http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/53886.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/31962.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Маргарет · Медея

На Манхэттене: январь 2018 года.

Температура от -13°C до +2°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Рождественские истории » белый шум ‡рождественский флеш


белый шум ‡рождественский флеш

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

знаешь ли, какого цвета глаза у того, кто возвращается домой?
упаси тебя небо, дождавшись, увидеть

24 декабря 2016 года, в канун рождества
Джэнни Салливан и Донован о`Салливан
застряли где-то на пол пути домой
на пол пути к мечте
на пол пути к себе

драма

Отредактировано Jannie Sallivan (21.12.2017 14:19:05)

+5

2

Остывший город. Сломанные светофоры. Детройт. Город-призрак. Город-иллюзия. Брошенный, как любимая, но утратившая свое значение игрушка. Он обижен, он холоден, он суров. Он бросает в лицо колючий снег и влажный ветер. Он забирается под пальто и шарф до самой души. Находя родную. Находя понимание.
Такой же забытый, ненужный, покинутый теми, у кого было влияние и силы. Оставленный на произвол судьбы. Оставленный один на один со своей слабостью, со своей бесполезностью. Он смотрит ей прямо в душу, тихо вздыхает. И дыхание его клубится над водой промозглыми, смрадными туманами.
Никто не видел, как к ее ногам здесь жмутся псы. Как шагает осторожно по приоткрытым люкам, из которых валит пар столбом. Она вглядывается в провалы вокзальных окон. Видит несколько застеклённых почти под самой крышей и чуть улыбается. Не всё потеряно. Тебя ждёт кто-то, забытый, больной, прокаженный город. Кто-то выбрал тебя. Кто-то выбрал меня. Кто-то готов дышать с нами в унисон.
Но все это остается позади, промозглым воспоминанием. Вместе в институтом искусств и разбитыми площадями.
Теперь она сидит у окна с ногами, провожает заснеженные, серые пейзажи. То какие-то небольшие города, двухэтажные дома, машины. То бескрайние поля, подернутые тонкой коркой озёра. И все это ни в какое сравнение с городом, который оставила позади. Полный несбывшихся надежд, ставших кошмарами. Она чувствует это особенно остро. Ощущает ледяные объятия до сих пор. Чует чуть гнилостный, душный и ледяной запах с реки. Сырость и промозглый ветер в разрушенных стенах, где боги севера скалятся угрожающе сколами. Где мало бояться живых людей с оружием, где куда страшнее их прошлое.
Снег за окном все усиливается, залепляет стекла, укутывает деревья в саван банальных сравнений. На последней остановке пустующее сидение рядом с ней занимает лысый коренастый тип. Еще несколько часов, и она утонет в привычном шумном мегаполисе. Ее вечные охранники, до того спящие устало и пресыщено, подняли носы и оскалили зубы. В воздухе запахло тревогой.
Но она не замечает ничего. Её ждут гирлянды и ароматная сосна. Запах корицы и имбирных пряников. Такое рождество, которое видела только в кино. Которое заставляет поверить в детство. В чудо. В сказку.
Вот только поезд останавливается резкими рывками. Как будто по рельсам рассыпали гайки. Она вцепляется в подлокотник, чтобы не слететь носом вперед. Сердце уже колотится ожиданием чего-то неизбежного и страшного. Это не просто остановка на стрелке. Это её сожженный, растоптанный в грязном снегу билет домой. Она всегда была отменной пессимисткой.
Свет в вагоне моргает, трещит и гаснет. В свои права вступает снежная серость и низкое небо. Повисает тишина, густая, тягучая, вязкая. Где-то в соседнем вагоне навзрыд закатывается ребенок.
Она смотрит на часы. Но на деле на пустое запястье. Время еще есть. Время подождать.
Но тревога не отпускает. Заставляет озираться. Заставляет сердце биться сильнее. Напоминает, что заперта она в железной коробке. Коробке, которая сгорает до основания за минуту.
- Надо дойти до машиниста, - она поворачивается резко, вцепляется в руку невозмутимого соседа. Смотрит прямо в глаза так, будто знают друг друга давно. И слова ее то ли приказ, то ли побуждение к действию. Но она осекается немому вопросу напротив. Да и тем более пошел уже кто-то туда, вперед по вагонам, покорным строем. И она отворачивается к окну, бормочет под нос: - Простите.
Среди редких пассажиров бродит роптание. Обрыв проводов. Нет сети. Короткое замыкание. Ловушка. До города далеко. А в вагоне начинает уже холодать. Дыхание оседает облачками пара. Ребенка за дверями все никак не могут успокоить, и это чертовски действует на нервы.
А за окнами уже смеркается. До города всего несколько часов, до рождества чуть больше. Под одиноким фонарем кружится снег. Вальсирует, но не сдается. В этот раз попробует не сдаваться и она. Надо двигаться, чтобы не замерзнуть. Надо двигаться, чтобы успеть.
Она высовывает нос наружу. Оглядывается.  Спрыгивает с подножки и, потеряв равновесие, утыкается в спину своего нового-старого соседа. То ли курящего, то ли просто решившего подышать степным морозом. Извиняется неловко и смотрит с прищуром. Её сзади невидимо подталкивают под лопатки, настаивают на смелости. Ухмыляются, бестии. И ей приходится сдаться.
- Я пойду до города, - она кутается глубже в шарф, плотнее в кокон. Прячет пальцы в карманы от кусучего воздуха. - Но сначала дойду до машиниста.
Сложно сказать, зачем она сообщает все это первому встречному. Такому же соседу по несчастью, как и все остальные, кто не высовывается из вагона и верит в скорое отправление. Вот только в пустом почти вагоне он выбрал место рядом с ней. Это что-то да значит.
Она разворачивается и уходит. Нелепая, в сторону хвоста состава. Она пыталась нарисовать себе в голове направление движения, но почему-то вовсе ничего не вышло.
Что ж, может, ей повезет и в том направлении станция окажется ближе.

