http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Марсель

На Манхэттене: сентябрь 2018 года.

Температура от +12°C до +25°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » открываю, наливаю и иду ко дну ‡флеш


открываю, наливаю и иду ко дну ‡флеш

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

27 ноября 2017
Аделаида Кадди и Джэйн Салливан
поплачут о главном
выпьют по любимым
в дальних помещениях ресторана "Fahrenheit"

Отредактировано Jannie Sallivan (09.01.2018 16:55:26)

+2

2

Господи, почему я все еще нахожусь рядом с этим идиотом..
Эта мысль не покидает уже второй час. Она закидывает ногу на ногу, платье струится вниз, оголяя колено. У мужчины напротив загораются глаза и прыгает кадык. У нее поджимаются губы и рождаются в голове новые проклятия.
Он - владелец картинной галереи. Статный, привлекательный. Богатый. С абсолютно дурным вкусом в развлечениях. Обнаружив, что мадемуазель перед ним слишком не от мира сего, он решил затащить ее в самое пекло. Комик-кон. Сборище таких фриков, до которых самой Джэйн было как до луны. Душно, тесно. Воняет потом и газировкой. И совершенно негде укрыться. А он все спрашивает настойчиво: "Ну как, тебе нравится? Мы ходим сюда с друзьями каждый год. Но в этот раз я предпочел придти с тобой". И, пытаясь взять под руку, водит от стенда к стенду, рассказывает, где могла бы она применить свой первосортный талант. "Готов поспорить, ты всегда мечтала тут побывать!"
Она терпит, молча кивает. Старается даже улыбаться и выказывать заинтересованность. Ей слишком нужен сейчас новый заказ. Ей слишком нужно доказать себе, что она чего-то стоит. Что она что-то может.
Но терпение ее лопается, когда отправляют ее в огромную, моргающую всеми огнями, пластиковую модель звездолета. Когда окружают обтянутые латексом тела. Они о чем-то спорят с тощими, морщинистыми зелеными карликами. Спорят на непонятном наречии, почти кричат. А она слышит, как начинает в ушах шуметь кровь, как пульсирует сердце в висках. Она пытается рвануться назад к двери, но здесь слишком темно, чтобы понять, где выход. Ей задают какой-то вопрос, но у нее даже не хватает воздуха, чтобы переспросить. За пару шагов она утыкается спиной в стену. И понимает, что больше бежать некуда.
Она кричит в панике, но связки не слушаются. К ней тянут руки, и она сжимается в комок, отталкивает их от себя. Нечем дышать, совсем нечем дышать.
Пока не открывается сзади дверь. Пока не падает она, полная ужаса, спиной на резиновый пол. Вдыхает полной грудью спертый воздух и видит над собой своего обеспокоенного спутника. Кажется, в следующий раз ей стоит сразу объявлять все свои диагнозы.
Он извиняется совсем не долго. Нежно касается щеки, вытирает слезу, кладет в рот трюфель с проходящего мимо подноса и предлагает отправиться куда-нибудь еще. И не страшно, что джинсы ее не совсем для выхода в свет. Решаемо все, надо только кивнуть. И она кивает, а что делать. Садиться на заднее сидение его блестящего мерседеса. И спустя десяток минут оказывается у одного из самых дорогих бутиков города.
