http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/53886.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Маргарет · Медея

На Манхэттене: февраль 2018 года.

Температура от -8°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » комедианты ‡флэшбек


комедианты ‡флэшбек

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

Время и дата: 21 сентября 2017 года, первая половина дня.
Декорации: кабинет штатного психолога в Колумбийском университете.
Герои: Александра, Энджел.
Краткий сюжет: начало учебного года на факультете было омрачено печальным событием - Тимоти МакКонахи, профессор математики, погиб в результате жесткого нападения на небольшой супермаркет в районе Трайбека. Профессору МакКонахи исполнилось сорок восемь лет, он оставил после себя жену, троих детей и годовалую внучку. Нам всем будет его очень не хватать.

Отредактировано Angel Heart (01.02.2018 22:21:15)

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
В последнее время кошмары Гипатии становится тяжелее, чем прежде: долгими ночами, когда химическое благословение, ниспосланное святыми фармацевтических компаний, обступает ее со всех сторон, подобно холодной воде в глубине бурной горной реки, и когда боль, ревущей яростной волной накатывающая на искалеченную ногу, успокаивается, точно пристыженный злобный пес, она видит сны об Ираке, полные горячего, скрипящего на зубах песка и запаха крови. Обычно она просыпается без крика; без единого звука. Скорее уставшая от ежедневного повторения этого ритуала, нежели всерьез напуганная им, Гипатия встает, выпутывает свое одряхлевшее тело из липкой паутины анестетиков, и каскад ярких белых вспышек, гроздьями обрушивающихся на вывороченную, бугристую пустыню ее бледной покореженной ноги, напоминает Александре, где она - и что она, в конце концов, по-прежнему жива. Нельзя сказать, чтобы она всерьез нуждалась в этом напоминании; нельзя сказать, чтобы она могла от него отказаться. В ночь перед двадцать первым сентября, когда Гипатия просыпается с ревущей болью в висках и воющими ее отголосками - в бедре - ей снится Джейк, и во сне она перебирает его волосы, едва ли веря в то, что он до сих пор жив. Она сбрасывает с себя остатки сна, когда он вкладывает в ее руку гранату с оторванной чекой, и когда сквозь его губы начинает сочиться полузасохшая кровь, полная черных комков и пышной розовой пены. Гипатия просыпается, дрожа не то от холода, не то от остатков алкоголя в своей крови, не то от остаточного действия анальгетиков; ногу дергает, как будто она и впрямь способна ещё воспроизводить движения более замысловатые, чем движение маятника, с бессмысленной монотонностью покачивающегося внутри старых напольных часов в ее рабочем кабинете.
Она садится посреди влажных, сбившихся в куль простыней, нашаривает прислоненную к прикроватной тумбочке трость - изогнутая, точно острый птичий клюв, рукоять приятно холодит ладонь знакомой, обнадеживающей твердостью - и, опершись на нее всем телом, пытается спустить ноги с кровати. Каждый день - битва; каждая минута - бой. Трость скользит по гладкому паркету: ее прорезиненный наконечник взвизгивает, и Гипатия, потеряв равновесие, едва не падает с кровати: скопившийся между ее лопаток холодный пот медленно стекает вниз по позвоночнику - ледяные стрелы тревоги, проступающие сквозь поры, словно "слезы" на мираточащих иконах. Она замирает, пытаясь отдышаться - с возрастом это становится все сложнее - и, поставив трость поустойчивее, заставляет себя и свое сопротивляющееся, пасующее перед болью тело принять вертикальное положение. Первый шаг - самый сложный, напоминает себе Александра, медленно выравнивая дыхание и выпрямляя спину; она напоминает себе это и делает его, этот шаг, неустойчивый и вместе с тем решительный, как первые движения взгромоздившегося на ноги младенца. Хорошо, очень хорошо: босые ноги медленно, дробно, нескладно шлепают по полу - раз, два, три, шаг, еще шаг... Как же хочется пить. Трость гулко ударяет наконечником о доски паркета, и пустая спальня сотрясается от этого звука: он бьется о стены, точно сердце - о ребра, раскалывается на эхо, ударяется о закрытые окна, и Гипатии кажется, что это может разбудить весь дом. Что думает об ее ночных прогулках Лестер? Да разве это важно... Гипатия не знает даже, ночует ли он сегодня дома: их спальни - два независимых государства, разделенных колючей проволокой и пограничными войсками - достаточно далеки друг от друга для того, чтобы никто из правителей не знал, что происходит во вражеском лагере.
