http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Марсель

На Манхэттене: сентябрь 2018 года.

Температура от +12°C до +25°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » .не важно, что будет потом ‡флеш


.не важно, что будет потом ‡флеш

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://i.imgur.com/ZnaZP2Y.png
------------------
Я подумал, мир стал бы лучше, будь в нем это «если бы» ...
----------------

Время и дата, место:
2001 год, ноябрь, школа и далее по сюжету
Герои:
Lennart & Renee Akesson
Краткий сюжет:
никогда не знаешь, когда же придет эта первая любовь. А тем более ты никогда не знаешь, в каком же возрасте это случит и в кого ты сможешь влюбиться. Могли ли мы ожидать, что наши с тобой дети влюбятся друг в друга? Да и когда? Им ведь всего по восемь лет. Это не серьезно. А если все же да? И что если, их любовь и есть тот шаг, который без них, мы бы никогда не сделали?

+1

2

внешний вид
новый фрак повиснет на стуле
пара туфель стоит у дверей
жить по-новому очень трудно
жить прошедшим еще трудней


  Мы не умеем по-настоящему прощаться. Мы можем вычеркнуть телефонный номер из своего списка, больше никогда не пересекаться, но в сердце, где-то внутри, будет храниться маленький комочек воспоминаний, который мы не сможем выкинуть. Память - самая опасная на свете вещь, которая способна даже на убийство. Как бы мы не старались, то, что мы так сильно хотим забыть, будет то и дело всплывать у нас в мыслях, а те лица, от которых хотим сбежать, будем видеть в лицах прохожих и незнакомых нам людей. Волей-неволей наше подсознание будет тянуть нас обратно в прошлое, в то время, когда мы были счастливы. Я могу с уверенностью сказать о том, что я больше ничего не жду от жизни: ни благоприятных подарков, но и не ударов в спину. Все, что можно было получить от жизни, у меня уже было или есть, а все, что можно было отнять у меня, уже давно покинуло меня. Когда я смотрю на своего сына, я молю Бога о том, чтобы день, когда он начнет спрашивать о том, где сейчас его папа, наступил как можно позже. Мы с Джошем усыновили Эдварда, когда ему было всего месяц, а несколько лет спустя мой супруг умер от тяжелой формы рака. Мне думать об этом тяжело, не то, что произносить все это вслух. Я смело могу сейчас заявлять о том, что не у судьбы в руках находится моя жизнь, а в жизни моего Эдварда. Мой сын - моя ахиллесова пята. Моя отрада, моя радость, но в тоже время мое самое больное место. Я не знаю, как сложиться его жизнь, но я уверенна в одном, я никогда и никому не позволю причинить ему боль. Я всегда буду рядом, чего бы мне этого не стоило. Ведь разве может быть иначе? Безусловно, нет.
  Крепко вцепившись в руль своей машины, я слегка сбавляю скорость, с которой мчалась по дороге. Когда-то я ничего не боялась, верила в то, что способна на все, а теперь я думаю уже не о себе, а об Эдварде и о возможных последствиях, если вдруг со мной что-то случится. Скорость постепенно снижается, а я в это время уверенно заворачиваю к школе, в которой учился мой сын. Каждый день, в одно и тоже время, за редкими исключениями, я забираю свое маленькое солнышко из школы. Я улыбнулась, представив, как всего через пару минут Эдвард будет рассказывать мне о том, как прошел его день, какие плохие учителя, и как сильно ему нравится такой предмет, как "История". Наверное, в этом и есть счастье - когда у нас есть те люди, воспоминания о которых заставляют нас улыбаться. Когда-то мне поставили страшный диагноз и сообщили о том, что я не смогу забеременеть, а теперь я с гордостью могу сказать, что я - мама. И знаете, пожалуй, это высшее блаженство, которым может обладать любая женщина на все земле.
  Удобно припарковавшись около школы, я посмотрелась в зеркало заднего вида, а затем вышла из машины. Осмотревшись, я заметила небольшую группу людей, собравшуюся прямо возле главной лестницы, ведущей в школу. Кажется, там было что-то интересное, раз это привлекло столько детей. Решив не терять времени, я направилась вперед, ожидая, что вот-вот ко мне подбежит мой сын, но, однако, этого не происходило, и, чуть нахмурив брови, я стала озираться по сторонам, пытаясь среди людей найти своего Эдварда. Какого же было мое удивление, что мой сын, мой хороший и прилежный мальчик, который никогда и мухи не обидит, сейчас оказался нигде, как в центре самой драки. Нет, это точно был он! Его голубая рубашка в клетку и светлые волосы не могли остаться незамеченными! Мгновенно сорвавшись с места, я побежала к своему сыну, все еще не понимая, что происходит. Сердце где-то внутри меня уже давно отсчитывало короткие, но импульсивные удары, в то время как страх за своего сына овладевал мною с головы до самых пят.
  - Эдвард! Эдвард! - я попыталась разнять двух мальчишек, которые, кажется, даже не замечали, что своей дракой собрали здесь толпу народа. Что же такое могло произойти?! Что же вдруг заставило моего Эдварда пустить в ход кулаки? Я ведь не так его учила! Еще мгновение и я вижу у своего сына кровь на лице. Я замерла. Всего на несколько секунд. А затем резко схватилась за плечи сына, пытаясь отогнать его от незнакомого мне мальчика, который тоже не понимал сейчас, что время закончилось, и пора бы прекратить! - кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?! Вы совсем с ума сошли, парни? Вы что тут устраиваете?! Эдвард! Да стой же ты! - я не успела даже договорить, как мальчишки, не обращая внимания на меня, вновь ринулись друг к другу, решив продолжить здесь свои бои. Но это же никакие не шутки!
  Школьная площадка мгновенно превратилась из пустующей, в самую популярную, и виной тому никто иной, как мой сын и еще один мальчик его же возраста! Ужаса прибавляло не то, что здесь скопилось множество народа, или то, что им может за это влететь, меня это вообще не волновало, а то, что на лица парней были все в крови! Они ведь еще совсем маленький, а уже так жестоко поступают друг с другом, а из-за чего все это было устроено?! Я поджала свои губы, опускаясь на колени перед сыном, и аккуратно касаясь ладошками его крошечного лица, я осмотрела его лицо: сложно было не заметить, что нос у моего сына был сломан, а он сейчас вел себя, прямо как герой, которому все было мало, и он хотел еще получить от мальчишки! Я не знала, какое чувство во мне преобладало больше: страх за сына или же злость, которую я испытывала из-за того, что мой сын серьезно пострадал. К слову, все происходило слишком быстро, я не успела опомнить, как позади себя услышала чей-то мужской голос. Директор? Воспитатель? Или, что было бы весьма уместно, родитель мальчика, который сломал моему Эдварду нос?
  - Это ведь вы.., отец этого мальчика? - я не знаю, почему замешкалась, когда увидела перед собой высокого мужчину, который, кажется, тоже не понимал, что сейчас происходит, но зато по его удивленному выражению лица несложно было догадаться, что он заинтересован в происходящем не меньше, чем я. А, быть может, каждый родитель на подсознательном уровне уже чувствует страх за своего ребенка, поэтому я без труда узнала, что это, скорее всего, отец мальчика, с которым всего минуту назад дрался мой Эдвард. - вы знаете, что сейчас произошло?! Ваш сын разбил нос моему сыну! Вы хоть представляете, что могло произойти дальше, если бы я сейчас не вмешалась?! - я встала впереди сына, пытаясь загородить его, и, нахмурив брови, серьезного посмотрела на мужчину. Это самые настоящие эмоции, которые мне не удалось бы сдержать, даже обладай я самой наивысшей силой контроля. Когда дело касается детей, я уверенна, что любая мать становится просто неуправляемой. К сожалению, я еще даже не представляла, к чему может привести наше знакомство, да и к тому же, не зная всех причин и обстоятельств, я вела себя, как сумасшедшая. Но разве это можно доказать маме, которая испугалась за своего ребенка?

+2

3

Нас любят те, к кому мы равнодушны.
Они добры, застенчивы, послушны.
Они всегда на многое готовы.
А мы, порой, жалеем даже слово.