+7

3

После промозглого холода улицы кажется, что в доме необычайно тепло. Еловый лапник колет лицо, щекочет нос зелеными пальцами-иглами. Скоро, очень скоро, отогревшись, елка начнет благоухать на весь дом, сладковато-горький запах смолы поплывет по комнатам, создавая ту самую атмосферу Рождественских праздников.
Мне пятнадцать, а лапник, что я приволок домой, я подобрал на елочном базаре. Что-то купил за гроши, что-то попросту спер, оторвал от цельных елок, пока продавцы не видят, или вытащил из мусора, но даже так живые ветви куда лучше, чем старая обтрепанная искусственная ель, занявшая традиционное место в гостиной. Синтетические иголки местами повылезали и с одного бока деревце казалось откровенно лысым. Этой-то лысиной его и повернули в угол, развесив на его пушистой части украшения и гирлянды. Не так уж и плохо выглядит, если честно. Запаха только нет от этого синтетического чуда.
Бросив ветки на полу в прихожей, бегом преодолеваю небольшую гостиную в три прыжка, влетаю на кухню и целую мать в щеку. Она крутится у плиты, напевает себе под нос что-то. В ее руках все спорится, нож летает с невероятной быстротой. Вскорости нас ждет настоящий пир.
Я пытаюсь урвать кусок с доски и получаю шлепок по руке.
«Все принес?» - отвлекается она, смотрит на мои раскрасневшиеся с холода щеки.
«Там снег идет, не поверишь!»
На улице и правда снег. Жиденький, мокрый, он быстро растворяется в недавних лужах, сбивается в ледяную кашу, но он есть. Самый настоящий снег.
«Ты столько готовишь,» - мне все же удается свистнуть со стола половинку помидора и споро запихнуть ее в рот, пока не отобрали. Но мама и не думает сердиться, лишь треплет меня мокрый чуб. - «Я есть хочу.»
«Потерпишь,» - говорит она, возвращаясь к ножа и доскам, судкам и кастрюлям.
Я же отхватив себе изрядный кус хлеба обильно намазываю его джемом и притуливаюсь на стул в углу.
«Разделся бы, что ли. Вон наследил как… И руки, небось, грязные,» - с укоризной говорит она, не отрываясь от стряпни.
«Успею. И полы протру.» - Отмахиваюсь, следя за тем, как ее ловкие пальцы при помощи ножа разделывают курицу. – «А кто придет-то?»
Она пожимает плечами.
«Может и придет кто.»
Она на это надеется. Родня, та что есть, не балует нас своими визитами, в частности из-за моего папаши, которого трезвым на последние несколько лет никто не видел.
Ну и ладно, даже если никто не придет сегодня, то наготовленной еды с лихвой хватит нам на неделю. Или, может, завтра пойдем в гости к тем же Мэддоксам.
Жадно запихав в рот остатки хлеба и наскоро отерев руки о полотенце, я убираюсь из материнской вотчины обратно в комнату, разуваюсь, раздеваюсь и принимаюсь расставлять еловые ветки в вазы, украшая их мелкими игрушками. Самые большие, разломав на части, я наскоро скрутил в венок и повесил на входную дверь со стороны улицы. От, раздавленных на полу, иголок шел острый хвойный запах и, чтобы дополнить его, я стащил с кухни мандарин. Липкими от смолы руками разделал его: избавил от кожуры и разбил на дольки. Мякоть у фрукта оказалась настолько кислой, что свело скулы, но он от этого не стал менее вкусным.
«Ты прибрал за собой?» - спросила мама, когда я снова объявился на кухне и оставил на столе пару веточек и половинку мандарина.
«Ага. Долго тебе еще?»
«Не особо. Скоро ужинать сядем.»
«Хорошо. Тогда я сейчас.»
Мне хочется разобраться с подарками пока отец не пришел.  По крайней мере отдать маме свой, не дожидаясь пока этот мудак все испортит. Что ей подарить я не знал, зато мне было прекрасно известно, что она потратила немало денег на праздничный ужин, а еще ее зимняя одежда совсем износилась. Только ма не признается в этом, делает вид, что все хорошо. Но я же вижу…
Вот я и решил отдать ей заработанные мною деньги ей с условием, что мама потратит их на себя.  По крайней мере это будет лучше, чем дарить ей разнообразный хлам «на память».
Деньги я припрятал в одном тайнике, скопив приличную сумму на подработках. Там она себе и лежала, дожидаясь своего часа. Теперь же он пришел. Вот ма удивится!
Эти мысли греют меня, пока я не обнаруживаю, что тайник пуст. И опустел он сравнительно недавно. Еще вчера я проверял его, вкладывал последние купюры и пересчитывал, а сегодня там остался лишь дохлый таракан, издевательски валяющийся в углу лапами кверху.
«Ублюдок!»
Я знаю, кто разорил мою заначку. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Осталось надеяться лишь на то, что он не успел их всех спустить и попросту рассовал по карманам. Но его вонючие шмотки так же пусты, как и всегда. В куртке ничего нет, кроме крошек табака, а все его известные мне заначки он и сам давно распотрошил, спустив все на бухло.
« Блядь…» - зло выдыхаю, пинаю стену и добавляю пару раз кулаком. – «Убью. Зарою, суку.»
И ему же лучше, если он останется ночевать где-нибудь в подворотне или в том самом пабе, где имеет привычку надираться до зеленых чертей.
Но стоит открыться двери, как я принимаю охотничью стойку, прислушиваюсь, узнавая в шагах и пьяном бормотании своего папашку. И злость, только-только улегшаяся во мне, вздымается с новой силой, бьет по ушам, оглушает. Толкает в спину, заставляя парой прыжков преодолеть лестницу и с разбега впечатать родителя в стену.
«Да ты охуел, парень!»
Отец смазал мне по морде кулаком, разбил нос.
Он еще может связно строить фразы, но это ненадолго.  На диване я краем глаза заметил пакет с бутылками, а значит, надираться он продолжит дома. Будет нажираться купленным на мои деньги бухлом!
Он пытается меня отшвырнуть, но я вцепляюсь словно клещ. Да и я больше не безобидный мальчик, который не может дать сдачи. В последнее время, отец старался со мной не связываться лишний раз, ограничиваясь словесными угрозами
«Убью.»
Это он говорит, или я?
Да не важно. Продолжая тузить друг друга, сталкиваясь со стенами и предметами обстановки, мы оказываемся на полу. Я оказываюсь сверху, бью его по лицу, едва не падая, когда потерял равновесие. Задыхаюсь от ярости, но все же вскакиваю на ноги, пока Шон, матерясь, зажимает разбитый нос. И пинаю, не давая подняться с пола, не слыша крика и хрипов, хруста, с которым ломается его запястье, когда Шон в очередной раз валится на пол, неуклюже подвернув под себя руку.
Пинаю под ребра, в бока, в лицо, не разбирая и не слишком понимая, что делаю. Одно знаю – убить его хочу. А то, что он есть, за то, что отравляет нам жизнь. За то, что спер эти деньги, за которые я горбатился последние месяцы, за испорченный праздник. За все!
Сдохни! Сдохни! И всем нам станет легче жить!
«Донован!»
Я замер, услышав окрик матери. Так она меня никогда не звала, поэтому-то и остановился. Дикими глазами посмотрел на нее. Маленькую, усталую, напуганную и плачущую.
«Он же твой отец,» - ее губы дрожали, сама же ма еле сдерживалась, чтобы не осесть на пол, лишившись сил.
«Дерьмо он собачье, а не отец,» - я плюнул на ту груду окровавленного тряпья, что валялась под ногами, наддал ногой под зад. – «Он стащил все мои сбережения, мам. Я хотел тебе их отдать, чтобы ты пальто новое купила. Да, блин, чтобы на себя в кои-то веки потратила. А он! Этот кусок говна, этот урод…. Этот…» - я заикался, глотая злые слезы, обжигающие мне лицо. Не за себя мне было обидно, а за нее.  Да и за себя тоже.
Из дома я выскакиваю, будто ошпаренный, едва успев зацепить по дороге куртку. Меня всего трясет, и слезы все еще катятся по лицу – я утираю их рукавом, выше подтягиваю ворот куртки, пряча уши от ветра.
Позади меня – разрушенное Рождество, отец-пьяница, плачущая мать, запах елки и крови, кислый запах рвоты и мочи, чужой боли и запеченной курицы, корицы, мандаринов; запах дешевых сигарет, шлейфом тянется за мной.
Впереди – кипящая жизнью улица, огни и суета.
И кому какое дело…


