http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Медея

На Манхэттене: май 2018 года.

Температура от +15°C до +28°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » и так желанно, и беззащитно ‡флеш


и так желанно, и беззащитно ‡флеш

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

http://s3.uploads.ru/LOXFN.png

весна 18

Отредактировано Freya Gilbert (11.03.2018 17:46:03)

0

2

Шестнадцать градусов весны. Дрожит, не желая сдвинуться даже под обманчиво-теплым солнцем серебристая в черноту полоска ртути на старом, потрепанном дождями термометре за окном. Замирает в неуверенности, делает полшага до следующего деления, а потом возвращается назад.
Шестнадцать градусов алкогольной терпкости. Переливаются багровыми бликами, оставляя на кромках бокала следы, подобные дорожкам слез, и остаются в раковине на дне пухлой, коротконогой армии пустых бокалов, липким пятном на скатерти и двумя пустыми бутылками в мусорке.
В тонких, иссушенных холодами пальцах, в который раз за бесконечность дня тлеет сигарета, пока плечи укутаны в кусок пыльного, забытого с прошлых спектаклей занавеса, а грубые, словно неаккуратным движением рубанка выточенные черты лица подставлены обманчиво-тёплому солнцу, чтобы его еле согревающие лучи запутались в выцветших ресницах и белесых волосах.
На мгновение ей даже становится тепло от слепяще-золотого солнечного света, но почти мгновенно ещё зимний, до костей пронизывающий ветер подхватывает волосы и полы импровизированного римского плаща, пытается выстудить тепло из самых костей.
Женщина вытягивается, тянется всей своей нескладной, угловатой фигурой выше, встаёт на мыски едва осенних ботинок с тонкой подошвой, словно пытаясь дотянуться выше, до самого неба, коснуться его кончиками пальцев, ненароком задеть плечом водосточную трубу этого небольшого, старого дома, из под козырька которого она и вышла на солнце, и взглянуть на искрящуюся синеву, что отражает стекло великолепных небоскребов, которыми так славится Нью-Йорк.
Она вдыхает еле заметный, но уже такой явственный аромат весны полной грудью, тот, что опьяняет сильнее терпкого вкуса молодого вина, тот, что заставляет кровь быстрее течь по тонким сосудам, так заметным под тонким пергаментом кожи, тот, что наполняет, переполняет лёгкие так, что забываешь даже о сигарете, тлеющей у самого фильтра и грозящей обжечь тонкие, неосторожные пальцы.
И улыбка сама собой появляется на лице, пока изнутри разрастается от этого звонкого, чистого воздуха ощущение приближения чего-то невероятного. Это сладостное, восхитительное ожидание переполняет ее изнутри бирюзой, щекочет внутреннюю сторону локтей и под коленями, лёгким перышком касается поясницы.
И этот воздух настолько хорош, что с последним вдохом лёгкие царапает стеклянная пыль сожаления от того, что нужно сделать шаг в полумрак пастельной пыли, взлетающей с каждым движением занавеса в головокружительный танец в свете софитов. Она - здесь актер первой величины, за ней жадно следят выцветшие голубые глаза верного зрителя каждой репетиции.
Тонкие пальцы щелчком отправляют окурок в мусорку, при свете дня так мало похожий на падающую звезду, а ноги делают шаг в темный коридор за неприметной служебной дверью, в знакомую теплую затхлость, пропитанную драмой, авангардом и пылью. Она бесшумно двигается по толстому, но вытертому ковру, не поворачивает к сцене и гримеркам, а выходит на стоптанный мрамор старого холла, потом звонко стучит набойками ботинок на плоском ходу по ступенькам, так, что впору танцевать чечётку, откидывает тяжелую, пыльную портьеру и тенью пробирается в зал, где на сцене репетируют новый спектакль.
Серым призраком она крадётся до третьего места третьего ряда и садится на вытертый бархат цвета бордо.
Там, на сцене, творится магия абсурда, пока Фрея смотрит на декорации и размышляет, что стоит вырезать из готового мира, а что нужно добавить. Считает чужие шаги и думает, что передвинуть на сцене, а потом замирает, когда встречается взглядом с разноглазым мужчиной на сцене, замечает его улыбку.
Женщина холодеет изнутри от неожиданности, не понимая, что нужно делать, лишь смотрит на него, высокого и широкоплечего, на сцене особенно похожего на древнего пророка, родоначальника без рода, во все глаза и, кажется, даже перестает моргать. Понимание его мира, такое мимолетное, совсем ей, лишенной эмпатии в принципе, отзывается болью в желудке, на мгновение, она нервничает так, что пальцы машинально сжимают края толстой юбки, пытается улыбнуться, уже поздно - пророк на нее больше не смотрит.
Она все считает чужие шаги, до тех самых пор, пока ее пророк не спускается со сцены. Он подходит к третьему ряду и смотрит в глаза, пока его в темноте сверкают уже не библейским светом. Она улыбается и встает навстречу протянутой руке, опираясь на нее, а потом опускает глаза, уставившись в пол, чтобы не разглядывать серебристые, цвета мудрости и спокойствия, ручьи в его волосах.
- Поужинаем сегодня? - щеки наливаются жаром стыда или смущения — она так и не может отличить одно от другого, сколько бы ни пыталась понять. Она прячет их под локонами белесых волос, словно надеется, что не будет заметно этих эмоций на щеках, о которых она сама не может рассказать.
«Или, может быть, завтра. Или послезавтра. И вообще не обязательно ужинать. Я пошутила, можно не ходить, мы просто давно не разговаривали где-то кроме театра и о чем-то кроме спектаклей. Но если я об этом скажу, не заберет ли он меня в больницу как сумасшедшую?»

