http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Медея

На Манхэттене: май 2018 года.

Температура от +15°C до +28°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » the circus of tears ‡флеш


the circus of tears ‡флеш

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

http://s3.uploads.ru/Ek2wQ.png
Александра Гипатия; Уильям Лестер.
Март 2015 года
Немного о том, как рождается ненависть.

+2

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
У Кирби высокие серые стены, похожие на острые отвесные скалы; он прячется за сетчатым забором и колючей проволокой, как мусульманка, закутанная в черную бурку, и окна его - слепые провалы, которых никогда не касался настоящий свет, - смотрят вдаль, на беспорядочное расхождение нью-йоркских улиц, с рассеянной, равнодушной ненавистью душевнобольного: ему не интересен город, его не увлекает жизнь, и он не замечает людей; должно быть, думает Гипатия, впервые взглянув в его остекленевшие, подернутые мутной пленкой глаза, он не замечает даже себя самого - и не интересуется собой точно так же, как и другими. Фасад его, испещренный зарешеченными выбоинами, лишь отдаленно напоминающими часть здания, выходит на Риверс-Эдж роуд, а вдалеке можно увидеть реку и очертания моста, ведущего на остров. В редкие для здешних мест солнечные дни свет отражается от стекол центрального корпуса, и он кажется почти живым, почти обитаемым: зависшие над острым зимиением высоковольтных заборов выступы на несколько часов утрачивают свой пугающий флер, тень, которую они отбрасывают, слегка рассеивается, бледнеет и истончается, отступает перед натиском неистового биения жизни в жилах мегаполиса, как загнанный в темное логово зверь, - но лишь ненадолго. Гипатия знает, что иллюзия, какой бы успокаивающей она ни была, обманчива даже более, чем дымные миражи, творимые духами диких пустошей подорванного Ирака. Внутри света не найти, как ни старайся. Под натиском белых энергосберегающих ламп всепроникающие солнечные лучи усыхают и растворяются в безупречном тюремном холоде, как растворяется вскоре сама Александра - безмолвно и безысходно.
Когда Гипатия входит в судебно-психиатрический центр Кирби впервые, ее кожа еще хранит воспоминания о теплом солнце Салоник, пьяном и соленом, как поцелуй у моря, а на языке по-прежнему теплятся смутно знакомые звуки греческого, и кажется ей, что никогда еще Нью-Йорк не был таким далеким и холодным, как сейчас - мертвым, словно космическое тело, отнесенное от обитаемых границ вселенной на миллионы световых лет, на миллиарды человеческих жизней.
Момент этой встречи восстает перед ней частями, яркими обрывками фотокарточек, тонущих в черной дождевой воде: пытаясь воспроизвести их в своей одряхлевшей памяти, словно на изъеденной временем старой пленке, она вылавливает лишь шорох колес служебной машины по Литтл Хелл Гейт и странную растерянность перед уходящими вверх стенами лечебницы. Ту растерянность, что пока еще не превратилась в ужас.
Лед на реке уже тронулся, растрескался, превратился в мутное белое зеркало, за плечами ее пахло нарождающейся весной: мазутно, остро, холодно - пахло давно растаявшим снегом на подъездной дорожке, инеевой коркой, осевшей на влажных с ночи бордюрах; пахло свалявшимися влажными листьями и выхоложенной землей; пахло вырывающимися из выхлопных труб машин сизыми облаками дыма; пахло серыми стенами Кирби - а внутри него, когда Гипатия одолела подъем по скользким ступеням, пахло лекарствами и железом, и любопытными взглядами персонала. Она помнит искусственную, пластиковую улыбку присланного Лестером помощника - и свою, такую же искусственную, такую же пластиковую, намертво вмерзшую в онемевшие от странного беспокойства губы, помнит тоже. «Миссис Лестер» - так он ее поприветствовал. Александра не стала поправлять. Она и в самом деле «миссис Лестер» - даже если Гипатии в ней по-прежнему больше, и это имя, проклятое имя, от которого она должна была избавиться, как от ненужного наследства, - но от которого избавиться так и не смогла - вместе с тремором в сжимавшей новую трость ладони было единственным в ее чертовой жизни, чего никогда не касался и никогда не коснется Уильям Лестер.