Поезд дальше не идет. Это стало ясно, едва состав передернуло, словно псину, стряхивающую с шерсти воду. Ход ощутимо замедлился, а вскоре мы и вовсе встали. Моргнул и погас свет.
«Приехали.»
Если бы не необходимость срочно оказаться в Нью-Йорке, хрен бы я купил билет на поезд, но погода и без того не летная, а билеты на самолет в преддверии Рождества достать и вовсе нереально.
Да, железная дорога не самый популярный здесь вид транспорта. Да, это дольше, чем по небу, но не побежишь же ты пешком по облакам, обгоняя ветер? Как бы я ни старался, что бы ни сулил перевозчикам, прогнозы у них для меня были неутешительны – рейсы переносили, некоторые отменяли. Аэропорт гудел потревоженным ульем, люди маялись в залах ожидания, и, если честно, в воздухе пахло дракой, но никак не имбирными пряниками. Мне пришлось бросить эту гиблую затею и вернуться к рассмотрению вариантов, из которых был только поезд. Не так быстро, зато надежно и не зависит от ветра на высоте и собирающейся метели где-то там, над каким-то штатом. Опять же в комфорте едешь, в тепле. Что еще нужно?
Так я думал ровно до того момента, пока сей надежный транспорт не встал как вкопанный. Нервная девица, вцепившаяся мне в руку, что-то бормотала, то ли привлекая внимание, то ли слишком рьяно боясь за свою жизнь. Только припадочных мне не хватало.
- Что, простите? – я вынул беруши, с помощью которых продремал львиную долю пути и непонимающе посмотрел на нее. Наверное, моя сонная, хмурая физиономия напугала ее.
Спешу отвернуться, вглядываюсь в проход, по которому тянется людская река. Люди переговариваются, дети плачут, кто-то нервничает, но в открытую конфронтацию не лезет. Куда идут? Зачем? Вряд ли снаружи теплее, чем здесь даже с учетом того, что после выключения двигателя, резервное питание только едва-едва обеспечивает поезд энергией, хватающей на тусклое освещение вагонов, что препятствует возникновению толчеи и паники.
- Приехали, - бросаю я непонятно кому. Может той девчонке, что так обеспокоенно вглядывалась в меня, и поднимаюсь с места, хватаю свою сумку и ввинчиваюсь в людской поток, спеша выбраться на улицу, а затем и узнать последние новости.
Смешно, но я сегодня должен был быть уже дома, встречать маму и сына, преодолевших океан, чтобы провести праздники со мной. А снова будет готовить, исподволь тихонько попрекая меня тем, что так до сих пор не остепенился, не завел себе хозяйку; что живу в клетушке, но это вызывает недоумение не только у нее. А еще смешнее то, что в минуты короткой дремы я вспомнил день далекого прошлого, такой же Рождественский сочельник как этот, только совсем другой. Не знаю, с чем это связано, но от несвоевременного воспоминания сделалось не по себе.
Я спешу вывалиться на улицу, закуриваю, поднимаю меховой воротник куртки, скрывая в длинном ворсе быстро замерзающие уши. Холодно, мать его. Холодно и снежно. А в Дублине сейчас сыро и дождливо, сто лет жди, а такого снега – пушистого, хлопьями валящего со свинцово-серого неба – не дождешься.
- Сигареты не будет? – доносится откуда-то сбоку и я не глядя протягиваю пачку, дожидаюсь пока проситель возьмет и оглядываюсь. Где-то там, в толпе курсирует начальник поезда, с кем-то ругается – бедный, замордованный в конец человек, - кого-то успокаивает, вяло отмахивается от очередного умника и продолжает свой путь.
- Так что случилось? – бросаю я начальнику в след, не спеша его останавливать.
- Авария, обрыв. Не уходите никуда. Из ближайших городов уже высланы автобусы. Железнодорожная компания выражает вам… - монотонно отбивает он, будто печатная машинка – дойдет до точки в конце строки и щелкнет, тренькнет, переходя на новую.
Дальше я уже не слушаю. Если по-хорошему, нужно влезть обратно в вагон и ждать, но не хочется.
И снова эта девчонка. Только теперь она вываливается из вагона, буквально падая на меня. Странные шуточки у мироздания. Или что-то от меня хочет?
- Зачем к машинисту? -  удивляюсь ее заявлению. Наверное, у меня мозги успели промерзнуть на холоде, только так я могу объяснить, почему смотрю на эту нахохлившуюся, съёжившуюся фигуру, быстро удаляющуюся от меня в густеющий зимний сумрак.
- Эй! – спохватываюсь и бросаюсь за ней следом, перехватываю девчонку за локоть, не давая ей далеко уйти. – Да стой же ты. Куда собралась? Замерзнешь.
Заставляю ее встать и посмотреть на меня. Она меня вообще слышит? А понимает? Точно вещь в себе.
- Замерзнешь, говорю, - разворачиваю ее в строну основного людского столпотворения. – Сейчас автобусы приедут. Нач поезда так сказал. Пошли, нечего степь топтать.
Мое «сейчас» растянулось еще минут на тридцать, пока из снежной круговерти не стали выплывать огромные туши автобусов, готовые отвезти бедствующих пассажиров до ближайших городов. Замерзшие люди грудились возле теплых временных пристанищ, желая первыми попасть в спасительные недра гигантов. Толпились, снова ругались, толкались и грузились. Детей пропускали вперед, женщины собачились друг с другом за места, а я, заприметив еще одного «кита»-спасителя, двинулся к нему, за руку увлекая девушку, которую так и не отпускал от себя.
В тепле почти сразу разморило, настолько, что посадка и дорога прошли уже без меня, так восхитительно все равно стало мне. Мерное тарахтение движка, духота салона, редкие светлячки мачт освещения за окном.
Что-то мне подсказывало, что Рождество мне придется справлять далеко не дома.

Отредактировано Donovan O'Sullivan (29.12.2017 13:15:15)

+2

4

Все это опустевший, сгоревший, оплавившийся кадр кинопленки. Щербатой, черно-белой. Черно-серой. Проступающая пустота разъедает сетчатку глаза. Темнеет на крышах далеких домов. В узорах ветвей голых деревьев. Насколько хватает взгляда по сторонам только поле. Безжизненное, пустое, ни следа. Ни зверей, ни птиц. Здесь вымело все. Здесь территория её сердца.
Она шагает по снегу, чувствует, как он забивается в ботинки. Ледяные иголки по щиколоткам. Мокрые джинсы с дырявыми коленями. Она не приспособлена к холоду в своем почти осеннем пальто и безразмерном шарфе. Но пока еще этого не замечает. Её путь к пряничному рождеству вытоптан на снегу кровными узами, родственными связями. Слышишь, Мэтт? Она дойдет.