Она проходит дальше и берется за выстуженный металл дверной ручки; оглядывается - на часах три утра - и кособоко ковыляет внутрь затененного угольной темнотой коридора, давая наполняющим его темным водам заполнить самое себя и сомкнуться над своей головой. Три утра, и больше она не заснет. Это давно уже стало непреложной истиной, недостойной доказательств теоремой мирового порядка: проснуться, встать, оступаясь так, точно еще одна ночь способна заставить ее забыть неприглядно простой механизм прямохождения; дойти до двери и, не таясь, простучать тростью по гулким паркетным полам до кухни. Там, словно в насмешку - три небольших приземистых порога, кокетливо прикрывающихся резной решеткой перил. Ее перил, как полагает Лестер и его друзья, - хотя Гипатия не притрагивается к ним, даже когда боль обращается против нее оглушительной серо-стальной бурей, стирающей оттенки и острые грани, наполняющие мир. Она проходит по ним дважды: в первый раз - чтобы сбить оскомину скрипучих серых песков со своего языка, заглотив стакан-другой воды; во второй - возвращаясь обратно в свою спальню, и каждый раз стоит ей непомерных усилий. Но Гипатия упряма - упрямее не найти.
Она проделывает этот путь снова: медленно, с выпрямленной до треска спиной и головой, поднятой к потолку, - так, будто и впрямь думает, что в этом доме занимает чье-то внимание больше, чем призрак, бродящий закоулками чужих воспоминаний только для того, чтобы задержаться среди живых. Гипатия - этот призрак, но даже и подобное положение ее не волнует. Из-за сероватых занавесок, закрывающих окна спальни, уже пробивается полупрозрачный свет, едва различимый среди разлитой в тихом воздухе комнаты мглы, - рассвет близится, откликаясь в Александре тягостным предчувствием грядущего дня. Несмотря на кошмары и непреодолимую порой тяжесть следующих за ними побудок, она любит короткие часы предрассветной истомы, дрожащие и замирающие, точно скрученное экстатической судорогой человеческое тело, и тихие, как сама осень. Предвестники всех тех тягот, которые приносит с собою рассвет, они, однако, не лицемерны так, как часы вечерние, влекущие за собой только бессонную тишину остывающей квартиры и пограничную тревогу спальни, распятой посреди военных действий. Александра любит их, поскольку больше ей любить нечего.
До рассвета остается около часа; она сидит, утопая в белом огне светильника, стоящего на узком столе напротив кровати, и медленно, пытаясь вникнуть в машинное скрежетание тревоги внутри своей головы, просматривает результаты тестов, проведенных не ею. Не ею. Фамилии и помещенные рядом с ними фотографии, черно-белые, отксерокопированные вместе с теми листами, что передал ей штатный психолог Колумбийского, содержат в себе смысла не больше, чем сами тесты или даже выписки из личных дел - страницы тревожной юной жизни, разворошенной чьей-то случайной смертью. Им нет дела до смерти; они едва ли понимают, каков на самом деле ее смысл, какова глубина той пропасти, которой она в самом деле является. Никто из них не перешагнул еще того возраста, того невидимого порога, за которым лежит бескрайнее, пугающее в своем незамысловатом совершенстве понимание смерти, страх ее - всеобъемлющее знание взрослой жизни. Не потому ли все это причиняет Гипатии столько тревоги?.. Не потому ли, что…
…Что мистер Алан Дэй, солдат многочисленной армии приятелей, знакомых, друзей и коллег ее мужа, и, конечно, - один из многочисленных винтиков, заставляющих загадочную жизнь университета вращаться - позвонил ей три дня назад, когда хмельная хмарь дня уже успела впитаться в ослабевший за прошедшие годы мозг Александры, и когда со дня смерти неизвестного ей еще Тимоти МакКонахи прошли те же сакральные три дня… что он, невозмутимым, дружеским тоном подчеркивая всю необязательность, всю успокаивающую неформальность своей необычной просьбы, предложил ей «позаботиться о студентах» - и добавил в конце, что это согласовано… что за этим пошлым канцелярским словечком, брошенным с небрежностью гранаты, стояло что-то, чего ее щепетильный, несклонный к интригам, уверткам или пытливому поиску фальшивых нот мозг понять не мог - а может, не хотел. Она спросила Лестера; тот улыбнулся и посоветовал ей исполнить свой долг. На следующий день Гипатии передали отксерокопированные, обезличенные до неузнаваемости «копии» первых пяти студентов; еще через день - следующих пяти. Партии человеческих душ, небрежными штрихами типографский чернил нанесенных на обвалившийся сухостой белой бумаги: Эллидж, Риверс, Уиллок, Харт, Келли… Есть ли хоть кому-то из них дело до нелепой смерти бывшего профессора?.. А до них?.. До них - кому есть дело?