внешний вид

  Я вот в который раз пытаюсь понять, зачем я вообще женился? Есть ли во мне хоть какие-то чувства к жене или во мне одно сплошное огорчение от того, что я мучаю и себя и эту женщину. В нашей семье есть только два светлых момента: дети. Дочь и сын. Она ведь их у меня заберет, и я это так хорошо понимаю, может, только поэтому стараюсь вести себя примерно, пытаясь еще хоть что-то исправить. Только было бы что. Сам разрушил наш брак. Когда признался. Только вот в чем? Что любил когда-то другую женщину? Да, я немного соврал. Пытаясь обличить эту любовь в прошедшем времени и видимо, не очень хорошо мне удалась эта ложь. И все мои слова о том, что я вообще никогда не верил в брак. Может, я верю лишь в любовь и в доверие, но ничто меня не заставит поверить в брак. В отношениях мужчины и женщины должна быть легкость. Даже в семье, которую они создают, а брак – это удел адвокатов. Разве не мне об этом знать лучше, чем я хотел бы сам? И все эти ощущения, как-будто люди вступают в какие-то должности и отныне только обязаны подчиняться друг другу. Занимают роли. Глупо. Смешно. И нелепо. Возможно. Я бы даже пожал сейчас плечами. Соглашаясь. И не боюсь я уже никого подвести. Уже очень и очень давно. Лишь своих детей. Мне плевать на окружающий мир. На его мнение обо мне. На все осуждения. Важно лишь то, что я вижу в глазах своей дочери, что все еще засыпает под мой голос, когда я читаю ей на ночь. Она самый мой внимательный слушатель. Самый серьезный и требовательный. Как и мой сын, что с такой гордостью говорит о своем отце. Я слишком много потерял в своем детстве. Многое понял слишком поздно. И тихие слова матери о том, что очень важно, чтобы ребенок рос в любви. Очень важно, чтобы твой ребенок видел правду в твоих глазах. Они очень внимательно следят, как ты общаешься с людьми, и стараются копировать. Пока они маленькие, надо стараться, чтобы они копировали только хорошее, чтобы это было естественно, ведь всякую ложь они ощущают мгновенно. Как и я чувствовал когда-то в отце. Не хочу, чтобы мои дети повторили судьбу меня самого и Джеймса. Мне так важно видеть в них единое целое. То, что Норбет так бережно относится к своей сестре. Важно видеть, что Валерия каждый раз бежит к брату и прячется у него за спиной. Это вызывает улыбку. И сожаления. О том, что я сам упустил в отношениях с Джеймсом эту линию доверия, что перерастает в невозможность дышать без друга. Не хочу, чтобы мои дети когда-нибудь ощутили на себе предательства самого родного человека, с которым твое сердце делит удары. И я знаю, что сейчас напоминает наша семь: треснутую вазу. Все еще красивую. Вот только, сколько ты ее не клей, а из нее все равно капает, и цветы не поставить, потому что они в ней быстро останутся без воды и завянут. Ей уже не воспользоваться. Ее можно лишь держать где-то на полке и иногда, только иногда, любоваться, вспоминая о той красоте, что была задана ей мастером.
  Капли раздражения, что бродят по моим венам и заставляют чуть сильней сжать руль. Ведь знал, что лучше было бы выехать чуть раньше, и сейчас не стоял бы в самой, пожалуй, большой пробке мира. Не хочу опаздывать в школу. Ведь обещал, что приеду вовремя. И у нас ведь на сегодня было столько планов. Под недовольное бурчание моего шефа. И сейчас под мой такой недовольный вдох и выдох. Мне уже хочется просто бросить машину и воспользоваться чем-то более практичным и быстрым. Как бы я не любил общественный транспорт, но он кажется сейчас таким соблазнительным. Со всей его возможностью передвигаться по городу без простаивания. В который раз я уже смотрю на часы? В десятый? И это за последние пять минут. Ну, сколько еще!? Просто сидеть и ждать. С каким-то волнением, что проскальзывает внутри меня. Оно смешивается с моим раздражением. Смешивается с моей кровью и проникает в сердце. Оно мне так знакомо. Оно билось импульсом под моей кожей в тот день, когда ранили Джеймса. Когда на этот свет появились мои дети. Когда я так часто моргал, только чтобы не пустить в этот мир следом за малышами и собственные слезы. С болью, с которой я не справлялся. Еще до того, как позвонили и сказали о том, что мой брат может и не выживет. Брожу пальцами по своим губам. Меня всегда так успокаивали эти прикосновения. Только сейчас внутри нет тишины. Как-будто я что-то знаю, но не вижу всей действительности до конца. Где-то на середине. Хмурясь и рассматривая женщину, стоящую на тротуаре, которая что-то объясняет мальчику рядом с собой, только для нее с понятным усердием. Наконец, колонна, в которой я застрял, двинулась и я упускаю их из вида. Мне нравилось то, как мальчик сдвигает брови к переносице. Когда Норбет злиться, он делает точно так же. И эти мысли о сыне, они вызывают новую улыбку.  И опять с каплей тревоги. Тревога поднималась с самого днища моей души, и невозможно было понять, что это за тревога, и откуда она, и почему она так невнятна.
  Не был я идеальным отцом, а сейчас я только еще больше это доказываю, когда все же опаздываю. Пусть не на много, но я все же опаздываю. Останавливая машину на школьной парковке и подхватывая свое пальто, одевая его уже на ходу, устремляясь к школьной площадке. И просто замирая. Я даже не дышал. Только сердце стремительно падало вниз, ударяясь об обрывы и выступы. Разбиваясь. Когда я увидел причины той тревоги, что меня поедала, пока я сидел и только ждал. Я ведь всегда понимал, что не смогу уберечь своих детей от всего, что с ними сможет случиться, но ведь не сейчас… не в те годы, когда они еще такие маленькие и мое дыхание душит меня. Просто от того, что я вижу кровь на лице своего сына. Быстро пробегаю рукой по лицу, пробираясь по толпе, ближе, чтобы Берт сумел увидеть меня. Черт! Успеваю схватить за плечи. С его криком, в котором было больше возмущения от того, что ему мешают.
  - Тише, тише, - ну! Я хмурюсь, от того, что мои пальцы окунаются в кровь. Со страхом, что мелькнул на моем лице. Слишком много его во мне сейчас поднялось, чтобы я сумел его полностью проигнорировать. И с таким резким выдохом, что я бы не удивился, если мой выдох напомнил бы больше тихо рычание, - тише. Ты меня слышишь? Я, пока, не прошу никаких объяснений, но ты просто дыши. Берт, - я уже на корточках, касаясь одним коленом асфальта, обхватывая ладонями лицо сына, заставляя его смотреть только на меня и даже не обращая на голос женщины, что кажется, злиться не меньше меня самого. Отрываю взгляд от лица сына, на котором сейчас так отчетливо читается моя же злость, с болью. Храбрый. Он ведь никогда в этом не признается, - да неужели? Разбил нос, это просто катастрофа, а то, что у моего сына разбита голова – это так, прогулка в летний вечерок по парку. Я ведь не люблю грубить. И если бы мы столкнулись при иных обстоятельствах, в иное время, я пожалуй, даже сумел бы оценить, что передо мной очень красивая женщина. Возможно, я бы даже увидел и сказал ей прямо, что у нее очень красивая улыбка. В другое время. Жаль, что наше знакомство состоялось в не самые приятные моменты наших жизней. С такой же тревогой и с таким же страхом. Это так естественно. Страх, за своего ребенка.

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
бойся желаний своих, преследующих видений:
вот ты ложишься с ней на кровать,
накрываешь телом угол ее коленей
и не можешь.
и видишь ту, за которую струсил повоевать.
и молчание там, где хочется заорать -
нет ничего страшнее этих несовпадений


  Почему жизнь нельзя также спланировать и продумать, как программу телепередач? Как было бы здорово, если бы мы всегда знали, что будет завтра, какое событие нас поджидает, в таком случае мы бы всегда были готовы ко всем, не так ли? Никто бы не отказался от чувства уверенности в завтрашнем дне, когда точно знаешь, что обязательно вернешься домой, увидишь своих близких и вновь ляжешь спать с надеждой на то, что завтрашний день все же наступит. Но вместо этого каждый день для нас по-настоящему новый, полный неожиданностей, слез и улыбок, насыщенный разными эмоциями, что тоже вполне неплохо, верно? Если бы я только могла, я бы предотвратила множество событий, но, увы, мне предназначено мириться с ними, а не противостоять. Три года и два месяца назад умер мой муж, любимый мужчина и отец моего ребенка, я делала все, что было в моих силах, я ведь врач, но я не смогла спасти ни его, ни в конечном итоге и нас. Как после этого можно думать о каких-то планах, когда любой день, любая минута и секунда могут оказаться последними? Быть может, в таком случае все же не стоит знать наперед о том, что все же с тобой произойдет?
  О многих вещах можно спорить до бесконечности, в том числе о том, кто первый начал. Как бы я не хотела скрыть свой испуг за сына, как бы не хотела выглядеть сейчас сильной, со стороны я была похожа на разъярённую женщину, которая вот-вот сорвется. Вы, скорее всего, спросите, а чего вдруг? Неужели из-за того, что кто-то ударил моего сына? Я отвечу, что это действительно так. Мне не за кого больше бороться, кроме как за Эдварда, и я не могла допустить даже мысли, что с ним может что-то случится, ни тем более мысли о том, что ему кто-то мог причинить вред. Откуда мне было знать причину размолвки моего сына и другим мальчиком? Разве я задумывалась об этом сейчас, в момент, когда едва могла контролировать себя, свои эмоции и в частности свой страх? Быть родителем, значит быть всем миром для своего ребенка, а в моем случае я была не только мамой, но и папой Эдварду, так что и боялась я тоже за двоих.
  Закрывая собой сына, я сделала несколько шагов вперед, оказываясь немного ближе к незнакомому мне пока что мужчине. Я уже успела уяснить для себя, что это и есть отец мальчика, который подрался с моим Эдвардом, к слову, нельзя было не отметить их сходства. Знаете, кого я увидела перед собой? Я не сильна в психологии, все же моя сфера деятельности заключена в другом, но я была уверенна, что передо мной сейчас стоит не просто мужчина, а настоящий мужчина. Такие обычно ярко не выделяются, но в них всегда есть что-то, за что цепляется взгляд. Как жаль, что я увидела его именно сейчас, при таких обстоятельствах, но еще больше мне жаль, что он был вынужден познакомиться со мной не при моем лучшем образе. По его лицу можно было смело судить о его силе, один лишь взгляд чего сейчас стоил. Однако, откуда мне было знать, что его слова сейчас так сильно меня заденут? Какая к черту ирония, когда дело касается детей? Ох, и зря, конечно, он это сделал. Определенно, напрасно.
  - К вашему сведению, ваш сын накинулся на моего, так что просто получил сдачи, а вот за что так безбожно поступать с восьмилетним мальчиком, я не имею ни малейшего понятия. И да будет вам известно, мистер, я имею полное право написать заявление на вас и на вашего сына! - возможно, я понятия не имела о том, что несу. Не я сейчас говорила, а мой страх. Кстати, именно он сейчас подтолкнул меня на несколько шагов вперед, чтобы я плотную оказалась с новым знакомым. Резко толкнув в него указательным пальцем, я подняла голову и, нахмурив брови, серьезно посмотрела мужчине в глаза: - я без медицинского освидетельствования могу вам заявить, что с вашим сыном все в порядке, у него пара царапин, а кто будет отвечать за то, что у Эдварда разбит нос? Это вы, вы научили своего сына так драться, не рановато ли?! - страх каким-то образом переродился в злость, которая разлилась по моему телу словно волна. Вспышка. Раз и все. Что-то внутри щелкнуло. Эта злость просто требовала выйти наружу. Клянусь, я пыталась сдержаться, но нахальное выражение лица моего собеседника выводила меня из себя гораздо быстрее, чем интонация его голоса, но поняла я это только тогда, когда руками стали колотить его в грудь. Поймите, я защищала сына. Я не думала в этом момент о том, как я могу смотреться со стороны, что обо мне и об Эдварде вообще смогут подумать, я действовала инстинктивно, поддавшись этому порыву. И лишь в момент, когда, руки мужчины сомкнулись у меня на спине, когда тот попытался как-то меня остановить, я резко вырвалась, не забыв при этом грубо толкнуть его еще раз. Господи, что я творю? На тот момент я не думала, что это просто последствия тяжелого дня, и что таким образом я не делаю репутации своему сыну. Нет. Я ведь думала только о его безопасности.
  - Не трогайте меня! Ясно?! Ни меня, ни моего сына. Если я еще раз увижу вашего ребенка рядом со своим сыном, я обещаю вам, что так просто этим дело не закончится. - на одном дыхании проговорила я. Переборщила. Это совсем не похоже на меня, но разве я могу отмотать время и вернуть все назад? Если бы только такая функция существовала, то все бы люди отдавали свои последние деньги лишь для того, чтобы исправить то, что натворили. Я тоже из их числа, но, увы, я больше не могла ничего сделать. Я понимала, что нам предстоят еще разборки с директором, но двойная смена в больнице давала о себе знать, те же неуправляемые эмоции, которые я не могла сдержать. Я сорвалась на человека на пустом месте, а все равно поделать ничего не могла. Взяв за руку Эдварда, свободной рукой я поднимаю его портфель с земли, а затем, вполоборота поворачиваюсь и смотрю на мужчину, которого еще минуту назад чуть не покалечила. По его выражению лица я понимаю, что он не особо намерен продолжать нашу беседу: - до встречи. Пойдем Эдвард. - я в последний раз смотрю в его карие глаза и замечаю, насколько глубокий у них цвет. Развернувшись, я уверенно иду в сторону парковки вместе с сыном, хотя я не понимаю, что чувствую: всю ту же злость или стыд за то, что натворила?
  Мы не едем домой. Нам действительно необходимо заехать в больницу. Там было все необходимое, поэтому, когда я вновь оказалась за рулем собственного автомобиля, я выдохнула. Эдварду ничего не угрожает. С ним все в порядке, так что же сердце все-таки не на месте? Я хочу скорее отсюда уехать, от этого места, но отчего-то медлю. Я ведь так и не узнала причину драки, верно? У меня были несколько предположений, как и у любой матери, но мне требовались ответы. Я всегда ценила доверие Эдварда, поэтому сейчас не могла не переживать за него. Я повернулась к нему: Эдвард сидел на заднем сиденье и крутил какую-то заколку в руках. Молчал. Он даже не плакал, хотя я как никто другой знаю, какого мужества это ему стоило. Я не знаю, плакать мне или улыбаться? Я перевела свой взгляд с заколки на Эдварда, слегка дернув уголками губ: - эй, мой герой, это заколка Валерии? - почему же я была так уверенна, что мой сын сейчас просто кивнет? Так и произошло. Знаете, можете думать, что угодно, а в этот момент я действительно испытала гордость за своего сына.
 