- Как ты здесь живешь? - он входит запорошенный снегом со своими любимыми двусмысленными вопросами, улыбается, почти смеется. Он скучал - это видно. Да только она вот не очень. Она уже не та школьница. Смотрит загнанным волком. Закрывает дверь в свою нелепую студию. Запирает свои кошмары.
В её квартире не пахнет ни корицей, ни елью. Нет омелы и шаров. А он в неловкой и неудобной шапке санты стоит с подарком в руке. Как из другого мира. Из другой сказки.
- Так же как и все. Ничего особенного, - она не спешит пускать его внутрь, в свою конуру. Но он легким движением отодвигает ее в сторону и шагает внутрь. В грязных ботинках по белому кафелю. Такой высокий. Такой чужой.
- Мрачно тут у тебя, - он озирается, но постоянно возвращается взглядом к ней. Пронзительно в душу. А она прячет глаза, мнется. Ей страшно и дико от этого вторжения. - Джэйн. Дженни. Нам надо поговорить. Пойдем.
Он разувается наспех и ведет ее под локоть в кухню. К грязной посуде, к полупустой коробке из под пиццы. Он недоволен - это видно. Он ждал другого - она знает и чувствует. Но она молчит. Пусть говорит тот, кому это надо.
- Почему ты не празднуешь рождество?
Она сидит на табуретке и молча смотрит на него. Потом встает и достает из холодильника бутылку шампанского. Она ненавидит игристое, но за окном же праздник. Приходится соответствовать.
Она снимает мюзле своими измазанными в краске пальцами. Старается не смотреть на брата, но загривком ощущает его внимательный взгляд. От этого пальцы дроджат, слабеют руки. Пробка рвется из рук.
Хлопок.
Она роняет бутылку вдребезги о пол.
- Праздную. Как умею.

Она успевает дойти до конца состава. Свернуть на рельсы. Забыть о том, что хотела задать вопрос какой-то машинисту. Когда короткий оклик, который она пропускает мимо ушей, догоняет ее уже прикосновением. Наверное, ее поворачивали вот так к себе за плечи и смотрели в глаза в поисках ответа куда чаще в ее жизни, чем хотя бы целовали.
- В смысле автобусы? - вокруг только белое марево и мороз. Не такой уж и смертельный, но пробирающий до мозга костей. - Здесь есть дороги?
Новая надежда загорелась в глазах, захотелось сразу рвануться туда. К проезжей части, к асфальту, который не лезет за ворот. От которого не мокнут кожаные мыски. Но ее треплют зубами за штанину. Волокут прочь. Тянут так настойчиво в темнеющую пустыню. В завывания степного ветра. В волчий вой, такой простой и бездушный в сравнении с привычными ей чудовищными криками.
Она стоит в растерянности, наверное, с минуту. Все больше людей спрыгивает на снег, еще больше возвращается в тепло. А она выпускает короткие, частые облачка пара. Стоит как вкопанная.
- Ладно, пошли. - она сдается и идет следом, спрятав покрасневшие пальцы в карманы. Она продолжает озираться. Прислушивается к этим удивительным ветрам, что гуляют по заснеженным проводам вдоль дороги.
Да и сам поезд уже больше похож на запорошенный, веками забытый дом. С черными провалами окон. Без жизни. Без тепла.
Ветер дует в лицо, заставляет отвернуться. Кругом причитания или молчаливый укор. Её случайный спутник снова прикуривает, и она тянется к его рукам, хочет затянуться. Надеется, что не тлеющий огонек, так хотя бы дым сможет немного согреть.
А потом в сгустившейся уже тьме, засветились маячки.Вестники тепла и спасения. Замкнутые коробки.
Ее затащили внутрь, да у нее и не было выбора. Только стараться заставить себя спокойнее дышать. Смотреть в окно. Чувствовать, как невыносимо больно становится от приливающего к пальцам тепла.
Ее случайный спутник засыпает почти сразу. А она чувствует, как сгущается вокруг воздух. Как звенит напряжение. Как гудит тревога.  Она стискивает зубы, пальцы, мысли. Выдыхать старается ровно и спокойно. Ищет на что отвлечься - но тут только занятые собой пассажиры.
- Куда мы едем? - она толкает спящего в бок, но тот не реагирует. Или не хочет замечать, как знать. - На чем мы доберемся дальше? Куда мне идти?
Ее подступающая комом к горлу паника душит слова. Она с трудом глотает и озирается дцатый раз за последние несколько минут. В ушах звенит тихий, спокойный голос. "Тише, родная" - говорит, и от этого становится еще более тошно. Не выбраться из захолустья в Нью-Йорк. Не выбраться из автобуса. Нечем дышать.
Она слышит, как открываются двери. Чувствует продирающийся внутрь мороз. Вскакивает с места и вылетает наружу. Автовокзал здесь больше похож на обычную остановку с ларьком жвачки и кассой. Касса закрыта, она поздравляет всех с рождеством, моргает гирляндами и сообщает, что билетов на ближайшие сутки у них нет. Зато есть индейка в семейном кафе у какого-то там дяди. Бессмыслица.
- Рады приветствовать вас в городе N, - какой-то низкий мужичок окладистой, пышной, рыжей бородой улыбается ей навстречу и раскрывает объятия. Она шарахается, задевает какую-то мамашу с ребенком. Получает в свой адрес десяток проклятий. Пытается извиниться, но на одно ее слово рождается десяток истеричных высказываний. Ее начинают окружать еще люди, подхватывают претензии, не зная даже, с чего все началось. Она уже становится виновата даже в остановившемся поезде. Пока сзади за шиворот чья-то рука не выволакивает ее из толпы. Из круга, в котором все продолжали кричать по очереди и все вместе.
- А где все остальные? - она озирается по сторонам в поисках  других пассажиров. Но здесь только они. Человек тридцать-сорок. И галдящий комок снаружи кажется таким маленьким. - Или это мы потерялись? В какой стороне Нью-Йорк?
Ее спутник, заспанный, разморенный теплом, с ответом не особо спешил. Зато поспешил рыжебородый.
- В нью-Йорк вам не попасть сейчас. Зато у нас есть прекраснейший отель! Пойдемте я вас провожу, - и жестом приглашает. А у нее округляются глаза. Как не попасть. Что за чушь он несет.
- Я пойду найду попутку, - сказала как отрезала. Вцепилась ледяным клещом в чужую удивительно теплую руку (и как у мужчин все так быстро отогревается?). И пошла вперед, уверенная в своей победе. Он не дал ей уйти домой по шпалам, а она не даст ему так просто остаться в этом захолустье и бросить ее один на один с чужим водителем.
Квиты.