Новая трость. Все началось с нее, а вовсе не с обручального кольца - в конце концов, только истории о любви начинаются с колец и скрепляющих вечный брачный союз поцелуев; истории о ненависти уходят тонкими печатными строками в вещи куда более прозаичные. Прошлой трости было почти пять лет: отец вложил ее в руку Александры, когда она вышла из стен клиники, опираясь на руку медсестры и волоча за собой мертвый груз изувеченной ноги. Они были похожи - тонкая полоска черненого дерева с матовой, быстро засалившейся ручкой и прорезиненным наконечником, и тонкая, изможденная, быстро ставшая некрасивой женщина. Новая трость появилась два месяца назад, уже после того, как сухие, как кабинетная пыль и бумага, - и пугающе холодные - губы Лестера с великолепной, лишенной любви, страсти или даже малейшей привязанности чопорностью, знакомой только чиновникам и королям, коснулись ее щеки в день бракосочетания. Спустя несколько месяцев он подарил Гипатии трость, и она впервые почувствовала ту растерянность, которая предшествовала всему, что произошло позднее.
Этот подарок был отражением всего, что она никогда не видела в Лестере; непечатным доказательством ее неисцелимой слепоты, ее неисправимой глупости. Тот день вспомнить куда как легче - но и сложнее в стократ.
У Лестера много знакомых. Все они называют его «Уильям», благочестиво, дружелюбно, безупречно вежливо - так же, как и сама Гипатия. И так же, как она сама, про себя они называют его Лестером, потому что у Лестера нет имени, и Лестер существует отдельно от Уильяма - или, быть может, это Уильяма не существует вовсе. Когда-то многообразие его связей казалось Александре любопытным; когда-то обеды в его доме, в обществе его коллег, приятелей и их жен, казались ей связью с миром, которого она лишилась, взойдя на борт самолета, увезшего ее от всего, что она знала и помнила; когда-то она полагала его образцом надежности, порядочности и силы, непоколебимым оплотом спокойствия в бушующем море хаоса и ее собственной растерянности. Когда-то. Это было когда-то… но он подарил ей трость - и все рухнуло в бездну.
У Лестера много знакомых. Все они - стервятники. Гипатия помнит их взгляды; помнит улыбку, пристывшую к узким губам Лестера ржавым кинжальным росчерком - и далекие зарева пожарищ в его мертвых глазах. Помнит острое ощущение унижения и ужаса между своих лопаток; помнит ослепительную вспышку боли в ноге. Тремор в руках - как будто она уже стала пьяницей.
«Поздравляем миссис Лестер!» - шквал их голосов за мембраной ужаса в ее кружащейся голове. Их тонкие, насмешливые улыбки.
Два месяца назад, когда громкое дело с фальсификацией диагнозов, злоупотреблением должностными обязанностями и тысячами иных прегрешений прошлых хозяев судебно-психиатрического центра Кирби улеглось, Гипатии торжественно вручили должность главного врача, и Лестер в свойственной ему вычурной манере пригласил «их друзей» разделить торжество справедливости; поздравить ее с поражением. Тогда она этого еще не поняла. Не понимала до тех пор, пока он не попросил тишины и в гулком безвоздушном пространстве, сотканном из алчного любопытства, с невозмутимой улыбкой протянул Гипатии новую трость. Смешок. Кто-то рассмеялся?.. Этого она, к счастью, вспомнить не может.
«Вы - прекрасная жена, разве нет, Александра?..»
Кто это сказал? Возможно, сам Лестер.
Тост за ее глупость.
Она пила и смеялась вместе со всеми - над собой, над удачной шуткой своего мужа, над тем цирком, в который превратилась ее жизнь.