* * *

Рассвет вместе с затянувшимся серым утром выплевывает Гипатию к административному корпусу Колумбийского университета: ступени его, с головокружительной крутизной античного амфитеатра уходящие к изножьям тяжелых серовато-коричневых римских колонн, влажно поблескивают, словно каскады природных водопадов, орошенных водой, и кажутся преградой столь непреодолимой, что одолеть ее не под силу и здоровому человеку. И все же, запоздавшие студенты и преподаватели с вымученной прытью бросаются вперед по ступеням, огибают величественный постамент Alma Mater с ее приглашающе раскинутыми руками и блестящим в косых влажных лучах пробивающегося сквозь тучи света, словно нимб христианского святого, лавровым венцом, и скрываются за тяжелыми дверьми, загражденными от безнадежного взгляда Гипатии могучей спиной статуи. Нога ее пульсирует, не давая ни малейших сомнений - этот путь легким не будет.
- Путь к знанию непрост, - Александра поднимает голову и ловит приветственный взгляд миссис Лэмб, здешней богини, весьма формально отвечающей за сохранность хрупких детских душ. Чуть грузная и приземистая, словно пузатый фарфоровый чайник, она спускается по ступеням, раскрыв над головой строгий черный зонтик, и ее подкрашенные губы изогнуты в пресной вежливой улыбке, - Здравствуйте. Алан просил меня встретить вас. Гипатия, верно?
«Сложно ошибиться, раз уж исчерпывающее описание можно дать с помощью одной детали» - она не произносит этого, но Александра, безошибочно улавливающая извиняющиеся интонации, всецело обращенные к ее трости - нелепой участнице каждого из разыгрывающихся вокруг своей хозяйки представлений - мысленно проговаривает так и не прозвучавшую фразу за нее.
- Миссис Лэмб. Джорджия Лэмб, если я не ошибаюсь, - откликается Гипатия, без труда отыскивая во вместительной картотеке своей памяти, хранящей воспоминания о именах, лицах и фамилиях, нужное сочетание. Миссис Лэмб чуть приоткрывает рот, и ее губы складываются в правильную округлость буквы «О». Поравнявшись с Александрой, она чуть вытягивает зонт вперед, чтобы он накрыл их обеих, вопреки тому, что дождь успел уже прекратиться, и в воздухе висит лишь мелкая водяная взвесь. Знаменитая показная вежливость американцев - Гипатия так и не смогла к ней привыкнуть.
- Мы встречались? - она поправляет выбившийся из воздушно-кремовой прически тщательно прокрашенный локон. Гипатия натягивает на свое кислое, пронизанное следами бессонницы, боли и пьянства лицо вежливую улыбку.
- Полагаю, не лично. Пару лет назад я бывала здесь довольно часто.
- Ах, лекции, да, да… да, теперь я вспоминаю.
- Алан прислал вас помочь мне подняться? - за невозмутимыми, отстраненными интонациями сложно угадать ядовитое, презрительное раздражение, но оно там есть, даже если миссис Лэмб и не способна его услышать. А она, конечно, не способна.
- Да, да… - и миссис Лэмб подает Гипатии, Александре Гипатии, свою округлую, словно сдобное пирожное, ладонь. Так, словно это - самая очевидная вещь на земле; так, словно это нисколько не унизительно; так, словно она и впрямь должна проблеять слова благодарности, опереться на эту руку, словно старуха, и позволить протащить себя вверх под недоуменными взглядами студентов.
- Не стоит.
Александра тихо, напористо вздыхает, набирая в легкие влажный воздух, все еще недостаточно холодный, чтобы быть опасным, но уже по-осеннему пронзительный, серо-стальной и тяжелый, - и ставит трость на первую ступень. Тук-тук. Вперед, госпожа, вперед.

