах сахарной ватой и мёдом. Море сменило гнев на милость и забрало его печали, но ради чего? Чтобы маленькая девочка в бумажном кораблике на клочке парусины оставила короткий манифест, отрицающий все сказанные слова, перечёркивающий все знаки. Не плюс и не равно. Отныне только дроби. Дробью. Головной болью. А вместо пыжа в голове - та же записка, но с другими словами, которые никогда не будут сказаны. То, что существует только в мыслях - не явь, а подложка реальности.
Эта подложка Чарли и улыбается. Подложка не знает, как ответить на вопрос. С одной стороны, ей хочется рассказать столько всего, но вместо слов получается только чертовщина какая-то. Червоточина. Адская глубина. Но свято место пусто не бывает.
Рита Мэй приподнимается с места с изяществом трезвой подзаборной шлюхи.
Девичник, право слово, а не скорбный двор!
Хрусталь на плоском донышке сам бросается в руки. Резные грани преломляют свет причудливым ничем, впуская в своё нутро высокоградусный хмель. Элитный или нет - а ну не к чёрту? Всё под одно. Всё под искусственное тепло, заливает сердце, захлебнуться и не выплыть.
Рита Мэй не привыкла к жгучему вкусу. Древесные там оттенки или ягодные - всё маски для спирта, что раздерёт горло, прокатится по глотке лавой да потухнет где-то ниже. Этанол забирает дыхание - Рита Мэй морщится, топает ножкой, пытаясь прогнать сковавшие грудную клетку путы (копытом громко не топай, всё равно корова глупая).
И лишь согрев своё сердце инородным для Риты топливом, она смогла ответить Чарли:
- Он меня повстречал. Вот что с ним случилось.
И больше даже раскалёнными клещами не вытянешь. Ад серебрится огненной росой и пахнет яблоневым цветом. Разверните парусину, а там написано: "Спаси меня". Но всё проще, чем два слова, оставленные в черепной коробке вместе с дробью.
Остроконечное, резное крошево чужих печалей. Семена, оставленные Тёмным Господином на её, Риты, могиле.
- А ты держи. - Рита Мэй протягивает стакан Чарли. Жест, знакомый ей от других: от отца, от брата, от деда, пока тот был ещё жив и ругал почём зря нелепую свою внучку. И вот она присвоила его себе. По-хозяйски так вышло, будто это с кровью передаётся. - Грустные сказки потом расскажем друг другу. Когда мишура церемониалов останется в прошлом. Да и этот делец, - почём товар, каков купец, рыночные отношения - та ещё кутерьма шумная, - явно не одобрит красные глазки своей красавицы. Так что давай лучше повеселимся.
Неизвестно, из каких далей, Рита извлекает свой телефон и кладёт перед Чарли.
- Позвони своему бывшему мужу. Сочини ему сказку, как будешь счастлива. Чтобы его прям жаба задушила!
Откуда это всё?
Из фильмов, стереотипов, выдаваемых под самый дорогостоящий dolby-shmolby в современных кинотеатрах.
Смотреть банальности в глаза и верить в неё - так в сказку и верят.
Но это не мысли Риты Мэй.
Это прорастают семена гнева, ненароком выпавшие из кармана Тёмного Господина на её, Риты, могиле.

+2

6

когда в обществе ничего уже не заслуживает уважения, нам остается только пестовать в одиночестве молчаливые объекты нашей верности.
nicolás gómez dávila. escolios a un texto implícito

Бежать после обеда по стертым ступеням столетнего форда. От парапета раздваиваться - с одной стороны набирают цвет холмы, с другой - прибрежный песок залива. Под одной из внутренних стен укрыт тайник, где они часто играют. Там стоит стул желаний, и мальчишки занимают его после драки, кровавых носов и разбитых пальцев.

Чарли знает: однажды на него сядет кто-то, чьё желание повлечет за собой мир - и из тьмы поднимутся лица. А пока свет сужается, темнота обступает со всех сторон, и держаться помогает только гладкий камень, случайно застрявший в кармане. Крики тонут в скалах и вереске. Слышно, как вода точит камни, море сердится.