- Какой цвет ты предпочитаешь? Мне кажется, тебе очень подойдет красный.
Тон, не терпящий возражений. И прямо со входа ее подхватывают феи красоты. Начинают что-то делать с прической, убирать покраснение с глаз, приносить платья одно за одним. А он все смотрит скептически, мол, слишком просто все это. И слишком закрыто. Или слишком откровенно.
Пока не приносят это непередаваемо, алое. От которого в горле встает ком. Открытая спина. Вырез до середины бедра. Шлейф. То, что нужно, - говорит он, и боже упаси, что он там себе воображает, спрятавшись в довольной ухмылке.
А потом они входят в ресторан. Рука об руку, как счастливая пара. Как папик и его нимфетка, что украла у матери красную помаду. А сама себя она ощущает шлюхой из элитного эскорта. И, кажется, все вокруг прекрасно это ощущают.
Официант разливает воду, она просит американо. Ее папик берет все в свои руки и заказывает вина. Хоть и мало в нем понимает. Она шутит про калифорнийский зинфандель, а он тыкает в какой-то лангедок. Считает, что ей нужно расслабиться после не очень задавшегося начала дня.
Она в ответ лишь скрешивает руки. И да, закидывает ногу на ногу.
Вино струится по бокалам. Она озирается по сторонам, старается держать спину. Пара за столом в углу с момента их прихода заметно поутихла. Зато расправила плечи и выкатила грудь. Тоже доказывают себе что-то.
Она выпивает бокал залпом. В несколько уверенных глотков. Он в недоумении не знает толком, радоваться ему грядущему скорому опьянению дамы или пугаться ее замашкам. Но ее щеки немного розовеют под уверенным слоем пудры, и это позволяет ему расслабиться. Все идет как надо.
Рука опускается ей на колено, поднимается вверх по бедру. Жилистые пальцы с в меру аккуратным маникюром. Даже не царапают нежную кожу почти. И не то чтобы Джейн была недотрогой. Или не готова к такому закономерному развитию событий. Но где-то на этом моменте, пока официант доливал им какое-то там псевдоутонченное шато, она решает, что не хочет больше никому ничего доказывать. Была всю жизнь несамостоятельной - так и стоило бы такой оставаться.
Она встает с места, улыбается нервно. Обещает вернуться через минуту. И уходит, даже не удостоив прощальным поцелуем. Уходит в туалет, где, тяжело оперевшись на раковину, пытается собрать в кучу ворох мыслей. Снимает каблуки и проклинает это изящное красное платье, из-за которого в ресторане все смотрели только на нее. Не отрывая глаз. Красивое, но так ей неподходящее. Такое чужое и инородное.
Она смотрит себе в глаза в отражении забрызганного зеркала. Включает воду, касается воды. В голове до сих пор ураган, на коже ощущение того прикосновения. Хочется отряхнуться, отмыться, оттереть железной губкой. И такое с ней, надо сказать, впервые.