неделю спустя
  Неизбежно и необратимо может быть только время. Все врут, когда говорят, что с годами вся боль проходит, а уж тем более пословица про то, что время лечит - и вовсе полная глупость. Или, быть может, это только я так живу, не в силах справится с бесконечно долгими и тянущимися минутами. Сегодня один из таких дней, когда мое сердце было не на месте с самого утра: когда я только проводила сына в школу. Внутреннее чутье, интуиция или шестое чувство - можно называть это как угодно, подсказывало мне о том, что что-то не так. Списав это привычную для меня усталость, я не обращала на это внимание весь день. Ровно до того момента, как Эдвард перестал брать мобильный телефон, а когда я вернулась домой, то не обнаружила его дома: ни его кроссовок, ни портфеля, ни хоть каких-то следов, которые свидетельствовали о том, что мой сын сегодня возвращался домой.
  И вот тогда-то я начала паниковать.
  Что будет делать мама, чей ребенок потерялся? Правильно, обзванивать всех друзей и всевозможные больницы! Я не представляла, что сделаю с Эдвардом, когда его найду, но об этом позже, главное - это найти своего мальчика. Почему-то дрожащая рука сама потянулась к записной книжке, где были указаны все телефонные номера его школьных друзей. А пальцы сами непроизвольно начали набирать номер семьи Окессон..

+2

5

знаешь, что самое-самое страшное?
не одиночество_в прошлом ладони;
страшно, что лучшее воспоминание связано с тем,
кто об этом не помнит.


  Я не люблю страх. Вот это липкое чувство, что проникает в самое сердце и утяжеляет его удары. Не люблю, когда не могу контролировать ситуация и даже не понимаю, а за что же взяться, чтобы суметь вовремя увернуться от нового удара. А сейчас этот удар приходился не на меня, а на моего сына и я могу только слушать то, как сердце в груди отплясывает только ему понятный танец. Очень быстрый и каждый новый удар, он приносит такую боль, от которой хочется пробить ребра и вырвать собственное сердце. Может так будет проще. Жить без чувств. Без страха. Самого сильного, какой только может быть. Я бы сказал, что дети это не счастье, а проклятье. Если бы сам верил, что сумею прожить новый день без своих малышей, в которых нельзя не растворяться без остатка. Проклятье, которое уничтожает. Сжигая заживо. С каждым их новым вдохом. Слезами. Их болью. Тайнами. И твоими попытками найти слова, что сумеют сделать тебя к ним еще на один шаг ближе. Дороже. Потерять доверие маленького человечка - это намного легче и намного сложней его вернуть, чем мы все думаем, когда заглядывает в детские глаза, и так редко задумываемся о своих ошибках. Не знаю, что сейчас было бы со мной, увидь я в таком состоянии не сына, а Валерию. Мое маленькое сокровище, которое каждый раз помогает мне улыбаться. Стоит ей только коснуться своей ладошкой моего лица. Тепленькой. Маленькой. С детской наивностью в глазах. С такой серьезностью. Мальчики взрослеют быстрей, и кажется, мой сын сегодня мне это и доказал. Мне только интересно, что его могло подтолкнуть к решению проблемы через драку. Мы ведь с ним столько раз об этом говорили. Столько раз он слышал от меня, что слова имеют намного больший вес, а кулаки... они так, на самый крайний случай.
  Кажется, на моем лице сейчас мелькнуло удивление. Чуть приподнятые брови и губы я успеваю скривить в усмешке. Всего секунду. У Берта мой характер. Мой сын такой же упертый и упрямый, как и его отец. С чувством собственничества и ревностью, что с годами станет его бедой. Ведь делиться будет так сложно. Особенно тем, что важно. Дорого.  С горячностью, что иногда может толкнуть на поступок, о котором со временем начнешь сожалеть. Но должно было что-то произойти, чтобы мой сын сорвался и кого-нибудь ударил. Такое было лишь раз. Когда он был маленьким. Тогда он защищал сестру. А за это, я его вряд ли когда-нибудь накажу. И он смотрит на меня сейчас с такими напуганными глазами, где все еще можно рассмотреть злость и упрямство. Он думает о том, что его поступок оправдан. В нем нет вины. И это я без слов вижу в своем сыне. Чувствую.
  - Вы серьезно? - я видимо не дышал сам все это время, пока изучал ушибы на лице у сына и просил его успокоиться. Не дышал, так как выдохнул весь воздух из легких, когда задавал вопрос женщине. Мне так не нравится, что я даже имени ее не знаю, а уже с ней готов начать ругаться. Хотя нет, во мне не было никакого желания начинать какой-либо скандал. Нам нужно успокоиться. Мне. Ей. Кажется, что ей даже больше, чем мне самому. Она думает, что если я мужчина, то во мне нет такого же страха за своего ребенка, как и у нее? С ночами и днями, когда болели дети, причем болели одновременно, я понял только, что вся моя жизнь, она действительно заключена в них. Не важно, что я был мужчиной. От этого я лишь чуть практичней и не такой истеричный, - прижми, - тихо и спокойно, вкладываю в руки сына свой носовой платок, поднимаясь на ноги и оказываясь лицом к лицу с незнакомкой, - надо же, какие вы умные слова знаете. Видимо юрист. Как минимум. И откуда же такие выводы, что именно мой сын начал драку? Вы это видели своими глазами? Или этот вывод только от того, что ваш сын самое невинное создание в мире? - я и голоса не повышал. На фоне голоса незнакомки, я сейчас говорил так тихо, что, кажется, даже удивлялся самому себе. И этому возникшему во мне спокойствию. Это часть моей профессии: быть спокойным в самой стрессовой ситуации. И я не защищал Берта. Нет. Мы с ним еще поговорим и обсудим то, что случилось, но это будет дома. В тишине. Когда я почувствую, что мой сын успокоился, и больше в нем нет желания начать новую драку. Сейчас же... Хм... Я отступил. Всего на шаг назад. Не знаю, кто удивился больше. Я или незнакомка, когда ударила меня своим кулачком по груди. Мне осталось лишь стоять, в какой-то попытке поймать ее руки и успокоить. Хмурясь, на каждом новом ударе. Я уже давно уяснил, что женщина в гневе это самая страшная сила. Как локомотив, что несется на всей скорости и у него уже давно отказали все тормоза. И я не знал, как с этим справится. С какой-то беспомощностью, что отдалась болью. А может это только от нового удара. Можно просто стоять и ждать. С равнодушием на лице. Скоро она выдохнется и успокоится. Очень и очень слабая, но надежна на это все же есть. И я просто не знал, как мне успокоить чужую женщину. Это ведь не моя жена, что затихала в моих руках, поддаваясь слабости и показывая мне свои слезы, которыми пропитывалась моя рубашка. А с незнакомкой... А к черту! Ловлю ее руки, чуть сильней сжимая пальцами ее запястья, и просто притягиваю ее к себе, - успокойтесь же! Да успокойтесь вы! - я точно знаю, что я не смогу ее ударить. Знаю, что никогда не смогу поднять руку на женщину, тем более такую хрупкую, что злиться лишь сильней, оказываясь в моих объятьях. Может мне ее просто поцеловать? Довольно действенно. Это как минимум остудит ее, а как максимум она влепит мне еще и пощечину.
  И это так мило, говорить мне о том, чтобы я ее не трогал. Как-будто это я начал истерить и лупить со всей силы незнакомца. Кажется, я сейчас глотаю смех.
  - Ну, простите, - с той же иронией в голосе, что и толкнуло ее на атаку и у меня такое чувство, что я просто поставил перед собой цель, еще раз довести этого человека. Хотя нет, все, о чем я уже сам думал, так это, как поскорей забрать сына и дочь и уже уехать домой. А ведь еще как минимум предстоит разговор с директором. Я меньше всего хотел, чтобы об случившимся разошлись слухи по всей школе. И если бы незнакомка не кинулась на меня, возможно, мы бы сейчас уже сидели в школьном медпункте, и я знал бы ее имя. Мне почему-то стало это так важно. Спрошу потом об этом Норбета. Он ведь точно знает. Смотрю на сына. Если бы я не знал, что это такое – видеть самого себя в другом человеке, то сейчас бы я замер только от того, как же сын похож на меня. С этим же задумчивым выражением на его личике. Таком маленьком. Но он сейчас кажется, таким взрослым. Не хочу, чтобы он взрослел. Как и Лера. И я ведь, только сейчас осознаю в полную меру, что мы вокруг себя собрали целую толпу зевак, - все, спектакль окончен. Актеры устали, и даже не будет второго действия, - когда-нибудь я поплачусь за свой сарказм и язвительность. Но во мне все еще капли злости. Они тише. Но я продолжаю сердиться. Поняться бы на что. Подхватываю рюкзак сына, что валялся в пыли на земле. Еще до того, как замечаю учителя Берта и директора. Мило. Что мой ребенок сейчас будет один выслушивать речи людей, которые даже не попытаются во всем разобраться. Сколько я сам бывал в прошлом в кабинете директора? А я еще и сделал такой подарок, оставшись в последнем классе на второй год. Это был незабываемый год. Когда-то я уяснил, что жизнь — штука странная, и состоит она на самом деле только из шагов или жестов. Всего пару шагов и все переменится.