+2

5

- Рады приветствовать вас в городе N.
Уже приехали? Так быстро... Впрочем, оно лучше даже.  Выбираюсь из теплого нутра автобуса обратно на мороз, вяло приветствую какого-то мужичка с шикарной бородищей, похожего на молодую версию Санта Клауса. Улыбчивый человек, радостный, он хлопает меня по спине, по плечам, с неподдельным беспокойством интернируется не холодно ли моей голове.. Будто звезд первой величины встречает, или же в провинции люди попроще, по-дружелюбнее, чем жители больших городов, занятых только собой и своими проблемами. Дородные обитатели глубинки, обстоятельные как и весь их быт, хлебосольные и открытые. Да ну, хрень какая-то. Пастораль с рождественских открыток тех стародавних времен, когда еще мои бабка с дедом были сопливыми недорослями.
Интересно, кто этот дядька? Местный мэр? Или как их в маленьких городах называют. У него снежинки в бороде путаются, усы вон в инее все от дыхания. Забавный тип, похож на тех людей, что я встречал в том городке, где впервые познакомился с Джастином. Или это особенность всех провинциальных городков? Мне не с чем особо сравнивать.
Сую в рот сигарету, привычно отходя от дверей и давая другим выбраться наружу. Они еще и недовольны. Да ладно! Люди, бросьте возмущаться! Радуйтесь тому, что имеете, мы ведь вполне могли застрять там, в поезде на неопределенный срок, а так вас ждет кров и еда, и даже местное радушие, на что в лучшем случае рассчитывать не приходится. Видно этот сонный городишка, затерянный где-то в лесу, и правда не часто  встречает такой наплыв людей.
Шумят чего-то, странные. Все им не так, все не то. Ритц подавай, Марриотт или Хилтон. В лесу. Ну да, конечно. Обступили кого-то кружком - и ну браниться. Ребенок снова орет. То ли от страха, то ли от возмущения, поддерживая свою мать. Поворачиваюсь в их сторону. Да что ж за день такой? Снова эта девушка, сейчас похожая на загнанного зверька в окружении гончей своры. Лаются люди, а она на грани паники - глаза как блюдца. Спасть? Опять?
Видимо, это мой рождественский квест или кармическая отработка за что-то.
- Заткнитесь вы уже, - хмуро рявкаю, вырастая позади скандальной бабы. Хвост ты ей прищемила, милочка, что ли? Или мужа увела, пока  дремал в автобусе? Протискиваюсь рядом с обалдевшей теткой, сдувая едкий сигаретный дым в ее сторону,  и за шкирку вытаскиваю из кружка зачинщицу беспорядков, оставляя людей гудеть дальше, найдя новую жертву - того самого рыжебородого, выставившего руки перед собой. Прости, мужик. Ты уж как-нибудь сам.
Мною все еще владеет сонное оцепенение, от этого и зябко. Руки в карманы прячу, втягиваю голову в плечи и стряхиваю пепел на снег. Какое все-таки кощунство.
Домой хочу. К семье.
Моя кармическая отработка озирается. Снова сбежать задумала? Ей богу, больше не буду ее ловить. Пусть идет куда хочет, раз ей так не терпится.  Еще не хватало самому поддаваться настроениям господ торопыг, будто от  этого что-то изменится. Поезд починят через полчаса, телепорт изобретут и всех доставят по домам в мгновение ока. Наивно полагать, что что-то резко изменится в ближайшие минуты, а то и часы. Стоит ли тогда так дергаться.
А может она замуж выходит? Бывают такие, которые любят приурочивать подобные события к другим не менее интересным, и чтобы дата красивая была в свидетельстве, и муж чтобы не забыл, когда годовщина.
- А кто еще нужен? Остальных развезли по другим городкам. Вряд ли тут смогут разместить в одной гостинице пару сотен человек. Лопнет она. По швам.
И чем ей отель не нравится? Тепло - и ладно. Но нет, цепляется  своими ледяными маленькими ладошками, тащит куда-то так, что под ногами снежное полотно в гармошку собирается.
Одергиваю ее за руку слишком сильно и ловлю в медвежьи объятья, куда она и влетает.
- Какую попутку? С ума сошла? Тут даже из местных никто не станет раскочегаривать свой драндулет ради тебя, а на трассе попутку ты будешь до рассвета ждать, - вздыхаю, смотрю на нее. - Утром так же автобусами нас вернут к поезду, там и доедем. Впрочем...
Отпускаю упрямицу, встретив в ее глазах едва ли не желание откусить мою слишком уж умную голову. Ладно, хочет пилить но Нью-Йорка пешкодралом - пусть идет. Хоть на олених упряжках. Мне-то что за забота? Случайная попутчица.
- Иди, если хочешь. Я остаюсь ждать.
И ухожу, отсалютовав ей ладонью. Спешу вписаться в хвост процессии тянущейся к небольшой двухэтажной гостинице типа придорожного Мотеля, с вывеской  кричащей по сути, но на деле моргающей едва работающими, через одну, лампочками, словно беззубым приветливо оскаленным старческим ртом. А через полчаса получаю свою комнату, свои несколько квадратных метров со скрипучей кроватью на двоих, старым телевизором и желтыми от времени обоями, некогда довольно симпатичными, с запахом хвойного освежителя и хлорки из ванной, с плесенью на кафеле, и дешевой шоколадкой на подушке.
Хоть белье свежее.
Провинциальное гостеприимство.

Отредактировано Donovan O'Sullivan (07.01.2018 15:28:46)

+2

6

Она видит уже себя на заднем сиденье. Видит, как въезжает в город. Как летит по знакомой лестнице вверх. Как нажимает кнопку звонка. Как открывается дверь, за которой только тепло и спокойствие. За которой праздник. Но ее маршу по рождественскому снегу не суждено было длиться долго. Не успела заметить, как вернулась уже в исходную точку. К спокойному, уверенному взгляду. И его "ждать до рассвета" звучит как приговор. Слишком правдиво. Слишком больно. Она смотрит прямо в глаза и закусывает губу. Вот ее шанс отстоять свое право на выбор. Высказать свое мнение. Одолеть чужое сопротивление. Кажется, еще чуть-чуть и он отправится с ней. Кусочек тепла под боком.

На полу лопаются пузырики воздуха в пролитом игристом. Сверкают осколки вокруг босых ног. Родилась, наверное, в рубашке, только брызги до коленей. Он бросается на помощь, хватается за стекло. А она просто шагает прочь. Возвращается на свой родной табурет.
- Мне кажется.. - он на пару мгновений замирает. То ли подбирает слова, то ли выжидает, пока она обратит на него внимание. - С тобой что-то происходит, но ты не хочешь признаваться.
Она смотрит сухо и холодно. Стискивает зубы. Все, что было в ее душе, готовое пойти навстречу, готовое раскрыться, схлопнулось в ноль. В абсолютное ничто. Осколки летят в мусорное ведро вслед за остатками детской привязанности.
- Где у тебя тряпки?
- Нигде.
- Ты не рада меня видеть?
- Нет. Топай.
На кухне повисает молчание. Холодное, дерзкое. А на улице, в темноте празднующего города, со свистом взрываются первые фейерверки. Бросают в кухню ворох цветных сполохов. Заставляют ее задернуть шторы. Детские обиды всегда рождают взрослую ненависть.
- Джэнни, сестренка. Я же хочу тебе помочь. Я могу. Я знаю как, - он смотрит на сестру, сжавшуюся в один колючий комок. Не готовую к контакту. Но свято верит, что еще немного, и треснет лед. Еще немного.
- Поделись со мной. Я готов услышать то, что не желали слышать наши родители.
В темноте, кажется, видно, как горят ее глаза. Слышно, как рычит она в унисон с черным клыкастым вихрем, мгновенно поднявшимся с самых глубин. Какого дьявола, Мэтт, ты  врываешься сейчас сюда. Снежный, праздничный, счастливый. Спустя столько лет. Пока она пила, плакала, страдала, рисовала в одиночестве. Пока билась в припадках и царапала стены. Все эти мысли готовы сорваться с губ. Но она не может решиться. Только молчит, скрестив на груди руки. Подтянув колени поближе к себе. Теребит кольцо на пальце и выдавливает из себя только еще одно короткое: Топай.