+3

3

Через год после переезда в Нью-Йорк Ада могла сказать, что у нее есть все: исполнившая мечта, прекрасный, прибыльный ресторан, не теряющий популярность, друзья, которых раньше приходилось собирать со всех концов света ради ужина или чашечки кофе, уютная арендованная квартирка и город мечты. Город, что никогда не спит и живёт в собственном ритме. Город, с сердцем которого сердце Ады бьётся в унисон. И она была по-настоящему счастлива.
А потом встретила его. Невероятного, близкого, мгновенно ставшего родным человека. И потеряла все.
Рассудок покинул ее первым: незаметно, совсем неслышно, ушел, по-английски не попрощавшись. С того момента, как она начала улыбаться красивому мужчине, что сидел за столом напротив ее, как не могла сдержать глупых шуток, краснела от того, что в очередной раз сморозила пошлую глупость (это, конечно, не новость, но Аде всегда казалось, что хоть раз в жизни можно обойтись без этого - видимо, не в тот), а потом замечала, что он тоже краснеет.
И смеялась ещё громче, и совершенно случайно краснела ещё быстрее, и говорила ещё большие глупости, случайно хрюкала, когда смеялась. И совсем не заметила, как потеряла голову, как влюбилась в женатого мужчину и как сделала первый шаг, как не замечала кольцо — клятву верности другой женщине, когда засыпала у него на руках.
И замерла от радости, когда поняла, что ждет ребенка от этого мужчины. Сжимала в руках тест с двумя полосками и представляла  малыша с русыми волосами и ямочкой на подбородке, которую так любила целовать и дотрагиваться самым кончиком пальца, пока ее любимый спал. И когда шла к нему с замиранием сердца, рассказать о своем счастье, не представляла изменившееся в гневе лицо, не думала, что станет виновата в том, что специально подстроила это, чтобы испортить чудесное время.
Она потеряла свободу на несколько лет в тот момент, когда осознала, что осталась одна. С будущим ребенком, и уже сейчас нельзя пить и курить, а через некоторое время она будет полностью привязана к городу, где у нее нет никого. И не будет больше случайных поездок во Францию на пару дней попробовать юное Божоле Нуво. Ей больше не удастся проснуться с похмельем в кристально-чистых стенах больницы в небольшом городке в Германии, где предыдущей ночью с Крисом устраивали дегустации невероятного пива, и увидеть перед собой склонившуюся медсестру, что на ломаном английском поздравляет ее с пробуждением.  Больше не будут эти синеглазые блондинки пышных форм, столь типичных для Германии, поздравлять ее с тем, что она — действительно героическая женщина, что станет почетным донором своей аккуратной и небольшой груди для женщины, которая решила сделать операцию по уменьшению своего десятого размера, и на место этого вставят ее грудь. С другой стороны, эти прекрасные валькирии посочувствовали Аде, сказав, что совсем без груди, от которой ее избавят во время пластической операции, будет тяжело. Тогда, между приступами ужасной мигрени, тошноты и паники, Уолш услышала знакомое хихиканье — и Крис получил законный подзатыльник от подруги, которая не оценила розыгрыш. Теперь у Ады не будет ничего — ни сумасшедших путешествий, ни алкоголя, ни сигарет... Только заточение в пространстве квартиры — парка, где Уолш предстоит гулять с ребенком.
Ужас подкрался к горлу и сжал его. Ада облокотилась на столешницу, чтобы не потерять сознание прямо на кухне, и тут ее словно ударили сильнейшие запахи. Травы, жареное мясо, соус, плавящийся на сковородке. Вся эта смесь мгновенно добралась до горла , вызывая тяжелый рвотный рефлекс. Ада буквально бросилась к туалету для персонала, но там было заперто, а стук не ускорял процесс выхода оттуда кого-то, а потому Уолш как была, в фартуке и колпаке бросилась в туалет для посетителей, где очистила желудок в кабинке и вышла умыться, чтобы встретиться взглядом с девушкой, как будто девчонкой, что тоже пряталась тут.
- Неудачный день? - горло еще раздирало изнутри, а потому Ада хрипела, но старательно делала вид, что ничего не произошло и случайный посетитель не слышал того, что с ней происходило за дверью туалета.
- У меня тоже, - она выплевывает воду, которую набирала в рот и замирает, бледная над раковиной, словно пытаясь понять, в которую из сторон ей сейчас стоит бежать — снова в туалет, к белоснежному другу, с которым особенно сблизилась за последние дни так, что стоило ставить на аватар фотографию с ним.
- Вы не подумайте, что у нас тут еда плохая, это вот... - она задумалась, пытаясь подобрать слова, которые могли бы объяснить всю нелепость этого разговора.
- Это вообще не из-за еды, - звучало это весьма убого, но сделать с этим Уолш уже ничего не могла, только беспомощно смотрела в свое бледное лицо в отражении, а потом и на отражение девушки рядом с ней.
- Извините, что так вышло, - виновата пробормотала и уткнулась в салфетку, почему-то тоже ароматизированную, от чего по всему телу пошла крупная дрожь.
- Я могу как-нибудь загладить свою вину? Бесплатный десерт, чтобы вы сделали вид, что никогда меня не видели в таком виде в туалете для гостей? - с искренней надеждой все исправить, хотя ничего уже нельзя исправить... Потому что теперь она теряла и лбимую работу.