* * *

Тошнота уходит только после того, как она проглатывает две таблетки слабых, «безопасных» анальгетиков, и, хотя вместо нее, будто кто-то отдергивает невидимый театральный занавес, разделяющий сознание Гипатии на две равных части, из темноты появляется боль, это все же лучше, чем головокружительная слабость, лишающая способности думать и связно говорить. Расплата за упрямство?.. Что ж, во всяком случае, это - расплата знакомая, осязаемая и желанная, вызубренная, как пугающе сложный абзац из учебника. Порой Александре кажется, что жизнь была бы проще, добудь она рецепт на оксикодон, но стыдливое отвращение неизменно отрезвляет ее, словно пощечина: боль - та часть жизни, с которой она смирилась; с наркоманией смириться нельзя.
- Что ж, сегодня у вас Мэттьюз, Лэйн, Харт и Келли…
- Что насчет остальных?
- Остальных?..
В приемной кабинета, отведенного целиком заботам штатного психолога и двух других его коллег, стоит обволакивающе мягкая тишина: суета вечно дышащего административного корпуса не касается закрытых дверей и стен, оклеенных безукоризненно невразумительными обоями, и в целом, если не считать вековечного движения манхэттенских улиц за широкими окнами, этот уголок непоколебимого спокойствия, затерянный посреди бушующего пенного потока студенческой жизни, кажется Гипатии независимой банановой республикой, диктатурой миссис Лэмб обреченный на приятное молчание и шелест перебираемых бумаг.
- Да, - говорит Гипатия, небрежно прислоняя трость к подлокотнику своего кресла, - Остальных. Когда Алан передал мне те папки, я решила, что вы не справляетесь. И потом, - она слегка вытягивает ногу вперед, облегчая давление на полыхающее, словно вытащенная из камина головня, бедро, - Я поняла эту просьбу, поскольку многие из... - она усмехается, - Врученных мне студентов были на моих лекциях, но теперь… Вы предлагаете мне… сколько?.. Четверых человек? Миссис Лэмб, я освободила для вас свой рабочий день, так как безмерно уважаю имя Колумбийского и питаю личную приязнь к мистеру Болинджеру и каждому из его заместителей, но неужели вы думаете, что вынуждать меня отложить свои обязанности в клинике ради… пятерых студентов - это разумно?
Джорджия Лэмб вежливо улыбается и слегка ерзает на своем месте. Ее пухлая, окольцованная узкой белой лента обручального кольца рука неспешно подносит к напомаженному рту чашку с чаем, а взгляд прозрачных голубых глаз быстро сверяется со временем, отсчитываемым настенными часами за спиной Александры.
- Мы не рассчитывали, что вы согласитесь, - говорит она между глотками из своей чашки, и в этой осторожной, обтекаемой фразе Гипатии чуется нечто фальшивое, какая-то острая, лишенная пары грань, не желающая подходить к сложенному из тысяч других рисунку. - И, к тому же, некоторые студенты отказались от психологической помощи, так что мы... - миссис Лэмб откашливается, - Решили, что будет справедливо попросить вас побеседовать с теми ребятами, которые были с мистером МакКонахи незадолго до трагедии. Он, например, вел научную работу мисс Лэйн, так что, я думаю, она может переживать.
- Почему бы вам не побеседовать с мисс Лэйн и остальными о мистере МакКонахи? - чуть иронично, хотя и беззлобно спрашивает Гипатия, с отвращением посматривая на свою чашку чая, по-прежнему стоящую на журнальном столике рядом с креслами, и отчаянно мечтая о чем-то более крепком.
- Это была идея Алана. Насчет вас, я имею ввиду. Вы могли бы выписать ребятам успокоительные или, во всяком случае, сказать, нет ли у них склонности к…
- К самоубийству из-за смерти университетского профессора? - Гипатия фыркает, пожалуй, чуть более непочтительно, чем следовало бы, но миссис Лэмб этого не замечает. Или, что вероятнее, делает вид, что не замечает.
- Никто из них еще не сталкивался со смертью так близко. В столь юном возрасте бывает сложно осознать происходящее. Словом, уверяю вас, нынешняя молодежь куда более ранима, чем мы привыкли думать. Вот, например, мистер Харт… очень чувствительный мальчик…