Он машет ей на прощанье. Как будто издевается. Оставляет одну среди редеющей толпы. Валяй. Иди, детка, ищи свое счастье. Гонись за своим праздником. И до слез обидно. Настолько, что когда подходит к ней рыжебородый тип, не может связать двух слов. Ее зовут в тепло, а она, дрожа всем телом твердит одно и то же - шоссе. Пока не указывают ей направление.
И она тут же срывается с места. Шагает вперед, умалишенная. Но твердо решившаяся добраться в срок. От быстрой ходьбы краснеют щеки. А, может, и от мороза. Но становится чуточку теплее в движении, хоть и не чувствует уже кончиков пальцев.
Город кончается удивительно быстро, не больше десяти минут. Но, может, они были и не в центре, кто знает. За это время мимо не проехало ни одного автомобиля.
Ну ничего - твердит себе - главное только выбраться на трассу. Лишь бы только дойти.
Фонари пропадают вместе с последними каплями тепла. Идти становится все труднее. Ветер бросает в лицо злой и колючий снег. Снег тает и смешивается со слезами. Холодно даже дышать. Она видит, как в темноте деревьев красные огоньки глаз ждут, пока она сдастся. Пока остановится. Пока осядет коленями в почти не грязный снег на обочине. Пока не заплачет навзрыд.
Оглянувшись назад, она понимает, что легкое зарево над городом совсем близко. Она почти не ушла, как ни старалась. Но и вернуться уже вряд ли сможет.
За пол часа ни одной машины..
Она видит эти семьи, сидящие за большим столом, счастливые. Видит любящих матерей, достающих горячую, ароматную индейку из духовки. Густой, красный клюквенный соус. Тыквенный пирог. Носки для подарков, вышитые вручную изящными узорами. Видит огонь камина, обжигающе горячий, но сказочно ласковый. Видит и вновь теряет. Теряет то, чего никогда не могла получить. Теряет именно тогда, когда оно казалось так близко.
За ней выслали копов. Синие сполохи патрульной машины освещают ее съежившуюся на обочине фигурку. Рыжебородый добряк, конечно, вспомнил о ней, когда закончил с размещением. Не без раздражения вырвал из круга семьи своего товарища. И отправился искать глупую девчонку. Поражался, как мало она успела пройти. Проклинал, но от чего-то сочувствовал. Потому очень мягко поднимает ее теперь с земли. Усаживает на заднее сидение, за решетку.
А она не сопротивляется уже, у нее все в тумане. Беспомощная. Неуместная. Вечно нуждающаяся в спасении.
- У нас не осталось свободных номеров, - шепчет женщина за стойкой, пока Джэйн, завернутая в шерстяное одеяло с чашкой горячей воды сидит в промятом, клопами воняющем кресле. Она не пьет, только дрожит и стеклянными глазами рассматривает праздничную ель. Ловит ее в расплывающемся фокусе. Рыжебородый что-то бубнит и просит книгу учета. И женщина сдается.
- Ладно, смотрите. Есть двухместный на втором этаже. Там только один человек.
Рыжебородый тут же расплывается в улыбке и подхватывает бедствующую под локоть. Ему вслед летят причитания об одной кровати, о том, что там уже есть мужчина. Но ему плевать. С немалой долей раздражения он оставляет девчонку под дверью, стучит три раза, вручает бутылку чего-то мутноватого. И, пожелав счастливого рождества, уходит.
А она остается. Все еще укутанная в одеяло. Перед открывающейся дверью. За которой до боли знакомое лицо. Это становится уже какой-то идиотской закономерностью.
- От вас можно позвонить? - она протягивает бутылку, как эстафетную палочку, из последних сил. И бесцеремонно шагает через порог прямо к батарее, что едва греет под сочащимся сквозняком окном. Сворачивается в комок и утыкается носом в колени. Ей кажется, что этот холод не покинет ее никогда, что останется внутри костей и будет морозить всю оставшуюся жизнь.
Следом за ней на пороге появляется портье, краснеет, устало улыбается. Объясняет, что мест больше нет, что не было выбора. Оставляет коробку конфет в знак извинения и удаляется.
Топай - провожает ее мысленно со всей малой толикой оставшейся еще в ней злости. Рыжебородый уехал в семье. Коп уехал в семье. Зато этой придется поработать в рождество. Хочется надеяться, что теряет она не меньше, чем все эти люди, застрявшие тут.

+2

7

- Нагулялась?
Открывая дверь, я ни сколько не сомневался кого за ней обнаружу.  И вопрос прозвучал как-то по-домашнему, как если бы я встречал блудную родственницу. Странный год, странное Рождество, если не сказать больше. Но, видимо, я разучился за это время удивляться, принимая очередной выкрутас судьбы за норму. Вот и с этой девушкой веду себя так, будто знакомы без малого тысячу лет, будто все о ней знаю. И она поддерживает эту видимость.
Сдвигаюсь в сторону, давая ей пройти внутрь, в тепло. Замечаю женщину-портье с лицом виноватым, извиняющимся.
- Да все нормально, - отмахиваюсь от извинений и даже не хочу брать конфеты. На кой черт они мне нужны? Я не люблю сладкое. Хотя, может моя нечаянная подруга будет.
Я и так засыпан дарами: бутылка, что она всучила мне, входя, едва не падает из рук, и я, согнувшись в три погибели, придерживая бутылку у живота, с коробкой под мышкой, пяткой закрыв дверь, ковыляю до кровати, куда и сгружаю все добро.
- Ванная там, - киваю в сторону головой, пытаясь понять, стоит ли пробовать дары местных волхвов или ну их к такой-то матери. Бутылка с мутным содержимым не вызывает у меня доверия. Явно не шампанское, а кое-что позабористее. Но пробку, плотно притертую к горлышку, все же вытаскиваю, нюхаю и отшатываюсь от этого адского пойла. Самогон, что ли? Судя по мутности, еще и не очищенный, первач. Забавно. Такого я ни разу не получал.
Вылить эту дрянь в раковину или оставить будущим постояльцам? А то может горничная раньше доберется. Бог с ней, пусть хоть кому-то повезет в эти дни.
- Видимо у них кончилось подарочное вино, а ты прибыла к шапочному разбору. Будешь это пить?
Сомневаюсь, что будет. Я бы не стал.
Но она будто не слышит, жмется к батарее замерзшей кошкой, одеяло топорщится складками. Из складок торчат русые волосы, сверкают глаза в обрамлении слипшихся ресниц. Совсем отморозилась, девчонка.
- Так и собираешься там сидеть?
А мне-то что за дело? Казалось бы. Но, нет. Продолжаю покровительствовать ей, будто с маленькой таскаюсь. Компенсирую? Чарли выработала во мне какой-то комплекс по отношению к таким вот женщинам, а я и рад стараться.
А ведь столько лет прошло.