"Александр Дорнер называл свой музей в Ганновере kraftwerk, что значит - электростанция, постоянно изменяющееся пространство. Он был новатором своего времени - Германия перед лицом нацизма, двадцатые. Сейчас музеи напоминают кладбище, могилы и эпитафии для искусства. Музей постоянно подводит черту, ограничивая диалог между зрителем и произведением, разделяет искусство на статусное и едва оперившееся. Мы пытались изменить это - я, Стив и Тереза"

"Я помню, как оказалась там впервые. Долго стояла у картины Ойтисика. Стивен спросил - нравится? Честно ответила - нет. На следующий день я пришла снова, попросила книгу отзывов и подписала: уже лучше.
Через день он позвонил"

"В тот год мы справлялись своими силами. Мы отправлялись за новыми работами на грузовике Дерека, он предпочитал выезжать в ночь, и мы слушали дорожное радио до рассвета, бежали по улицам до забегаловки. Мне нравились булочки с корицей, что продавали у дороги - теплые, мягкие. Я так и не научилась ни водить, ни выпекать"

"Ритм выставочного конвейера высок, в год мы давали от восьми до двенадцати выставок. Проект закрывали по воскресеньям каждые два-три месяца, утром экспозиция должна быть полностью разобрана. В понедельник мы садились в пустом пространстве и распределяли новые работы. По средам я писала кураторский текст, сдавала в четверг утром. В субботу бежала на открытие"

"Поэтому мы развелись"


Он стоял на пороге её съемной квартиры. Она въехала туда две недели назад, и коробки все ещё стояли не разобранными. В конце концов, ей нравилось ночевать на диване в кабинете, завтракать в старбаксе, ужинать с художниками в студенческом кафе, где они воображали себя капитанами судна под названием жизнь. Дом - это там, где должны находиться вещи, которые нельзя взять с собой. Чарли приезжает домой за сменной одеждой и получасовым душем.
Мэттью говорит ей - эй.

Он плохо выглядит. Действительно плохо. Лицо опухло, глаза покраснели и запали, рубашка висит на его плечах сбито и неряшливо. Он пахнет виски и улицей. Пахнет тоской. Бронсон раскачивается из стороны в сторону, как вереск на ветру, он говорит - ты не поменяла фамилию, это же что-нибудь значит, да?
Она могла бы соврать ему. Из жалости, из сострадания. Но с некоторых пор - с тех пор, как стала сильнее -
Чарли Бронсон не лжет.


"Он прилетел из Нью-Йорка - собранный, неприветливый, выходец севера, выпускник Йельского университета, джентльмен. Ему было тридцать три, как мне сейчас, я только закончила среднюю школу. У меня была горстка планов и слабая сила воли. Мэттью - адвокат, и по решению суда он смог жениться на мне в тот же год. У нас был чудесный дом в Бруклине, такой, как в фильмах шестидесятых - светлый и просторный. У нас была кошка, цветы в горшках, памятные даты, особенные слова. Он любил меня, был заботливым и в меру чутким, говорил о детях. Настаивал, чтобы я не работала. Идиотка без образования, ирландская деревенщина.
В тот год, когда мне доверили курировать выставку самостоятельно, он начал пить"

Она хочет, чтобы это выглядело правильно, хотя бы честно, когда принимает решение, когда прикладывается лбом к стакану (когда кусает руку, которая кормит). Влага впитывается в кожу, холодит пальцы.

"Я разрушила его жизнь, и это моя сказочная история о счастье"

В конце концов это все, что у неё осталось - камень на цепочке, детский шёпот, желание под влиянием страха. Причина, по которой она здесь.
Когда Чарли улыбается, её лицо светится.