* * *

Итак, если в безумной геометрии смятенных человеческих будней отложить отрезок, отсчитывающий время от того момента, когда Александра Гипатия - «миссис Лестер» - впервые вошла в стены судебно-психиатрического центра Кирби, то нетрудно вычислить, что с тех пор, как она обзавелась новой должностью и новой тростью, прошло два месяца, и шесть - с тех пор, как она обзавелась новым мужем. Занятная математика катастроф. В первые месяцы после возвращения из Ирака, когда боль в ноге становилась невыносимой, а кошмары о взрывающихся гранатах, разрывающих ее плоть и превращающих смуглое лицо Джейка в кровавое месиво и осколки обгоревших костей, становились такими реалистичными, что она не могла закрыть глаза ни на минуту, Гипатия с маниакальной одержимостью собирала газетные вырезки, повествующие о пожарах, цунами и тайфунах - и, лишь перебирая их, успокаивалась. Она не верила в бога; не тогда и не теперь. Если и существовала на свете сила, в которую можно было бы верить, то ей не было дела до катастроф - больших или маленьких; ей не было дела до катастроф Гипатии, когда она потеряла первого мужа, и уж тем более - когда она по вечной своей наивности обрела второго. Люди умирали; жизнь продолжалась.
Стоя несколько месяцев назад под расписными сводами Базилики Святого Дмитрия и с тревожным чувством вслушиваясь в звуки молитвы, она вспоминала лицо отца, чьи неуловимые черты, свойственные всякой старости, видела в лицах его знакомых. Они верили в бога - и верили в то, что Александре Гипатии не следует быть Александрой Гипатией - нет, кем угодно, но только не Гипатией. Она не верила им; не в Салониках, не в Базилике Святого Дмитрия, не под пьяным солнцем родины своего далекого младенчества. Но в Кирби, под льдисто-серебряным, жалящим и холодным солнцем Нью-Йорка, слушая разглагольствования помощника и невольно вспоминая бессмысленные переливы псалмов, она была готова поверить и не в такое.
В восемь-сорок утра, со скупой грацией инвалида, тщательно скрывающего факт своей инвалидности, Александра выбирается из служебной машины и чеканным хромающим шагом движется по гравийной дорожке до дверей главного корпуса. Ее ждут. Под подчеркнуто жизнерадостное щебетание Роберта Барнетта - низкого лысоватого мужчины с отдышкой и слезящимися глазами - она входит в бронированные двери, солнце за ее спиной слабо вспыхивает, отражаясь от синевато-серых окон, дробясь и распадаясь на осколки, и отшатывается от зависших в тяжелом молчании стен; с лязгающим железным стуком Кирби схлопывается вокруг нее, как стоячая черная вода в гулком, бессветном провале подземных пещер - и сердце Гипатии невольно вздрагивает, совершая короткий кульбит за клеткой ребер.
Изнутри Кирби похож на выеденную временем раковину, причудливо искореженную замысловатыми шутками эволюции: его коридоры ветвятся, расходятся, уводят вдаль, теряются друг в друге, пересекаясь и путаясь между собой, словно нитки в клубке. Железобетонный каркас, сдерживающий и вмещающий в себе всю мрачную силу этого места, гулок и холоден, как первобытные пещеры; просторный светлый холл на мгновение кажется Александре почти цивилизованным, почти уютным - но как только лестеров помощник уводит ее дальше, первое облегчение рассеивается, запутавшись в строгой с виду геометрической паутине коридоров. Стук трости по серому кафельному полу, кое-где покрытому оставленными временем и людским равнодушием трещинами, каждый раз похож на выстрел - они идут дальше, и за ними незримым следом тянется бесконечная автоматная очередь, болезненно похожая на ту, к которой она прислушивалась много лет назад, прижимаясь к Джейку всем телом, каждой обожженной иракским солнцем конечностью.
- Уильям не говорил, когда вернется?.. - светским тоном спрашивает Гипатия в лифте. Пока что она еще не отдает себе отчета в тех эмоциях, которые испытывает, вслушиваясь в затихающие звуки этой фразы. Пока что она еще не способна понять, хочет ли, чтобы Лестер был дома, или предпочла бы не видеть его вовсе.