"Донни! Стой! Да стой же ты, черт лысый!"
Я останавливаюсь, не успев дойти до обочины, где ждало такси.  Возвожу глаза к небу. Вроде бы сказал все, объяснил, но нет. они все еще думают, что я останусь, если попросить хорошо.
Нет, парни, не останусь. У меня в кармане билет, и не только он. Еще пять часов в воздухе, час на автобусе...  Прости, Кев, но в этот год я не с вами.
Друг догоняет меня, виснет на плечах. За ним из дверей отеля высыпает бурная компания. Парни, девушки... Девушек явно больше. Веселые, расхристанные, уже пьяные и не только... Кровь горячая. Никто и не подумал одеться.
Неужто провожать будут?
"Вернешься когда?" - Кевин дышит в лицо жаром и букетом виски.
"После нового года."
Помогаю ему не упасть, поскользнувшись на обледеневшей мостовой.
"Жене привет передавай!" - и улыбается. Уже все прознал, пройдоха чертов. - "Тихушник. С тебя мальчишник, не забывай," - он толкает меня в плечо и смеется, - "Ну, давай. С богом."
"С Рождеством!" - вопят остальные, свистят, улюлюкают.
"С Рождеством, ребят," - улыбаюсь и ныряю в такси.
Машина трогается.  Люди за стеклом машут. Кевин бежит и пытается что-то прокричать на бегу, что-то показать руками. Он отстает, тяжело отдыхивается. Вздымает руку над головой.
Свидимся еще. Позже.
Такси лавирует в потоке, скоро скрывается из виду все - и отель, и развеселая компания музыкантов с девчонками. Впереди маячит будущее.
А  еду. Сжимаю в кармане заветную коробочку. Улыбаюсь городским огням.
Мне двадцать четыре. Я влюблен по уши.
И я женюсь.


- Слушай, - несмотря на ее молчание, я все еще не бросаю попытки достучаться. - Если ты собралась уходить снова, то можешь оставаться смело. Я не буду к тебе приставать. Посплю в кресле, не беда. Здесь все лучше, чем на улице.
Кажется, это не совсем то, что хотелось бы сказать, но ничего лучше не придумал. Я и вовсе собираюсь прогуляться за едой, уже руки в неприятно холодные рукава куртки продеваю.
Оттаяв после морозного путешествия, стряхнув с себя пыль чужих ссор и дурных настроений, чувствую зверский голод. А этот рыжий с бородой говорил о каким-то дядюшке, где можно разжиться куском индейки и не только. Может и вина хорошего получится достать. Да, и сигарет бы еще прикупить. Но это как получится.
- Я собираюсь за едой прогуляться. Ты будешь?

+2

8

Ее старый новый знакомый, кажется, говорит что-то. Она не реагирует, не может даже повернуть головы. Даже слово "еда" не манит, не заставляет хотя бы кивнуть. Она пытается вспомнить номер брата. Перебирает бессмысленно цифры. Глотает слезы.
Пожалуй, она слишком часто выгоняла людей из своей жизни, чтобы теперь сказать, что все это не заслуженно.

Но он не уходит. Пропускает все мимо ушей. Не слышит ворчания из бездны. Или не хочет слышать. Не видит, как за ее спиной растут чернильные тени. Как шелестят бесы по углам.
- Мы должны поговорить, - он заканчивает с уборкой пролитого, заглядывает в холодильник в поисках ответов. Но там только три бутылки темного стекла. И заплесневевший кусок сыра. Как неблагородно.
Он подходит почти вплотную. Садится на корточки. Пытается заглянуть в глаза. Хочет взять ее руки в свои, но она отшатывается, как от прокаженного. Врезается спиной в стену до хрипа. Загнать ее в угол - последнее дело.
- Мы ничего друг другу не должны, - она огрызается, скалится, выпускает когти. И попадает по больному. Салливан вскакивает. Поджимает губы. Вот вот скажет, что живет она на его деньги. Что многим ему обязана. Что он все это время оберегал ее и защищал. Но что-то заставляет его сдержаться.
- Оставь меня, Мэтт. Отойди. Не трогай, - она срывается на истеричный крик, больше похожий на всхлип. Вскакивает с места, ударяет его в грудь. Он ловит ее руки, крепко накрепко. И снова запирает ее в капкан.
- Посмотри на себя. Тебе нужна помощь. И я могу помочь. Я знаю, что делать, доверься мне, - из последних сил старается говорить спокойно. Спускает затвор.
Она вырывается, отталкивает его от себя. Бьет, не замечая, куда попадает своими тощими кулачками. Толкает его к двери. Задевает шкаф, спотыкается о какие-то разбросанные на полу вещи. И все время кричит. Все то, что копилось годами, она выливает на него помойным ведром. Ядовито, стараясь задеть побольнее. Упрекает. Оскорбляет. А он поддается, стиснув кулаки. Отступает. Твердит себе, что за гневом приходит смирение.
Он ныряет в закрытую дверь. Заставляет ее остолбенеть, прерваться на полуслове.
Здесь включен свет. Здесь кишмя кишит все кошмарами и чернильными пятнами. Здесь брызги краски все больше похожи на потеки крови. Здесь могильный ужас смотрит прямо в сердце даже с тех рисунков, что свернуты рулонами по углам. Здесь даже как будто изо рта вырывается пар.
Она больше ничего не видит. Она чувствует учащенный свой пульс каждой клеткой. Она дышит так часто, что кружится голова. Она становится зверем своих кошмаров. Щетинит загривок. Готовая вонзаться в плоть, рвать ее на куски. Он отступает вглубь, но она оказывается быстрее. Вцепляется в руки, дергает на себя и к двери по инерции. От ворвавшегося в кровь адреналина не чувствует даже разницы в росте и собственного алкогольного бессилия. Шипит сквозь зубы и не глядя отворяет засовы. Распахивает дверь.
А за ней курьер в красно-белом праздничном пальто. С подарками, шампанским и маленькой елкой, обмотанной уже разноцветной гирляндой. Такой же радостный, запорошенный снегом, готовый нажать на кнопку звонка. Вестник праздника. На фоне беды.
- О, вы как раз вовремя.