+2

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Рано или поздно под лучами солнца растают все ледники. Восполнится Иордан. Буйным ростом пойдёт зелень. И любовь. Трепетно, странно, нежно. Тонкими прозрачными ростками, дрожа на ветру. Но потянется вверх. К свету. К теплу.
Это удивительно наблюдать со стороны. И ещё более удивительно — чувствовать. Слышать внутри самого себя. То, что пряталось очень тщательно, и больше даже от самого себя, чем от других. А поди ж ты, всё равно проросло. И до того, как растаяли ледники и до того, как восполнилась река. Совсем не так, как бывает по канону у людей. А на продуваемом сомнениями и страхами склоне горы. Под огромным куполом неба. Скудная на чувства и эмоции почва, отсутствие должного ухода, влаги. А всё равно… проросло. Удивительно, насколько живучая сама суть жизни, насколько удивительно её проявление.
Авраам всё сравнивал и сравнивал, искал картинки, краски, оттенки. Искал описание того, что происходило внутри него, в тщетной-очередной-попытке. Увлекался и отклонялся в раздумья о смысле вообще всего этого, о жизни, смерти и прочих зыбучих песках размышлений, в которые так легко попасться и не выбраться. Злился и возвращался вниманием к тому, что происходило. И что пугало. Он как мальчишка отчаянно боялся, нервничал, переживал. Удивительно и странно чувствовать подобное. Учитывая, что мальчишка разменял пятый десяток, был хорошим специалистом и вообще считался личностью зрелой и состоявшейся, а поди ж ты, всё равно боялся. Наверное, это никогда не проходит. Потому что люди никогда не взрослеют.
Свет.
Когда в полной темноте зажигаются софиты, отделяя сцену от темноты зала, кажется, что стоишь в витрине огромного космического магазина, как манекен, кукла наигранных чувств, нелепых жизней и мёртвых ситуаций. Или в аквариуме, или на краю вселенной перед лицом кого-то невидимого. Но колоссально огромного. Больше тебя самого многократно. И только делов-то —сделать нужное количество шагов, сказать нужное количество слов, где надо заплакать, где надо — засмеяться. Показать страх, гнев, радость. А из темноты на тебя смотрят. Всегда смотрят из темноты, и ты всегда это слышишь, даже когда репетиция и зал может быть пустым. Зал никогда не бывает пустым. В нём всегда пульсирует жизнь. 
Впрочем, сейчас он действительно не пустой. И он видит её в полумраке, отвлекаясь от сцены, отвлекаясь от слов. На вечность мгновения замерев и обратившись вниманием к ней. Насколько гармонична она здесь, настолько же и чужеродна. И в этом театре и в этом мире. Он словно слишком грубый для неё, слишком… простой. Улыбается, чувствуя, как ухнуло внутри. Вернул внимание репетиции, потому что пауза стала уже не театральной. И продолжил, громко, ярко, красиво. Чувственно. Выражая в иных оттенках то, что происходит в нём самом. Изворачиваясь, изменяя, но выдавая то, что внутри. Просто потому что так проще и легче — через что-то иное и отличное. Через что-то, что не является ясным и чётким обозначением того, что происходит внутри.
Мистер Томпсон бежал от самого себя. Не желая разбираться, не желая вообще ничего с этим делать. И вместе с тем — каждый день стремясь разложить по полочкам. Зачем? На склоне горы растение растёт само по себе, у него нет смыслов и нагромождений понятий, нет причин, нет всего того мусора, который так заботливо любят взращивать внутри самих себя люди.
Пусть происходит! Пусть случается! Нутро, которое Авраам слушал уж очень редко, вопило о чуде и о том, что нельзя ему мешать. Но работающая постоянно голова, мешающая и глушащая чувства — вопила об обратном. Кричало всё. Внутри. Вокруг. И это всё никак не проявлялось. Если только на сцене и совсем другими оттенками.
Которые, впрочем, сошли на него прямо сейчас. Последнее слово. Поклон темноте зала. Единственной зрительнице, мнение которой стало для Томсона очень важным. Но не за ним он направился к ней, спустившись со сцены. А просто чтобы прикоснуться. Рука в краске, прости, хотя… ты ли это не знаешь, Фрея. Её холодные пальцы, которые хочется греть, зелёные глаза, в темноте и отсветах ламп словно поймавшие в себя золотинки.
— Да, — тихо отвечает, улыбаясь. Натруженные связки хрипят, им нужно чего-то горячительного, чтобы согреть, впрочем, Авраам не уверен, что об этом говорил доктор. Но он и сам доктор и ему лучше знать. А её смущение его смешит. Улыбка становится шире, а рука свободная от её холодных пальцев скользит ей на плечи, и чуть ниже, привлекая к себе. Без пошлости и грубости, но теплом и участием. Закрыть собой её хрупкость и чужеродность. Оградить от этого мира, не дать ему её раздавить. И увести, увести из театра, можно даже не смывать грим. Увести гулять по холодной весне, без шарфов и перчаток. И простудиться, чтобы взять неделю выходных, поить друг друга имбирным чаем, греться в шерстяных носках под одеялом.
— Идём, — чуть сжав пальцы и отстранившись, — идём.
Потянув за собой из зала, а потом коридорами в сторону гримёрки, чтобы там выпустив её руку на минуту, умыться, оставляя белую краску на коже, на границе волос, в морщинах у глаз, у губ, на линии подбородка. А потом накинуть пальто, замотать её в свой шарф, потому что он теплее и утащить за собой на улицу. Закурить, щурясь как хитрый кот:
— До ужина ещё далеко. Но кто мешает нам пообедать?

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » и так желанно, и беззащитно ‡флеш