неделю спустя
  Знаю, что самое ужасное в будущем то, что именно мои дети будут расплачиваться за все мои ошибки. С ними я меняюсь, но ведь не всегда мой новый шаг ведет к чему-то хорошему. Вся моя профессия – это то, где нельзя быть белым и пушистым. Веря лишь в идеалы. Не люблю ошибаться, но ошибки они настолько меняют нас. Выстраивают стену между миром и тобой. Это способ защиты, главное оставить дверь, чтобы через нее все же могли и дальше входить и выходить из твоей жизни люди, что так важны. Без них все твое существование будет просто туманом. Исчезнешь, и о тебе забудут.
  Брожу по дому, собирая игрушки и вещи, что мы успели разбросать. Чувствую усталость, а главное я был эмоционально опустошен. Я устал не от вечера, который провел с детьми, а скорей от того, что вынужден держать в своей голове работу и сейчас, когда в доме наступит тишина, я вновь сяду за документы. Никого ведь не волнует на работе, что где-то там за пределами офиса у меня есть семья. Пусть лишь ее часть, но это то, что у меня есть. Я тру глаза от усталости, и так хочется пойти, закутаться в одеяло и уснуть. И с моим новым тяжелым выдохом. На звонке телефона. Найти бы его еще. Он где-то среди вещей. Разбросанных подушек. Пледа и тех красивых салфеток, которыми Нора так любит украшать дом. На мой взгляд, это все такое лишнее. И без них наш дом был бы уютным. Не вещи его делают таковым. Вытаскиваю телефон, что упал под дивана и опускаюсь на пол, облокачиваясь спиной на мягкую мебель. Вытягивая свои ноги. Кому я мог понадобиться? Поздним вечером. Понимаю, что это не по работе. По работе меня бы беспокоили по моему мобильному, что, слава Богу, молчал весь вечер.
  Не сразу узнаю голос моей случайно знакомой. Может, сказывается усталость, а может, после разговора с Бертом и попытками вытянуть из него причины драки, я просто решил об этом забыть. Они ведь просто дети. Дети все дерутся. Это вряд ли кто-нибудь и когда-нибудь сумеет изменить. Только вот вопрос меня удивляется.
  - Откуда же я могу знать, где ваш сын? – поднимаю голову, замечая Берта на лестнице. Мне бы возмутиться, что он не спит, но я вновь отвлекаюсь на голос незнакомки, - я его точно не похищал. И мой сын тем более, если в вашей голове вдруг возникло, что мы решили устроить над ним расправу. Боюсь вас огорчать, но вам придется искать его в другом месте. Мне так не нравится слышать в ее голосе волнения. Оно такое яркое. Четкое. Мне кажется, что даже на этом расстоянии, которое нас отделяет, я могу распробовать ее боль, что подпитывает страх. Чтобы я делал, если бы мой сын пропал? Перевернул бы весь город. Это как минимум. Не остановился бы, пока вновь не увидел бы его. И я знаю, что Джеймс простил бы мне все, если бы с его племянником хоть что-нибудь произошло.
  - Пап, - прошу его помолчать, поднося палец к губам и качая головой. Не сейчас, но видимо для него все это очень важно, - он с Валерией… у нас, - у нас? Как он мог добраться до нашего дома. Мы ведь не живем на соседних улицах. А город, даже я иногда блуждаю, пытаясь вспомнить нужный мне поворот, - в домике. На дереве. Я только еще больше хмурюсь. Моя незнакомка вроде, как представилась, когда я взял трубку. Силюсь вспомнить, как ее зовут. Рене. Да. Точно. Что-то французское. Такое легкое.
  - Вам лучше приехать, - всего одна фраза и только адрес. С моим холодком, что пробежал по спине, когда я услышал про домик на заднем дворике. После того, как Берт упал оттуда и сломал себе ногу, я запретил детям в нем играть. Все обещая, что починю, а сейчас, я готов убить самого себя, если с моей дочерью и сыном Рене хоть что-нибудь случится.

+2

6

привокзальные души
уставшие адресаты
потерявшие память в попытках себя найти
мы любили друг друга в далеком глухом когда то
но забыли об этом
где то на полпути