Он уходит, закрывает дверь на ключ. Она остается. Один на один с собой. Своим бессилием. Своей промороженной душой.
Из темных углов, куда не добивают тусклые лампы, засиженные мухами, начинает сочиться холод и мрак. Блестящей гадюкой ползет к ней, смотрит в глаза. Знает, что осталась одна. Пользуется моментом. Пользуется слабостью. Наслаждается своей властью.
Оно касается сначала плеча. Осторожно, как будто проверяя. Потом поднимается выше, целует скулу, забирается в волосы. Она бледнеет до смертельно серого, забывает как дышать. Ей в этом помогают. Закручивают на шее кольца, затягивают все плотнее.
Она пытается дернуться. Но каждое движение отдается дикой болью.
Она впивается пальцами в шею, пытаясь содрать с себя эти тиски. Царапает кожу.
Она сильная. Она должнаhttp://manhattanlife.ru/i/blank.gif бороться.
Случайный глоток воздуха, и она вскакивает с пола. Шарахается в сторону. Задевает тумбочку и роняет на пол бутыль. Ждет осколков, но та оказывается слишком крепкой. Ее мрак остается позади, в тени под батареей. Алкоголь спасает - решает про себя и откупоривает мутную эту жидкость. Делает смачный глоток и заходится кашлем. Градусы сразу дают в голову. Оседают свинцом в желудке. Но она задерживает дыхание, глотает еще. Морщится, выдыхает. Теперь не так страшно. Теперь готова ко всему.
Она стягивает с себя мокрую ледяную одежду. Второпях, пока не догнали. Бросает на пол пути. Зажигает в ванной свет. Холодный кафельный пол кажется парным молоком. Первые капли воды - кипятком. Она сжимается в комок на дне душевой кабины и старается не шевелиться. Здесь она согреется. Здесь ее никто не заметит. Здесь за шумом воды не слышно хрипов и вздохов.
Здесь только она.
Абсолют одиночества.
Пахнет плесенью и сыростью. Горькой хлоркой и дешевым мылом. А еще стиральным порошком из прачечной. Серыми от кипячения полотенцами.
Она срывается в рыдания. Горькие слезы маленькой девочки, которую бросили дома одну. Она не пытается быть тихой. Остается абсолютно беспомощной. Отогреваются пальцами, и она начинает впиваться ими в колени. Бьет кулаками в расшатанные двери мутного пластика. Беснуется и кусает губы в кровь. Этот холод забрал ее последние силы. Но не ее вечное горе.
Но успокоение приходит так же быстро, как и буря. Может, виной самогон, от которого продолжает мутить. Может, тепло, оставляющее на коже красные пятна. Она выбирается из душа. Заворачивается в полотенце. Спотыкается о брошенные у порога вещи. Оглядывается в поисках своего одеяла. Но натыкается только на хозяина номера, закрывающего за собой дверь.
- Ты принес поесть? - спрашивает сипло и робко. Смотрит во все заплаканные свои глаза. Ведь она ему - теперь вспомнила - так и не ответила.

+1

9

Нет ответа. Она мечется, тычет дрожащими пальцами в телефон, плавает в своем горе, глубоко в собственном несчастье, которого мне не дано понять. Она снова не слышит меня, не понимает, не желает ни того, ни другого, а мне надоедает стоять и ждать, пока она опомнится хоть немного, потому что кажется, что этот момент не настанет никогда.
В помещении в верхней одежде становится жарко, скоро пот потеет за воротник. Ладно, раз уж ей так не хочется со мной разговаривать, то больше и донимать не стану. Лучше, и правда, схожу-ка за едой, разведаю местность. Не оставят же нас голодными. Должен найтись для уставших путников хотя бы кусок хлеба.
Зачем-то закрыв дверь на ключ, наверное, опасаясь, что она снова предпримет попытку пойти до Нью-Йорка пешком, я сворачиваю в сторону от отеля. Случайный прохожий, спешащий к семье, а может просто к бутылке, досадливо отмахивается на мой вопрос.
- Там ищи, не промахнешься. А если и промахнешься, то спросишь. Может и доведет кто за ручку до дядюшки Уолдо. Привет, парень. И с Рождеством.
- С Рождеством, - бросаю в спину торопыге и осматриваю улицу, полную не типовых домиков: не типовых, уютных. Из их окон льется желтый свет, их витрины расцвечены гирляндами и мишурой, блестят и переливаются, горят и мерцают на тысячи ладов, будто каждый хозяин нарочно стремится переплюнуть соседа в украшательстве.
За кургузыми заборчиками слышатся голоса, смех валяющихся в снегу детей, разговоры о жизни, слышится запах вкусной домашней еды, вытекающий из каждого жилища и сливающийся на улице в одну единую симфонию. Люди ходят друг к другу в гости, обмениваются подарками. Стайка шумной молодежи, оскальзываясь пронеслась мимо, одарив плюшевой шляпой с мультяшными оленьими рогами и красным поролоновым носом.
Я еще долго бродил по улице, словно неприкаянный, с интересом разглядывая чужую жизнь. Редко выпадает возможность сделать это.  Всегда на бегу, забывая смотреть по сторонам, мы не замечаем простых вещей, а теперь меня зависть берет. Крошечный городок - две улицы и три двора, а как разительно отличается от того, к чему я привык. Будто выплывшая из далёкого далека мечта. И если проехаться по этой большой стране из одного край в другой, найдутся сотни и тысячи таких городков, где все друг друга знают в лицо и не боятся держать двери не запертыми, где сонная полиция давно не видела ничего серьезнее пьяного дебоша и проводит с местными забулдыгами душеспасительные беседы, где шум - это что-то из ряда вон, зато вполне в норме, когда вся улица собирается на новоселье. Я смотрю на все это, и зависть в моей душе мешается с тоской, со странным осознанием того, что я прожигаю свою жизнь, забывая о самом главном.
Так я и добрел до искомого места, остановившись лишь тогда, когда вчитался в неяркую вывеску. Из двери, навстречу мне вылетел мужичок, изрядно навеселе, он врезался в меня, икнул от неожиданности, поздравил с Рождеством и, опасно кренясь, обогнув препятствие по дуге, зашагал по улице, козлетоном затягивая рождественский хорал.
В самом кафе было уютно, даже несмотря на изрядное количество собравшихся, среди которых обнаружились и те, кто не так давно прибыл с нами на одном автобусе в это гостеприимное местечко. Звенела посуда, взмывали вверх бокалы, люди забыв про усталость и неприятности впитывали в себя дух праздника вместе с ароматами жаркого и других кушаний. Мне сразу же нашли место у большого, заставленного блюдами стола, подвинув кого-то из уже сидящих, усадили, сунули в руки бокал, поставили тарелку, ломящегося от представленного в ней разнообразия. Словно зачарованный я пил, ел и улыбался, забыв на миг о девушке в номере гостиницы, которая, быть может, ждет моего возвращения.
На силу вырвался, хоть это и не так. Просто совесть дала о себе знать, когда желудок до самой "крышечки" наполнился. А ведь она голодная небось. Все так же напуганная и расстроена. И голодна. Она ждет, а может и нет. Может, я просто убеждаю себя в этом беспочвенно, надо сказать, а на деле же все иначе. Но все же я вырываюсь из царящего в кафе праздника жизни, унося с собой большой пакет со снедью и бутылкой неплохого вина. А вернувшись в отель, застаю ее, с лихорадочно горящими щеками, с заплаканными глазами в обрамлении слипшихся от слез ресниц. В полотенце, выставляющим на показ хрупкие плечи и худенькие ноги, с мокрой головой. Не девушка - надлом во всей фигуре. Один сплошной надлом. И смотрит так, что сил на нее сердиться нет.
- Принес, конечно. Видишь, - повыше вздергиваю пакет, что едва по швам не лопается, и улыбаюсь, - местные щедроты не заканчиваются. Надавали столько, что едва унес.
Все свое добро я составляю на узкий столик, единственный на весь номер. Расставляю тарелки, бережно затянутые пищевой пленкой, два стакана, которые выпросил у дядюшки Уолдо. Срываю прозрачные покровы с еды. И вспоминаю, что так и не представился.
Нужно исправляться.
- И да... Я - Донован. Садись есть, - себе же лишь вина наливаю, занимая один из двух стульев.

0


Вы здесь » Manhattan » Рождественские истории » белый шум ‡рождественский флеш