+2

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Она видела, как звёзды обернулись в лазурь. Холодное полотно под колпаком у затмения.
С недавних пор – не смотри назад. Не убивай остатки живого, дыши глубоко. С ледяным супругом рука об руку, пока не охолодеет сердце к весне, оставшейся в человеке.
С недавних пор – не закрывай глаза. Полуночная дымка не смежит веки даже болезненной полудрёмой. Во сне – он. Сторожит и ехидничает, поджидает. Ну же, согревай дрожащие пальцы, начни курить, пей больше должного, шагай по своим старым следам. Спиной оголённой попадёшь под провода электрического тока, и передёрнет по хребтине, резанёт.
И поминай, как звали. Чехарда из имён, времени и мест – кошмары.
С недавних пор – не закрывай глаза. И звёзды обращаются в лазурь, даруя утреннюю дрожь в окоченевших пальцах.
Рита Мэй согреет руки, проклиная достопочтенный чайник и его булькающее нутро. Кофе пахнет заботами, суетой, навязанной бодростью, симуляцией улыбок и макияжем на скорую руку, чтобы скрыть следы ночных бдений. Всему можно найти оправдание – сторожила сон невесты. На секунду обернувшись полуночной белокурой ведьмой, сидела на пороге да бездумно пялилась в высокое небо. Это могло бы быть похоже на молитву. Это могло бы быть похоже на наговор. Это могло бы быть похоже на гневный шёпот проклятий – гореть тебе в аду, клятвопреступник.
Но это были слёзы.
Жемчужная россыпь под ногами – кружевное платье, воздух, пропахший солоноватыми сливками на свадебном торте, кто-то, напоминающий летнюю сладость, букет из яблоневых цветов, церковник опоясанный счастливой молитвой, и слова согласия, тонущие в небесах.
Жемчуг такой же холодный, как льдышки безродные. Всё в крошево. Душа до сих пор крошится.
Звёзды сожраны, и лазурь заливает мироздание топлёным молоком. Чарли – чья-то жена – всё ещё улыбалась во сне. Жертвенной деве положено быть прекрасной, но не существует такого платья, которое красит девушку лучше, чем предрассветная синева и свобода.
Мы пройдём с тобой по этим раскалённым углям вместе. Не ахти какая поддержка, не ахти какая помощь, не ахти какая подруга… Но если потребуется, то пройдись по моему остывшему живому трупу. Разламывай с треском каблучками рёбра, и тогда никому из нас больно не будет.
Мир в насмешку выкрашен белым, исчеркав синеву глянцевым ластиком. А в условиях ненаписанными чёрными буквами, отпечатками под кожу, брошено злобное издевательство – запрет хоть какого-нибудь важного — настоящего — церемониала. Взамен – фальшивка, покрытая копотью. «Дамы, откушайте лицедейства».
Тошно.
На плечиках – три неоживших струящихся трупа, скоро им на плечи перекочёвать. Да что толку – на базарный торг можно и голышом представляться, всё равно, что товар, всё равно, кто делец. Кто-то назовёт это проституция. А кто-то – инсталляция.
Чарли просыпается в тот момент, когда градиент белого перекочёвывает к цветам оттенка охры. Следы бессонницы белым тальком измазаны, завтрак кажется старым приятелем, только с одним условием – в кофе ни капли хмеля. Сделки ведь совершаются на трезвую голову?