* * *

- А знаете, я вас помню. Вы читали лекции у нашего потока на первом курсе. Это ведь года три назад было?..
Маргарет Лэйн, на взгляд Гипатии, привыкшей к пациентам более зрелым, проблемным и в целом - более заинтересованным в лечении - кажется вполне здоровой и довольной жизнью, точно как и мисс Мэттьюз и мистер Келли, побывавшие в расслабленной неподвижности уютного кабинета психолога до нее. Все они - жизнерадостное отражение самой Александры двумя десятками лет ранее, были растерянны и сосредоточены знакомым, обнадеживающим беспокойством: их волновал скорее сам визит в обитель целителей душ, нежели его причина. Все они отдают себе отчет лишь в том, что с одним из их профессоров произошла трагедия, жизненность и обыкновенность которой осознать они еще не в силах - но, кроме этого, Александра не видит в них ничего тревожащего. Эти дети - безупречно чистые горные озера, далекие от суеты и грязи открытого всем ветрам взрослого мира, и смерть еще не подобралась к ним так близко, чтобы накрыть их своей тенью. Гипатия хорошо помнит себя в их возрасте: мучительная яркость едва-едва разгоревшейся юности, которой не суждено было мягко дотлеть до спокойной зрелости, стоит у нее перед глазами всякий раз, когда она преодолевает несчетное множество ступеней, ведущих к дверям Колумбийского университета, и картина эта неизгладима, совершенна нетленной вековечностью с радостью прожитого момента.
- Верно, - говорит Александра, склоняя голову в кивке. Девочка вздыхает и, моргнув, устремляет взгляд в окно, где мягкий свет, плавящийся медленным исходом учебного дня, обещает ей недолгий отдых от всех тех праведных трудов, что возложены на плечи любого американского студента. Висящие на стене часы показывают две минуты четвертого.
- Я думала, вы работаете с преступниками… - голос мисс Лэйн слегка напряжен, и Гипатия, искренне тронутая ее смущением, позволяет себе виноватую улыбку, - Тогда вы рассказывали про судебную психиатрию.
- Я здесь не по ее зову, - мягко замечает Александра, замечая, что поза девушки становится чуть более расслабленной, - Администрация университета полагает, что некоторым из вас пригодилась бы помощь психиатра после того, что случилось, - она и сама, впрочем, не верит в то, что говорит.
- Да?.. Мистер МакКонахи был милым человеком и хорошим преподавателем. Но мы… думаю, мы все в порядке, - и, помолчав секунду, замечает: - Знаете, здесь есть люди, которым бы пригодилась ваша помощь больше, чем мне.
- Вы полагаете, что…
- Дело не в мистере МакКонахи, - чуть резко отвечает девочка, - Дело вообще не в этом, но… Это неважно. И, в конце концов, это не мое дело. Мы закончили? В половине четвертого у меня встреча с новым научным руководителем. Ну, вы понимаете, - по ее губам пробегает легкая извиняющаяся улыбка, лишенная тревоги или опасности. Гипатия невидяще смотрит на заметки, сделанные в лежащем на ее здоровой ноге блокноте, и машинально кивает: Маргарет Лэйн прекрасно спит - здоровый цвет ее лица и разумная речь не дает в этом сомневаться; Маргарет Лэйн не слишком заинтересована в смерти Тимоти МакКонахи - ее легкий тон не может принадлежать отягощенному глубокой скорбью человеку; Маргарет Лэйн довольна жизнью ровно настолько, насколько это возможно для человека, едва-едва вступившего в ее воды… и все же, что-то заставляет Гипатию сказать:
- Если вы вдруг поймете, что хотели бы продолжить наш разговор, мой рабочий телефон есть у миссис Лэмб. В конце концов, я могла бы порекомендовать кого-то из моих коллег. Тех, что не связаны с судами и преступниками.
Девушка улыбается, показывая, что оценила шутку, и, прощаясь, покидает кабинет. Вместо нее приходит миссис Лэмб с очередной кружкой чая: за неимением даже самых скромных альтернатив, Гипатия была вынуждена смириться с теми малыми дарами, которыми располагала благовоспитанность университетских пенатов.
- Следующий… - не смотря на заполняющую бумаги Александру, миссис Лэмб прослеживает коротким пальчиком куцый список фамилий в лежащем на приземистом рабочем столе документе, - А, Харт. Кажется, он последний. Три-тридцать… у нас есть время перекусить.
- Пожалуй, я откажусь, - с отвращением прихлебывая чай, отзывается Гипатия.
Голод, проигрывающий сражение с пульсирующей болью в бедре, отходит на второй план, ощеривается и затихает, раздавленный торжественной поступью бегущих от агонизирующих рецепторов сигналов. Слегка дрожащими руками она выдавливает из остро, металлически поблескивающего блистера еще одну таблетку и, положив ее на язык, быстро проглатывает; смывает охватившую гортань въедливую горечь кислым цветочным чаем… и, когда самые яркие вспышки терзающего ее фейерверка теряют свою обычную остроту, заглядывает в потревоженный миссис Лэмб список.
Энджел Д. Харт.
Черный ободок вокруг цифры четыре. Порядковый номер, небрежно, будто бы между делом заключенный кем-то в неправильный росчерк чернильного кружка, назидательно, но ненавязчиво гласящего: обратите внимание, уважаемые зрители - смертельный номер…

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » комедианты ‡флэшбек