  Боль потерь не утихает и не гаснет, как свеча, ее нельзя потушить, как яркое пламя, ее нельзя приглушить, едва лишь уменьшив звук. Мы живем с ней, носим ее в себе, храним и оберегаем, потому что эта боль - единственное, что связывает нас с прошлым, которое когда-то было дорого. От этого нельзя купить лекарство в аптеке, получить на него рецепт или надеяться, что это пройдет само собой. Чудес не бывает, как не бывает боли без слез, эмоций без чувств, прощения без извинений. Мы можем попытаться убежать от этой боли, спрятаться где-то глубоко внутри и закрыться ото всех, но, увы, рано или поздно все тайное становится явью, рано или поздно боль нахлынет с такой неведомой силой, с которой нам нельзя справится в одиночку. Только вот что, если эту боль не унять? Она идет из глубины. Из самого сердца. Из души. Эта боль осталась в глазах сына, который день от дня смотрит в глаза, неистово пытаясь понять, почему же у него не полноценная семья? Эта боль остается с нами, потому что от нее не избавиться, не отрезать, как ненужную нитку на платье, не выкинуть в мусорку, как обертку от конфеты, которая раньше служила лишь украшением. Но самая сильная боль - это боль за своего ребенка. Понимать, что нельзя контролировать каждое его движение, нельзя обезопасить от всего - вот это, действительно, боль. Да такая сильная, что с ее помощью можно свернуть горы, лишь бы перестать чувствовать это беспощадное удушье. Рене перестала дышать уже очень давно, но в момент, когда поняла, что ее сыну может грозить какая-то опасность, что с ним может что-то произойти, изменил не только ее сердцебиение, но и приостановил движение крови в венах. К чему ей все это, если именно сын и заставляет не только ее душу, но и тело жить? Рене даже думать не хотела о том, что может быть дальше. Никаких "если". Никаких потом. Только сейчас. Только в этот момент. Надо действовать.
  Вы знаете, что происходит, когда человек действует в состоянии аффекта? Вы знаете, что в этот момент невозможно осознавать всю степени опасности или же возможность мыслить правильно? В один момент мозг просто отключается, уступая место эмоциям. Так вот в Рене их сейчас было слишком много, потому что последнее, что она запомнила - это голос Леннарта, который говорил о том, что Эдвард сейчас все же действительно находиться у них дома. О чем она могла думать, когда услышала нотки тревоги в голосе мужчины? Уж не о том, что ее сын сейчас спокойно сидит на диване и смотрит телевизор? Два слова - если бы. Если бы это было действительно так! Женщина даже не позаботилась о том, что стоит надеть куртку, прежде чем выйти из дома, или же закрыть хотя бы дверь на ключ! Рене была одержима. Одержима мыслью о том, что с ее сыном может что-то случится. Подобное поведение совсем не было похоже на Эдварда, все его действия не были свойственны мальчику его типа, неужели им на самом деле двигало желание быть с той самой девочкой, которая так сильно ему понравилась? Рене не понять. Правда. Быть может, кто-то другой, кто на самом деле знает, что это такое, сумел бы встать на место ее сына, но Рене, в виду отсутствия подобного опыта, понятия не имела, на что может быть способна любовь, да и пусть даже детская. У чувств не бывает возраста. Но суть в том, что Моро в данный момент не чувствовала, а хладнокровно думала о том, что должна, нет, что обязана как можно скорее примчаться домой к семье Окессон, и как можно скорее разобраться, в чем же все-таки дело. Ее руки вцеплялись в руль, как в последнюю надежду, в то время как нога упорно продолжала жать на газ, пытаясь выдавить из этой старой машины тот максимум, на который она не была способна. Встречавшиеся неизбежные преграды на пути Рене умело объезжала, не замечая сигналы мимо проезжающих машин. Ей было плевать на них. Казалось, что если бы даже сейчас за ней погналась полиция, то Рене бы и на них не обратила внимания.
  Подъехав к дому семьи Окессон, Рене даже не сомневалась в том, что сумела добраться в нужное время и в нужном направлении. Женщина резко затормозила, а затем выскочила из машины, оставив при этом дверцу открытой. Поверьте, эти нарушения - это такие нелепые мелочи, которые даже не достойны нашего внимания, когда грозит опасность самым близким. Самым любимым. Рене вновь словила себя на мысли, что забывает дышать: перед глазами на секунду стало темно. А зачем ей это? Эдвард - и есть ее воздух, а все остальное ей ни к чему. Выбежав прямо на аккуратный газон, женщина подбежала к Арту, который тут же встретил ее около собственного дома. Моро ничего не оставалось, как вцепиться в предплечья мужчины, встревоженно взглянув ему в глаза: - я прошу, скажите, что с ними все в порядке, я не опоздала? Пожалуйста, только об этом и прошу, - к глазам уверенно подступали слезы, но Рене все равно пыталась их сдержать. Действительно, эта женщина так сильно сжимала руки Арта, словно в нем и заключено спасение его сына. Кто же знает. что может быть на самом деле? Одному ему сейчас известно, что происходит. И самое главное, будучи отцом Валерии, тот оказался в таком же положении, что и Рене, а это значит, что именно он мог сейчас испытать то, что испытывала сама женщина. Этому не научить. Не заставить. Не притвориться. Это читается по глазам, а Рене не была так уверенна ни в одном человеке, как прямо здесь и сейчас в Леннарте. - идемте же скорее, мы должны им помочь, чего бы это не стоило, - увидев мальчика, кажется именно с ним подрался ее Эдвард, Рене умоляющее вновь перевела свой взгляд на Арта. По глазам мужчины Моро поняла, что никто и не собирался медлить, поэтому буквально через пару секунд они все, втроем, рванули на задний двор, где, как выяснилось, находились вместе Эдвард и Валерия. Все бы ничего, если бы они не залезли в домик, который находился на высоком старом дубе. Увидев эту картину, Рене на мгновение замерла, почувствовав тошноту в горле. Страх начинал контролировать ее и Рене все сложнее было с этим справляться.
  - Эдвард, Валерия! - Рене громко крикнула, чтобы дети услышали ее, а затем как можно плотнее стала к дереву, задрав голову вверх. Она понимала, что если Леннарт не спустил их раньше, значит, здесь не все так просто, а значит, что нельзя действовать на них давяще. Придется идти другим путем. - эй, ребята, почему вы забрались туда? Разве нельзя поиграть здесь? Всем втроем? Никто никого никуда забирать не будет, я могу вам это обещать! Эдвард, а ты останешься здесь настолько, насколько захочешь, правда ведь, дядя Леннарт? - Рене улыбнулась, повернув голову к мужчине, хотя была уверенна на более чем сто процентов, что тот заметил, с каким волнением она это делала. Улыбка была скорее натянутой, чем настоящей, но это не потому что Моро не хотела этого сделать, а потому что страх не позволял ей делать то, что она хочет. Моро была сосредоточена на том, что домик выглядел старым, и что, вероятнее всего, им действительно грозит опасность. Нет, безусловно, женщина не сама пришла к такому выводу, в этом ей Леннарт, по взгляду которого и прочиталась та самая тревога, которую Рене услышала в голосе. Странным образом, рядом с ним ей становилось капельку легче, ведь это означало, что она не одна, как это происходит обычно, что есть в этом мире еще кто-то, кто способен понять ее и ее чувства в данной ситуации. Рене переживала за Валерию не меньше, чем сам Леннарт за Эдварда. Вот как бывает странно: еще неделю назад Рене была готова убить Леннарта, выходит за то, что совершил его сын, а теперь, она ищет в нем свое спасение, а также отчасти чувствует виноватой и себя, ведь вряд ли бы Валерия, такая юная и крохотная малышка, сама полезла бы наверх? Ведь очевидно же, что Эдвард являлся зачинщиком. Вопрос в том, как ему удалось добраться до дома Валерии и провернуть все это? - если вы боитесь, то мы вам сейчас поможем слезть. Только прошу, посмотрите на меня, не делайте резких движений. Валерия, - Рене коснулась ладонями коры старого дуба и тут же почувствовала, как она шерстит под ее пальчиками, - ведь ты же умная и красивая девочка, так ведь? Мы все знаем, что только ты сможешь уговорить Эдварда слезть? Вы ведь пойдете к нам, сюда, верно ведь? - увидев легкий кивок маленького и яркого солнышка, этой прекрасной девочки, в которую был влюблен Эдвард, Рене невольно выдохнула, но главный спаситель подоспел капельку позже. Когда Рене обернулась, чтобы посмотреть на Арта, тот уже поспешно подходил к дереву и начал взбираться по нему. Вроде все и хорошо, но почему чувство опасности все еще не покидало Рене? Быть может, потому что не все еще закончено?

+2

7

мне хочется ночью часов в пять.
проснуться, понять, что ритм сердца не сбит,
сесть на кровати край и понять:
ничего уже не болит.