Не должно быть красивее, чем невеста. На шаг позади. Взглядом пол подметать перед её ногами. Не отпускать до последнего. С Риты требуется лишь присутствие, но хотелось ей придать своему присутствию хоть немного значения. Но терялись границы, пока Чарли надевала своё платье, будто раб свою ненавистную робу.
Бледнее, цвета глуше. Ей не должно быть лучше, чем Чарли. Со стороны дельца также должен быть кто-то на шаг позади, но его роль другая – обнимать счастливого жениха за плечи, лучезарно улыбаться, да, смеясь, сообщать, какой славный парень окольцованный (ему б самому такого).
Ткани в пол – роба монахини и рабыни. Это жертвоприношение – по факту пиар-акция – подразумевается цирк уродов.
Той, что постарше – ароматы клюквы и хвои, нимфа с дизайнерскими духами на заказ.
Той, что помладше – горчинка ежевики и розовая карамель пиона.
Дизайнерские выдумки – пустая трата времени и денег. Бесполезно прикрывают бесконечно бездарную пустоту события.
Размалёванная вульгарность ампира на современный лад. Не забыть бы попрощаться с отражением в зеркале.
И ровно к сроку, хромированной фешенебельной махиной, подъезжает карета. Мышь в смокинге открывает двери. Рита придерживает Чарли платье, которую оно, кажется, совсем не заботит.
Какая разница, в чём себя продавать?
Мгновения до и после разделяет взмах длинных ресниц невесты. Всё ровно к сроку, планирование – неотъемлемая часть порядка. Улыбки – неотъемлемая часть приветствия после того, как узнают их имена. Лесть растекается по коже едкой, кислой патокой, а любопытство прожигает спину, не хуже раскалённой кочерги. Но спасают глаза мёртвых, застывшие на полотнах. Живые люди в битых рамах не хуже бегемотов в зоопарках. Рита Мэй беззастенчиво пялилась бы на них, но вот беда – на обозрение выставлены другие люди — они сами. Вот будет шоу, вот будет потеха. Для кого забава, для кого работа, а для кого – путь на плаху.
Неотступно следовать за Чарли – её сердце, проданное по контракту, найдёт путь к любимому. И ведь находит.
Рите на беду.
В неведении было спасение от бегства, в отсутствии любопытства – благодать блаженных. Здесь незнакомых нет, хотя Рита Мэй думала раньше иначе. А память рвётся за океаны, голос разума тихо шепчет мсье Сорелю утренним молчанием: «Спасибо».
Спасибо за то, что всё это время так тщательно обучал свою глупенькую дочь держать спину прямо. Сколько томов прилегло тогда на русую макушку? Несчётное количество книг, страниц, трудов ради настоящего момента.
Спасибо за то, что никогда не выводил в свет, но настойчиво обучал манерам. Хоть каким-то. Какие его глупенькая дочь могла запомнить. Ведь Рита не стремилась и не обещала быть принцессой, а тем более королевой. Придворной сказочнице достаточно просто замереть с неловкой улыбкой. (Она всегда будет извиняться за своё существование).
Спасибо за то, что позволил матери вбить глупенькой дочери в голову только одну мудрость: «Всегда будут люди, для которых твоё существование ничего не будет стоить. Так не бойся их».
Холодно на сердце, до полной его остановки. До нехватки воздуха в лёгких. До остановки сознания, накачанного кофеином. Парализовало бы, умерло. Всё, что выжило хоть сколько-нибудь – дробью жемчужной на тёмном полотне кровит и исчезает. Замерзнет.
Слишком жестокий. Что тогда. Что сейчас.
Но Рита Мэй смотрит на мсье МакБрайда без страха. В спине – стальной штырь вместо позвоночника, она не согнётся под небом, обращённым человеком в ад. По привычке – неловко улыбается – однажды Риту извинят за её существование.
Сломается, конечно. Согнётся пополам, истекая солёным и невыплаканным, вывернет наизнанку, выблюет растерзанное мёртвое божество, летавшее когда-то в небесах в форме кита, и непереваренные лепестки яблочного цвета на фирменные туфли.
Но нельзя смотреть дольше положенного на мнимого незнакомца – тропы не пересекались, а то, что в тёмном лесу за океанами творилось, так то волки только знают, а те сыты да спят себе – иное попахивает дурными манерами. Пока не представлены, не стоит. Оттого Рита Мэй смотрит на Маркуса и улыбается ему, но уже не неловко, а приветливо (он давно простил сестрицу за её существование).
А удивляться присутствию брата не стоит. Рита и не стала. Стоило только увидеть Киллиана, чтобы стало понятно – просто так случай не насмехается. Он разыгрывает свои карты по-крупному, чтобы предъявить богам свои права на присутствие в их гнилом у основания пантеоне.
Судьбы нет в живых. Боги всё ещё глупы и слепы.
На небосклоне золотом мерцают только случаи, счастливые или не очень. И фальшивки успешно выдаются каждым из них за звёзды.

Отредактировано Rita May Sorel (18.02.2018 19:40:13)

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » dresses are white, roses are red ‡флэш