Отредактировано Ada Kaddy (29.01.2018 00:34:25)

+3

4

Вода струится по округлой, белой раковине. Облизывает пальцы манящей прохладой. И ей бы умыться, да слой косметики на лице вряд ли ей это простит.
За шумом воды она не замечает, что не одна. Только вздрагивает и замирает от звука голоса, смотрит на отражение чужого человека в зеркале. Серовато-землистый цвет лица, тени под глазами. Кисловатый запах. Поварской колпак. Странная комбинация.
Девушка пытается оправдаться, а Джэйн просто следит за ней неотрывно. Мелькнула мысль, что случайно завела ее нелегкая в туалет для персонала, но речь незнакомки рассеивала сомнения. Сотрудница извинялась за что-то. Путалась в словах. Терялась в доводах. И почему-то не могла взять в толк, почему эта леди считает, что ей, помешанной на себе и своих трудностях Джэнни Салливан, не все равно.
- Загладить вину? - она, наконец, поворачивается к незнакомке лицом. Как будто рушит стеклянный щит. Ведь наблюдать в отражение гораздо проще и приятнее, чем глаза в глаза. Чем видеть, как гаснет на лице надежда. Как обреченно опускаются плечи. - Какую вину?
Джэйн уже начинает паниковать. Она не может толком оценить ситуацию, не понимает упаднического настроения собеседницы. Не понимает причин для паники и извинений. Она просто стоит посреди женского туалета, босиком на ледяном кафеле, и не знает, что предпринять.
- Спокойнее, - говорит то ли себе, то ли этой несчастной напротив. Ее нет уже слишком долго - эта мысль зудит назойливо в затылке. Заставляет спросить себя - было это бегством или передышкой. Спросить и получить мгновенный ответ. Судьба подкинула ей изумительный шанс. И надо им пользоваться.
- Не то чтобы я видела тут какую-то особую вину. Или готова была ринуться кричать на каждом углу о том, что персонал.. - она кусает губу, пытаясь подобрать нужное слово. Но оно все никак не лезет в голову, и приходиться махнуть рукой. Глубоко вдохнуть цветочный освежитель, запрограмированно оседающий и растворяющийся в воздухе.
- В любом случае приму вашу самоотверженную попытку загладить несуществующий проступок. Мне нужно уйти отсюда. Не через главный вход. Чтобы меня не видели и не нашли.
Она бросает взгляд на себя в зеркало и поправляет несуществующую складку на платье. Красном платье. Конечно, вряд ли она останется незамеченной. Но попытка не пытка.
Девушка напротив кивает без лишних вопросов. Говорит что-то то ли в свое оправдание, то ли утешающее. Но Джэйн не слышит. Ее мысли заняты побегом. Упущенными возможностями. И борьбой с самой собой, в которой снова проигрывает. Ее "должна вернуться" сталкивается с "не хочу больше это терпеть" и становится бессильным "уходим, быстрее уходим". Она обувает снова красные же свои туфли, делает пару неуверенных шагов и бросает их тут. Золушка из страшной сказки, где принц вовсе не так хорош и невинен. И станет искать себе вовсе не невесту.
Ее ведут прочь от зала какими-то служебными коридорами. Здесь пахнет пастой и жарящимся на огне мясом. Приправами, незнакомыми её неприспособленному к кулинарии мозгу, и сладким бисквитом. Выводят через служебный вход на свежий воздух, на ледяной асфальт.
- Пойдем со мной? - она озирается на мусорные баки, на бумажки, гоняемые ветром по подворотне. Ей отвечают утвердительно и просят дать пару минут. Исчезают за дверью с надписью "входа нет". Джэйн слышит, как защелкивается замок. В ужасе оборачивается и дергает дверь. Но слишком поздно, та уже заперта изнутри. Можно только гадать автоматически или намеренно.
Прохладный ноябрьский ветер целует спину до мурашек. И положение какое-то нелепое и безвыходное. Босиком возвращаться в зал через главный вход, значит привлечь к себе еще больше внимания. Идти ловить такси - да она даже не знает, где находится. И эти чертовы панорамные окна.. Пальцы уже коченеют, она пытается обнять ими себя за плечи, но одергивает руки - слишком холодно. Хоть бы палантин свой догадалась взять, глупая. "Топленое молоко," - говорил мужчина, подбиравший ей образ, - "идеально гармонирует с цветом ваших волос."
Теперь уже не до гармонии.
Она, стиснув зубы, прижимается ухом к двери. Но треклятая железяка вторит гулу улицы, не пропуская ни одного постороннего шума изнутри. Она не злобная и не злопамятная, конечно, но отчего-то очень захотелось вернуться и рассказать всем, что местный повар блюет в гостевом туалете прямо во всей униформе. А потом прям так же возвращается на рабочее место. Обидно было до слез, и до тех же слез холодно.
Она решает свернуть в противоположную от центральной улицы сторону. Пусть ей повезет выйти на соседнюю стрит. Минуя все неприятности проулков. Но ноги не двигаются с места. Ей страшно. Искренне страшно сделать хоть шаг от спасительной двери.
И в кои то веки ее страх спасает ей день, а, может, и жизнь.
Щелкает замок, дверь начинает открываться. И ей плевать уже кто там за ней. Кто-то из персонала выносит мусор, та девушка, охранник, который увидел ее в камеру. Ко всем чертям предрассудки. Время забрать туфли и вернуться за стол. Побег признан провальным.
- Позвольте я.. - она хочет оправдаться, но осекается. Потому что перед ней та же леди, только без колпака и в куртке. С каким-то пакетом и вещами наперевес.