  Я ведь знаю, что жизнь требует великой смелости, но как не поддаться страху, даже если и понимаешь, что трусливые люди лишь прозябают. Они не живут. Просто потому, что вся их жизнь пропитана страхом. А жизнь, в которой много страха, она намного, намного хуже, чем смерть. Но я готов умереть, просто потому, что моя смерть сможет сохранить жизнь моему ребенку. Если я буду знать, что она не будет напрасной. Задумаюсь ли я о том, что моя же смерть лишит моих детей человека, в котором и заключалась вся их жизнь? Нет. Не в тот момент, когда мне нужно будет решать: я или мои дети. Не в тот момент, когда у меня будет еще один вдох, а у них уже не будет последнего выдоха. Жить могут только смелые, но умереть ради тех, кого ты и пытался быть смелым – это не трусость. Это не слабость. В этом и есть сила. Когда ты жертвуешь собой. Когда любишь так, что не задумываешься, а справишься ли ты с этим чувством. Только вот такая любовь может быть лишь к малышам, что живут надеждой в тебя. Верой. Во мне могут разочароваться тысячи людей, но мне достаточно, чтобы  меня верило всего два человека в это мире. Для меня они мое дыхание. Мое сердце, что бьется в эти секунды так быстро, что это приносит боль. Но я не хочу избавляться от нее. Она дает меня понять, что я могу чувствовать. Подавляя в себе страх. Мне нужна моя уверенность. То, что и питает вера моих детей в человека, что столько раз их уже подвел. Вера в человека, который разрушил семью. Тот дар, что дается, возможно, лишь раз в жизни. Никогда не буду искать себе оправданий. Никогда. Даже в будущем, когда Берт или Валерия меня спросят о том, что же я натворил и сожалею ли я. А сожалею ли я? Когда-нибудь, может я и скажу «да», но не о том, что в моей жизни была женщина, что показала мне истинные чувства. Такие же настоящие, как и те, что ласкают язычками пламени мою душу, когда я смотрю на сына или дочь. Такие же настоящие, как и те, что сейчас меня толкают выбежать из дома и, скользнуть рукой по коре дерева.
  Я не стал дожидаться Рене. Зачем? Когда я сам могу попытаться спустить детей, а когда приедет эта женщина, мы просто сядем и спокойно поговорим. Обсудим то, что случилось. Я хочу понять, что происходит. Хочу в этом во всем разобраться. Берт ведь мне так и не рассказал причины драки. Отмолчался. Сказал лишь, что просто не поделили какую-то глупость. Знал, что за это я его могу наказать, но все равно молчал. И я оборачиваю на сына, что тенью следует за мной. Он испугался еще больше меня самого. И разве его можно винить? Как и меня нельзя сейчас обвинить в моем страхе. Он слишком естественный. Как и удары сердца в моей груди. Быстрые-быстрые. Я уверен, что сердце Рене в эту секунду бьется с такой же силой. Только у меня есть преимущество. Я нахожусь рядом с детьми, а она блуждает в неведенье. Ее страх сильней. Я могу чувствовать его в холоде, что стягивает мои плечи и бродит по спине, впиваясь в позвоночник. А страх моей новой знакомой… это что-то парализующее. Такой силы, что я начинаю жалеть, что позволил себе впустить в голос панику. Мне нужно было ей сказать, что все хорошо. Нет никакой опасности. Дети просто играют, а я так был увлечен работой, что просто не увидел у нас гостя. Маленького и такого храброго. Такого глупого.
  - Валерия, малышка, Эдвард… - стою под деревом, пытаясь дышать спокойней. Лучше бы Рене потом меня обвинила в моей несерьезности. Сказала бы, что даже не понимаем, как мне можно было доверить детей. Я бы спокойно согласился с ней и сказал бы, что да, я на самом деле ужасный отец. Мне нужна помощь. Только просить мне ее не у кого. У меня есть целая семья. Есть брат, что только старается избавиться от ненависти, которой пропитано его сердце и душа по отношению ко мне и есть маленькая сестренка, в глазах которой, я уже давно пытаюсь разглядеть презрение. Меня окружают люди, которые должны любить и заботиться обо мне, но я сам же и отказываюсь от их помощи. Я ужасный отец, но лучше того, что был у меня. Я хотя бы не отказываюсь от страха. И переживаний. Не пытаюсь быть непробиваемой стеной. Не боюсь своих чувств. Это может и слабость, но эта слабость, что доступна лишь моим детям. Слышу шум двигателя. Все это время я слышал только свое сердце. Мир, как-будто замер в каком-то нелепом ожидании. Мне нужно показаться Рене и попытаться ее убедить, что все хорошо. Неважно, что ничего хорошего еще не было. Но хотя бы каплю оптимизма. Маленькую каплю, чтобы успокоить женщину, что увидела меня, когда выбежала из машины. И я морщусь. От боли в плече, когда пальчики женщины с такой силой его сжимают. Не смею ее одернуть и попросить меня отпустить. Выдыхаю вместе с ней воздух из легких, - Рене, успокойтесь. С ними все хорошо, они сейчас прячутся в домике на дереве и просто не хотят оттуда спускаться, - только не слезы. Прошу, только не слезы. Я не умею успокаивать женщин. Не умею без близости забирать их волнение. А, кажется, Рене мне сама говорила, чтобы я ее не трогал. Даже сейчас, я с какой-то неловкостью скольжу пальцами по ее локтю, совсем легко сжимая его, заставляя женщину дышать хоть каплю спокойней. Пытаюсь быть уверенным в своих словах. В интонации своего голоса. Знаю, что сердце матери очень сложно обманут, может и Нора сейчас чувствует такую же тревогу. Я даже ждал, что она позвонит. Но телефон молчал. Это меня разочаровывает. Почему-то я думаю, что Рене почувствовала даже на расстояние, что с ее сыном происходит что-то плохое. Киваю, соглашаясь. Да, стоять и просто ждать нет смысла. Поэтому веду женщину на задний дворик моего дома.
  Здесь когда-то был слышен смех. Я его так отчетливо помню.
  Я даю шанс Рене. Ведь мои уговоры уже не подействовали. Мне не хватало поддержки, а теперь я сам просто отдаюсь желанию помочь и поддержать и не чувствую самого себя настолько слабым и беспомощным. Мне иногда так сложно находить правильные слова в общении со своими детьми. И я доверяю этой незнакомки, с которой нас связала жить слишком неправильно.
  - Ребят, спускайтесь. Мы не будем вас ругать. У нас есть мороженное, и думаю, Валерия с большим удовольствием угостит Эдварда своим любимым, - всего пару лишних шагов до дерева, чуть дальше от женщины. Старясь говорить беззаботным голосом, с ноткой напряжения. Мне так страшно, что все это строение сейчас просто рухнет. Оно уже давно не приспособлено для игр. И это будет только моя вина, если дети пострадают. Только кому вот этого будет легче? И я начинаю замерзать. Черт. Только сейчас обращая внимания, что на самой Рене надета тонкая кофта. Она видимо выбежала из дома, совершенно забывая, что на улице уже давно не лето. Избавляюсь быстро от своей кофты, накинув ее на плечи новой знакомой, - оденьте, еще не хватало, чтобы и вы заболели, - пытаюсь улыбнуться, но так слабо, пусть и ободряюще. Хоть кто-то тут должен все же верить в хорошее. Вновь поднимаю голову, чтобы посмотреть на домик, - Валерия, разве хорошо, что наш гость сейчас сидит с тобой в холоде? Вы ведь можете закрыться у тебя в комнате. Обещаю, что Эдварда никто не выгонит. Вы только спуститесь оттуда. Ты ведь мне веришь, принцесса. И я тебе обещаю, что твой брат больше не тронет Эдварда, - разве не женщины все решают за мужчин? Те, что любят, а мы не можем не поддаваться их уговорам. Просьбам. Слабостям. Сейчас я хочу, чтобы Лера сказала, что ей страшно и я больше, чем уверен, что Эдвард поддаться. Уступит, и мы действительно все вместе отправимся в дом, пить горячий чай, а дети поедать мороженное. Еще одна улыбка, когда Рене оборачивается, и мы встречаемся взглядами. Все будет хорошо. Мне так хочется ей об этом сказать. И я даже приоткрываю рот, подбирая все эти слова, только вместо моего одобрения, у меня вырывается крик, - Рене! – как раз эти пару метров, что меня отделяли от самого дерева. Мне, кажется, что я их преодолел в один прыжок. На выдохе, на крике Эдварда, что рухнул вниз. С хрустом прогнившего дерева, когда оборвалась одна из ступенек на висячей лестнице. И с моим быстрым-быстрым дыханием. Когда мальчик оказался в моих руках. Я лишь прижимаю его к себе, чувствуя, как быстро колотится его сердечко, - цел? – дожидаюсь от мальчика утвердительного кивка и только после этого отдаю его Рене, - умница, а сейчас я достану твою невесту, - отгоняю от него страх, лучше смущение, что вспыхнуло и отразилось у малыша на щечках. Может и шутка, но, кажется, что дети все это воспринимают слишком серьезно, - принцесса, не двигайся, я сейчас поднимусь, и мы вместе спустимся, - не уверен правда, что лестница меня сумеет выдержать, но я не позволю своей дочери спускаться одной, - Рене, поможете мне? – хочу надеяться, что она сейчас же не сбежит отсюда, сказав, что у нас не семья, а сумасшедший дом. Мы ведь обещали детям. Да и боюсь, что Эдвард не простит своей маме, если она простой уйдет. Не сбежит ли он еще раз? Нужно забраться на дерево. Триста лет уже не занимался этим. Пытаюсь хоть немного распределить вес, что довольно сложно. С моим то телосложением, но каким-то чудом, я все же оказываюсь на самом вверху, видя дочь, что смотрела на меня своими большими и такими испуганными глазами. Они с Эдом уже, пожалуй, и сами пожалели, что решили спрятаться именно в этом месте, - иди ко мне, мое солнышко. Не бойся, мы сейчас с тобой спустимся, а потом, как я и обещал, пойдем в дом и все вместе съедим чего-нибудь вкусного. Идет? – чувствую, как под ногой появляется пропасть. Когда еще одна из ступенек ломается, и я быстро хватаюсь пальцами за заборчик, которым был огорожен домик. Не думаю, что я смогу так провисеть слишком долго, помогаю дочери выбраться из домика, подхватывая ее одной рукой, - я тебя сейчас спущу, только не разжимая свои пальчики, хорошо? А мама Эдварда тебя внизу поймает, - я, надеюсь, что Рене поняла все, что я задумал, когда немного разворачиваю и спускаю дочь, что повисла на моей руке. Могу только чувствовать, как от напряжения сковывает все мое тело. С той легкостью, что вырвалась из легких, когда я увидел, что Валерия оказалась в руках Рене. Как раз на той секунде, когда я сам начал падать вниз.

+2

8

лишь тот, кто ждёт — оценит встречу,
в разлуке нет ничьей вины -
кто не любил — тот гасит свечи,
кто любит — тот горит внутри..


  Ветер уносит боль: одно лишь легкое его прикосновение, терпкое призрачное явление, проходящее прямо насквозь, дерзкий и холодный трепет, манящий за собой в ту глубокую даль, в которой хочется затеряться. Забыться. Раствориться. Лишь бы не чувствовать этих смешавшихся чувств, лишь бы не наблюдать за тем, как горячая лава вытекает из вулкана и стремительно течет в нашем направлении, лишь бы не слышать голос, так рьяно пробивающийся внутрь - такой родной и такой чужой одновременно. Хотелось вернуться куда-то в далекие детские воспоминания Эдварда, где все еще есть тепло, где голоса прошлого не режут слух, а взгляд не пробивает и без того хрупкую стену этой неприступности. Там, далеко-далеко, в закоулках памяти есть защита, сильное плечо, а теперь Рене сама стала этой стеной, на которую можно опереться. Непробиваемая. Несгибаемая, хотя с виду кажется совсем хрупкой. Ее слабость - ее сын, но одновременно именно он и заставляет ее действовать, наполняя каждое ее движение и каждое действие каким-то смыслом. Разве можно просто так взять и опустить руки, когда кто-то пытается отобрать этот смысл у женщины, не знающей что такое молчать? Как ни странно, дети заставляют нас жить и умирать одновременно: дышать их улыбками и умирать, видя страх в их глазах. И в один момент, когда страх становится слишком очевидным, начинают исчезать все преграды, все препятствия, мы просто перестаем замечать то, что мешает нам делать наших детей счастливыми. В какой-то степени Рене винила себя сейчас в произошедшей ситуации: нет, она не запрещала Эдварду общаться с Валерий, но строго предупредила о том, чтобы он как можно меньше привлекал к себе внимание этой девочки. Что же вышло в итоге? Запрет побудил к действиям. И даже если бы Рене поступила как злая мачеха, заперев сына на сотни замков, Эдвард бы все равно нашел лазейку или на худой конец счастливый ключик, который даровал ему необходимую свободу, чтобы поскорее увидеть Валерию.
  Невероятно. Неправда ли?
  Все это было похоже на детскую сказку, о которой нам всем рассказывают в детстве, только в данном случае эта небылица становилась той самой явью, о которой каждый из нас мечтает. Рене не могла поверить своим глазам. Не могла понять и вникнуть во всю ситуацию со всеми сложными возможными ее последствиями. Стоит оглянуться назад и вспомнить, просто вдуматься, что осталось там, а затем взглянуть в будущее и понять всю степень ответственности того, что будет через пару мгновений, когда Эдвард и Валерия все же окажутся на земле. Рене ни капли не сомневалась в том, что все пройдет удачно, и не потому что верила в судьбу или в то, что конец должен быть счастливым, она реально оценивала всю ситуацию, ведь стоило Арту подойти к дереву, как ей тут же стало легче. Этот мужчина был опорой для кого-то другого, для его семьи, но Рене уже грела сама мысль о том, что если они сейчас сплотятся, то все пройдет хорошо. Украдкой Моро взглянула на Леннарта и словила его улыбку на своем лице. Валерии и Берту действительно очень повезло, раз у них есть такой отец, как этот мужчина. Знаете, одно слово - надежный. Безусловно, судить о людях нельзя, особенно когда ничего о них не знаешь, да только Рене оценивала Арта не по его словам, а по поступкам, по действиям, в частности по таким, какие происходили сейчас. - Вы ведь верите нам? Спускайтесь, я обещаю, что вам здесь будет гораздо веселее, чем в этом домике. Эдвард, я ведь никогда тебя не обманывала, так ведь? Так и послушай меня сейчас, ради Валерии, ради вас самих, спустись сам и помоги спуститься твоей принцессе, - Рене умоляюще посмотрела на сына, а затем на Валерию. Два совсем юных создания, держащиеся за руки, по-прежнему недоверчиво смотрели на взрослых сверху вниз. Вроде бы и дети, а поступали совсем как взрослые, и вот кто будет спорить с тем, что любви все возрасты покорны? Через несколько секунд кофта Леннарта оказалась на плечах Рене и та, от неожиданности, конечно же, едва вздрогнула. Его тепло моментально окутало ее плечи, а женщина ведь и правда замерзла, просто со всеми своими чувствами совсем позабыла о простом человеческом холоде. - спасибо, - женщина также ободряюще улыбнулась Арту, понимая, что они на правильном пути. Осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть, и они все вместе вернуться в гостиную дома Окессон и будут пить чай, улыбаясь и вспоминая о сегодняшней ситуации.
  Однако, этому не суждено было сбыться. Почему? Потому что буквально через пару секунд сердце Рене вновь остановилось - в момент, когда Эдвард оступился и чуть не упал с дерева, и если бы не руки Арта, если бы тот вовремя не словил его, то даже страшно подумать, какие увечья мог получить такой маленький мальчик. Сложно опомниться, сложно заставить себя сделать шаг, когда тело давно несет тебя вперед и невозможно ничего и никого контролировать. Все вокруг на мгновение замерло. Остановилось. Даже холодный ветер, которые ранее ласкал оголенную шею Рене, забыл о том, что он природная стихия и замедлил свой ход. И вновь лишь слова Арта заставили Моро выдохнуть: бодрый голос Эда и заботливые руки Леннарта - единственное, что вновь заставило биться сердце Рене. С ее сыном все было в порядке. А если кто-то скажет, что она слишком сильно принимает все к сердце, то очень в этом ошибется, ведь на ее месте так поступила бы каждая мать: - мой мальчик, мой родной, слава Богу, - как только Эдвард, благодаря Леннарту, оказался на земле, Рене тут же крепко обняла его и прижала к себе с силой. Да, именно так. Но мальчик тут же вырвался и вцепился в дерево, с которого Арт пытался снять Валерию. К слову, благодарить то сейчас надо было ни кого иного, как мужчину, который мужественно спасал детей с этого дуба, никого иного, как Леннарта. И она обязательно поблагодарить. Сделает все, что он скажет, как только Валерия окажется на земле и окажется, что и с ней все в порядке, - да, малышка, иди ко мне, не бойся, я не обижу тебя, Валерия, - Рене улыбнулась и протянула свои руки к маленькой прекрасной девочке, однако в момент, когда Моро крепко схватилась за девочку, прежнее выражение лица мгновенно сменилось на тревогу. Один звук - треск, как страх вновь вернулся с удвоенной силой, а пальцы еще крепче сжали хрупкую фигуру Валерии. - АРТ!! - это все, что успела выкрикнуть Рене, когда отбегала от дерева, держа на руках маленькую Леру. Материнский инстинкт. Потому что первое, о чем Моро подумала в момент опасности - это о маленьком создании, которое сейчас крепко держалось за ее плечи.
  Все, что происходило дальше, то же было дело рук инстинкта. Аккуратно поставив Валерию на землю и убедившись в том, что детям не грозит никакая опасность, Рене в спешке обернулась и заметила, что Леннарт лежит на спине на этой прохладной осенней земле, и совсем не двигается. Это был момент, когда стоило собраться. Тот самый момент, который меняет очень многое в поведении любой мамы: - Берт и Эдвард, сейчас же возьмите Валерию и отойдите подальше от этого домика, ясно?! В дом! Бегом прямо в дом! - мало ли что могло произойти в любую минуту с тем самым злосчастным домиком, но самое главное, сейчас вполне мог проявиться страх у детей за отца, а это то, с чем бы никак не могла справиться Рене в одиночку. Ей нужен был Арт. Необходим, как тот самый воздух, поэтому в момент, когда Рене увидела его на земле, стал для нее побуждающим к действиям. Подбежав к Арту, женщину мгновенно упала, да, не опустилась, а именно упала на колени рядом с мужчиной, скользнув пальчиками по его шее и пытаясь слегка приподнять его голову от земли: - Леннарт, я здесь, посмотри на меня, попытайся выпрямиться, не пытайся говорить, слышишь? Просто дыши, просто дыши.. - теперь ее испуг вновь материализовался, зато в другом виде. Рене смотрела в глаза Арта и понимала, что он тот не может пошевелиться, а это означало только одно - травма получена серьезная. В ее руках сейчас находилась не просто чья-то жизнь, а жизнь человека, чьими действиями и собранностью та уже успела восхититься, человека, который был готов на все ради детей. Очень сложно объяснить то, что почувствовала Рене, как Арт стал закрывать глаза - очевидно, что скорее всего защемлен какой-то нерв, - Рене мыслила не как врач, а как женщина, которая боялась потерять того, кто находится в ее руках. Один вдох. Одна сотая секунды. И Рене вновь собралась. - не смей, понял?! Не смей закрывать глаза сейчас! - женщина нахмурилась и слегка побила его по щекам, все еще сжимая его Рене хотелось его ударить, вновь побить за то, что он мог сдаться обстоятельствам, но этого не произошло, потому что Арт оказался гораздо сильнее, чем Моро могла ожидать. Так странно выходит: те, от кого мы ждем помощи, никогда не приходят в нужный момент, зато неожиданно, как ниоткуда возьмись, к нам приходят те, кого мы ранее считали своими недоброжелателями, не так ли? Возможно, это лишь начало, а возможно очередная ирония судьбы.
несколько часов спустя
  Говорят, что все можно преодолеть, пережить, перенять, было бы желание. Невольно хочется спросить: а где же найти тот неиссякаемый источник сил, который поможет нам все это сделать? Где найти тот эликсир, который сможет даровать нам силы и энергию, возможность пережить все-все беды, которые невовремя подсунет нам судьба? Ответ на самом деле прост - все это находится в детях. Именно благодаря им, их существованию, их маленьким глазкам, которые ищут ответы в Рене, их желанию сделать хоть что-то, чтобы помочь, Рене сейчас была собрана как никогда прежде. Казалось, что она действительно непробиваема, потому что действовала гораздо быстрее и точнее, чем та же самая скорая, которую вызвал Эдвард, когда они вместе с детьми Арта вернулись в дом: Рене всегда учила его, что надо делать в подобных ситуациях, поэтому ее сын прочитал ее собственные мысли гораздо быстрее, чем та о их успела задуматься. Рене перестала себе принадлежать сегодня, потому что все, что она делала было заключено в Валерии и Берте, которые не понимали, что происходит и смотрели на женщину своими невинными глазками в поисках ответов, в Арте, который пострадал сам, хотя совсем не должен был, и который как никто другой сейчас нуждался в скорейшей помощи, в Эдварде, который совсем не думал о себе, а лишь о спокойствии Валерии и о здоровье ее папы. На самом деле все правильно. Все это глупости, что мы должны жить так, как нам хочется, когда нет смысла, когда нет тех людей, ради которых мы становимся лучше, тогда вовсе наше существование не имеет никакого смысла. А любовь? А разве она бывает? Рене не встречала, а вот любовь к своей работе и жажда помочь - этого у нее не отнять никакими усилиями и ни за что. - Послушай, Герда, спасибо тебе за помощь и за то, что разрешила подежурить в вашем отделении, будет лучше, если Сэм об этом не узнает, хорошо? - находясь около палаты, в которой сейчас находился Арт, Рене держала в руках его больничную карту и смотрела на медсестру, которая очень сильно выручала сейчас Рене.
  - Нет никаких проблем, я вколола ему обезболивающее, ты и сама все знаешь, впрочем, все будет хорошо, удар пришелся в область копчика, поэтому ему придется побыть тут денек другой, ты уладила остальные дела?
  - Я понимаю, спасибо за все, я обо всем уже позаботилась. - Рене легко коснулась плеча своей подруги и чуть сжала его. Мир не без добрых людей, уж поверьте. Но у Рене сейчас были другие дела, поэтому она направилась в палату к Леннарту.
  Оказавшись внутри, Рене тихонько прикрыла за собой дверь, так, чтобы не разбудить Арта, хотя, кажется, ей не очень удалось это сделать, потому что она тут же увидела, как мужчина среагировал на этот небольшой шум. Ей следовало бы быть осторожнее, но женщина понимала, что если бы оказалась в подобной ситуации, то вероятнее всего не смогла бы лежать спокойно, оставаясь в неведении происходящего, а ведь именно в таком положении сейчас оказался Леннарт. Не хотелось его утомлять или волновать, поэтому, аккуратно присев на край кровати, Рене, так по-своему, легко коснулась ладони Арта, а затем чуть дальше двинула пальчиками, проверяя его пульс. Все в норме. - ты ведь не спишь, да? - шепотом. Совсем тихо. Зато с едва уловимой улыбкой на лице. И когда эти двое успели перейти на ты? А, впрочем, неважно. Все позади, правда. Все теперь хорошо. И все благодаря Арту.