+2

5

Последние месяцы ее жизнь походила на сон. Сначала это был сказочный, невероятный сон, что замирает на кончиках ресниц перед пробуждением, удивительный, в которых хочется вернуться, даже если уже опаздываешь везде. Но, стоит хоть на мгновение открыть глаза, он растворяется и не желает возвращаться, сколько не закрывай глаза, сколько не вспоминай его. Ада тянулась к этим чудесным дням и телом, и сердцем, но они ускользали из пальцев, словно песок. Сейчас она была как будто в мороке, ощущении постоянного кошмара. Того, что не помнишь наутро, но он оставляет тяжесть в плечах и сжимает горло ужасом наутро. Ада существовала в почти постоянной, мрачной полудреме, не слыша в ней ни голосов коллег, не видя ничего вокруг себя, ни на что не обращая внимания.
Ужас, который она испытывала сейчас, не давал ни вздохнуть, ни пошевелиться. Она не знала, что ее ждет за поворотом, что будет дальше, лишь стояла на краю неизвестности и думала, на правильном ли она пути. Сомнения обгладывали кости, а потом бросали их в костер страха, а тот горел все ярче. И Ада не могла дышать, но и вырваться из цепких лап своего ночного кошмара.
И очнулась она от этого сна лишь когда заглянула в бездонные, несчастные, испуганные глаза маленькой, несчастной, испуганной девочки. И что-то внутри нее, под самым сердцем, сжалось от ужала и желания защитить этого маленького, хрупкого птенца. Сколько ей лет под косметикой? Есть ли восемнадцать? А двадцать один? Как никто не мог определить ее собственный возраст, Ада сама не понимала, сколько лет девчонкам, которых видела на улицах. Отчего-то Уолш казалось, что девушка перед ней еще совсем ребенок, а оттого только сильнее хотелось ее защитить. И Ада делает это без лишних вопросов, ведь самой ей довелось побывать за всю жизнь как минимум на сотне неудачных свиданий, с которых хотелось точно так же сбежать. Но, как показала практика, спасать нужно вовсе не от неудачных свиданий, которые заканчиваются в тот же день, а от удачных, после которых, окрыленный, ты словно летаешь и с нетерпением ждешь следующего. Именно они приносят боль, но лишь потом, когда развеется дымка восторженного, безоблачного счастья, когда, наконец, упадешь с высоты, когда сломаются подаренные этим счастьем крылья.
- Подожди меня, - она проскользнула по кухне, пытаясь не вдыхать такие родные, такие знакомые запахи, глотнула свежести улицы, а потом вернулась в кухню, оставив на улице маленького птенца. Ей понадобилось пару минут, чтобы найти набор одежды у коллег — рваные, длинный свитер, ветровку и кеды — с разных плеч, но сочувствующих при воспоминании о своих свиданиях официанток, хостес и повара из шкафчиков, где всегда оставались вещи, оставленные по тем или иным причинам на работе.
- Не знаю, какой у тебя размер, но есть кеды, поэтому можно и зашнуровать, и подмять задник, - она протягивает особенно испуганной, такой чужой в этом переулке, босой девчонке.
- Сегодня не жарко, - Ада тянется было в карман и сжимает пальцами почти пустую пачку сигарет, чтобы избавиться от отвратительного привкуса во рту, пусть и сделать его еще более мерзким, вышибить клином, но передумала и отпустила ее, а потом отвернулась, не желая смущать, и подошла к мусорному баку, чтобы громко позвать местных кошек, которым положила остатки с кухни, а потом, когда хищники были заняты, разбросала крошки с другой стороны, и к ней, словно по привычке, как к принцессе из мультиков, слетелась целая стая мелких птиц. Здесь, на воздухе, лицо мисс Уолш приобрело чуть более живой оттенок, а на щеках даже появился едва заметный румянец. И кутает шею и грудь в подобие платка, чтобы спрятать шею и грудь от пронизывающего до костей ветра.
- Один раз, где-то года два назад, меня позвали на свидание на одной итальянской улочке. Я пришла в кафе на террасу, и там мой кавалер попросил меня купить нам обоим вина. Я удивилась и допросила его с пристрастием. Оказалось, что ему шестнадцать... - Ада фыркнула в кулак и цокнула языком.
- Надо было видеть его лицо, когда я по секрету ему рассказала, что мне на восемь лет больше, чем он рассчитывал. Я заказала ему чай и пирожное, но он почему-то покраснел и убежал по своим делам. Я до сих пор надеюсь, что не этот мелкий засранец стащил у меня бумажник. Ах, какие у него были черные глаза, - она говорила и говорила, надеясь, что ее история если не рассмешит, то хотя бы звуки голоса успокоят девушку.
- Мы можем остаться здесь и устроить пикник около этого мусорного бака, или отправиться куда-нибудь, - Ада, наконец, повернулась и взглянула на свою случайную спутницу.
- Или я могу взять такси и проводить тебя домой, чтобы тебя никто не нашел, - сказав это, она вдруг поняла, как сама сейчас хочет оказаться в одиночестве дома, спрятавшись под одеялом, тихо выть от ужаса. Но этой маленькой девочке было страшнее, а потому Уолш собиралась сначала спасти ее, а только потом прятаться от проблем самой.
- Расскажешь, что у тебя случилось? - она смотрит в лицо и слабо, грустно улыбается, пытаясь ее поддержать.
- Ему пятьдесят или он предложил пожевать тебя в интересных местах на ужине? - а Ада прекрасно знала, что на свиданиях бывает всякое. Слишком много, чтобы хватило целого вечера для рассказа о всех неудачах.

0


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » открываю, наливаю и иду ко дну ‡флеш