+2

9

воспоминания, чувства ушедшие,
снова стучатся минорными нотами.
где эти двое, слегка сумасшедшие,
ставшие за ночь двумя идиотами.


  Не поворачивать головы. Не смотреть. Не слушать. Рене не уйдет и я это знал. Если только попытаться…вот только мне этого не хочется. Не хочется вновь пытаться что-то делать. Безразличие – это все, что у меня теперь есть. Это все, что у меня оставалось. Если бы я просто понял, зачем мне теперь дышать. Зачем заставлять свое сердце биться, когда я хотел бы, чтобы меня поглотила тишина, и больше не было ничего. Там бы я попробовал найти спокойствие и свободу. Там бы я попробовал вновь вспомнить, что мне нельзя сдаваться и нужно жить дальше… двигаться дальше. Ради себя? Нет. Ради детей. Ради них же я сдерживал в себе стон. От боли. В секунду, когда ударился спиной об землю. Задохнулся. Не думал, что падать так больно. Я бы спросил себя: зачем я только полез на это дерево, хотя ведь нет, скорей, я бы спросил, почему еще год назад, когда упал Берт, я не снес этот домик к чертовой матери! И моя злость. Где-то на грани. Моя рука сжимается в кулак, ногти впиваются в ладонь, и я чувствую какие-то слабые отголоски боли. Вновь ощущаю, как начинаю дышать. Маленький комок, что мелькнул в тот момент, когда ударился об землю…он как мотылек, что начинает биться возле огонька. Чувства, которые вновь ко мне вернулись, стоило лишь вспомнить одно единственное. Как же все это глупо.
  Я бы мог сказать, что небо очень красивое. Особенно ночное, только вот звезд не видно. Не в этом городе, где так много огней и они заменяют все то, что дано людям природой. Я бы уехал из Нью-Йорка, променял бы его на любой другой город, только если бы не чувствовал, что там уже не будет ничего родного. Может, нужна лишь семья и тогда будет не важен и город. Но я бы все же сказал, что небо безумно красивое. Именно ночное. Даже с той болью, что медленно расползается по моему телу и с попыткой вздохнуть. Это всего в какие-то короткие секунды, когда уже казалось, что все будет хорошо. Осталось сделать шаг и все закончится. Весь этот страх. Сам не понимаю, как я мог поверить, что все в итоге закончится не кошмаром. С моим-то отсутствием оптимизма. Никогда не верил в хорошее. Верил только в то, что человек сам может решать свою судьбу и в конце: плохо или хорошо, будет завесить лишь от его решений, поступков. Я же, видимо, где-то так напортачил, что сегодня и есть расплата за все плохое, что было мною сделано. Не хочу и думать о том, чем может обернуться мое падение. Не сейчас, когда все тело немеет, и я глотаю стон. В той попытке пошевелиться, чтобы увидеть, что с детьми все хорошо. Важно только то, что они теперь в безопасности. Важно, что Рене может больше не волноваться за своего сына и я, никогда, никогда не буду испытывать чувства вины за то, что ее Эдвард пострадал из-за моей небрежности. Справился бы я с этим? Я так в этом сомневаюсь.
  И вроде ведь ничего серьезного. Так, всего несколько метров. Больше страха от того, что все это на глазах детей. С их слезами. Испугом. И их вопросами. Моими вопросами, когда я пытался отказаться от госпитализации. Пытаясь убедить, что со мной все хорошо. Не думал, что Рене может быть такой настойчивой. Время, которое у меня было, чтобы хоть чуть узнать лучше эту женщину, оно мне показало лишь, что она безумно любит своего сына. Спроси меня о ней еще два дня назад, я бы, пожалуй, охарактеризовал ее в тот момент лишь одним словом. Истеричка. Это первое, что возникло бы в моей голове. Но не сейчас. Когда я сумел почувствовать, что она впитывает мой страх, говоря какие-то успокаивающие слова. Пытаюсь распробовать ее эмоции, но в эти мгновения, она, кажется, от них полностью отказалась. Может, она сумела заметить мелькнувшие удивление на моем лице? Искренность и откровение. Что блеснули в минуту отчаяния и чувств, захлестнувшись меня с головой. И мне стало так стыдно за мою слабость. Проявленную в ее присутствии. Пребывая в смятении, ощущая неловкость и скованность, понимаю, каким дураком я кажусь сейчас даже самому себе, не говоря о тех, кого подверг опасности. Наверное, именно поэтому в итоге и согласился на больницу. С новой попыткой просто дышать. Не чувствовать боли в грудной клетке. И улыбкой. Не для меня. Чтобы успокоить мою новую знакомую, с которой мы уже успели подраться и объединиться против единого врага: упрямства наших детей. Осталось лишь напиться и тогда я смогу сказать, что у меня появился новый друг. Только нужен ли самой Рене такой неудачник, что за неделю принес в ее жизнь столько тревоги. Это ведь я отец Валерии. Берта. А значит, только я и отвечаю за каждый поступок моих детей. Только вряд ли я могу приказать им не любить. Вряд ли могу приказать сыну не оберегать свою сестренку. Для него – это, как дышать. Так же, как и для меня. Их защита. Их детство, которое должно быть заполнено теплом и нежностью.
  - А ты значит врач? – я ведь и не спал. Невозможно уснуть, когда думаешь только о том, что с твоими детьми и с кем они сейчас. Я начинаю жалеть, что Норы нет в городе. Нет и моей матери, которой, конечно же, стало бы сразу известно о том, что ее сын попал в больницу. Еще в приемной я понял, что я оказался в той же больнице, где она и работает. Если бы только Рене знала, сколько же времени я в этих стенах провел. Знаю практически каждый коридор. Каждую лестницу. Кладовую. Те комнаты, где закрываются ординаторы и врачи, чтобы отдохнуть. Окажись мы где-нибудь в кафе, я бы ей рассказал столько историй из своего прошлого, что она сама бы потом обходила  все места, боясь даже прикоснуться к той или иной кровати, где сама же иногда, и спит, не имея возможности добраться до дома. Хочу немного приподняться на подушках, чтобы сесть. Морщась от резкой боли в пояснице, - я ведь не умираю, не нужно смотреть на меня с таким скорбным выражением лица. Я скажу, когда готовить речь, считай, что место на моих похоронах ты точно заслужила, - мне нравится ее улыбка. Она намного лучше печали, с которой я уже успел познакомиться. А вот улыбка, ее пока было очень мало. И сейчас, пусть она лучше еще раз улыбнется, назовет меня дураком и запретит вообще говорить о таких глупостях. Я для нее все еще чужой человек и, наверное, не могу у нее об этом просить, а так хочется. Просто, чтобы она ответила своей улыбкой на мою улыбку. Делаю пробным глоток воздуха. Я хотя бы больше не задыхаюсь. Жаль только, что это лишь из-за действия обезболивающих. Ищу новые слова. Подбирая их с особой тщательностью. Выдох. Опуская глаза на свои руки, а потом вновь смотрю на женщину. Мне ведь и правда стыдно за то, что она видела. Никогда не научусь принимать свои слабости. Как видимо и физическую боль. Стыдно за мое состояние. Но где-то внутри и ненависть за то, что она был невольным свидетелем моей слабости. Ненависть к ней, к себе? К себе или к ней? Я провожу рукой по лицу, останавливая пальцы на губах, а потом запуская их в своих волосах. Все еще молчу. Кажется, что это молчание длиться целую вечность. Откашляться, чуть-чуть, понимая, что голос меня сейчас подведет, и этим самым придать себе чуть уверенности, а может еще немного потянуть время.
  - Если я попрошу меня отпустить домой, ты поможешь мне уладить все вопросы с моим врачом? – внимательно, чуть приподнимая руку, чтобы она мне дала договорить, а не спорила со мной сразу же, - уже завтра тут поднимется паника. А потом дети, жена уехала, с кем мне их оставить? Даже сейчас, где они? В больнице, в одной из комнат для персонала? Ты ведь знаешь, какими вещами занимаются на этих кроватях? - чуть слышно простонал, не позволяя себе не единого лишнего стона боли. Больно было бы и упади я с простого велосипеда. Интересно, Джеймс, что чувствует в эту минуту? Вся моя боль, та, парализующая, что охватило мое тело, она была и его. От этого на моих губах скользила злорадная улыбка. Мне даже хотелось, чтобы он задохнулся. Испытал то, что было со мной, когда ранили его. Какой же он глупый, раз все еще верит, что наши сущности никогда уже не будут единым целым. Мы им и не переставали быть. Слегка  хмурюсь. Нет, серьезно, Рене, правда, думает, что я буду примерным пациентом? - Они меня ведь действительно здесь продержат чертову кучу времени. Мать вернется, заставит меня пройти все ее тесты, с криками о том, что мой позвоночник может быть поврежден. А у детей через два дня спектакль, ну, Рене! Твой же Эдвард там играет принца, мне Лера об этом с таким восхищением рассказывала, особенно, когда ее саму выбрали на роль принцессы. Неужели ты позволишь мне это пропустить?

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » .не важно, что будет потом ‡флеш