Случай с тростью забылся; забылось пронзительное унижение того вечера. В конце концов, Лестер безупречен в той степени, в которой Гипатия способна эту безупречность осознать. Ее не беспокоит гулкая тишина раздельных спален: нога и частые кошмары, милостиво перемежающиеся с бессонницей, не дают ей права желать человеческой близости - физической ли, сексуальной, все одно. Его частые командировки Гипатию не раздражают: она не тяготится одиночеством и не считает часы, проведенные в разлуке, как если бы полгода назад они с Лестом заключили странное соглашение о партнерских отношениях, в которых партнерства - больше, чем любви или даже дружбы. Если бы не тот случай - и если бы не Кирби… этот брак был бы идеален; безупречен так же, как сам Лестер.
Барнетт переминается с ноги на ногу, прежде чем двери лифта с легким скрежетанием разъезжаются в стороны; Гипатия копирует его жест, облегчая давление на ногу и привычно перенося весь свой вес на сжимающую трость руку. Плечо ноет, но это - едва ли малейший отголосок того, что ворочается в извитом пропастями шрамов бедре, откликаясь на сырость коридоров Кирби и ленивое приближение затяжной весны. 
- Полагаю… В середине недели? - он почти спрашивает. Гипатия вежливо улыбается. Предугадать капризы работы Лестера в великом и ужасном Офисе лишь немногим легче, чем следовать метеорологическому прогнозу.
- Идемте. Я познакомлю вас с заместителями и заведующими. Или сначала с кабинетом?.. Да, пожалуй, с кабинетом. Боюсь, это единственная существенная часть здания, если не считать холла и парочки коридоров, с которой я могу вас познакомить. Правила, понимаете…
- Понимаю, - ежась, откликается Александра.
Это место пропитано правилами - нарочитыми, плавающими на поверхности, как жирная мазутная пленка, правилами. Несколько охранников, со скучающими лицами прогуливающихся по коридорам - очевидно, далеким от помещений, где содержат пациентов - провожают ее равнодушными взглядами, даже не пытаясь изобразить любопытство, и кивают, когда она здоровается.
- Прошлое управление не пользовалось здесь успехом, - как бы между делом вставляет Барнетт. Гипатия машинально кивает, рассматривая безликую вереницу дверей, ведущих в чьи-то кабинеты, комнаты персонала и подсобные помещения. Вокруг не слишком оживленно - встречные, очевидно, узнают ее и здороваются чуть более приветливо: мимо с деловитостью красных муравьев проносится несколько медсестер и врачей, но, если не считать этого, Кирби кажется полусонным, замкнутым в пространстве, ограниченном далекими скрежещущими звуками и следами людских голосов. До того, как Гипатия познакомится с ним поближе, остается несколько часов.
- Этот ваш, - Барнетт показывает на дверь, клеймленную железной табличкой «главный врач», под которой все еще нет упоминания ее имени, и Гипатия, на мгновение содрогнувшись, берется за ручку.
Внутри кабинет похож на тот, что принадлежал заведующему психиатрическим отделением гарлемского госпиталя: он обезличен, словно выцветший обрывок газеты, резко пахнет хлоркой, неприветливо бьет в глаза белым светом электрических ламп и отбрасывает на пол сегментарные обрывки разбитого на клетки солнечного света - окно здесь, как и везде в Кирби, зарешечено.
- Я не планировала побег с десятого этажа собственной больницы, - постукивая тростью по накрытому вылинявшим казенным ковриком полу, говорит Гипатия. Она почти чувствует физическое сопротивление, с которым кабинет впускает ее, ощупывает ее, знакомится с ней. Это неприятно - хотя и не в той степени, в которой отвратительны коридоры.
- Что ж, - неловко замечает Барнетт, - Это больше тюрьма, чем больница. С правилами приходится мириться даже тем, кто сидит повыше.
Гипатия оглядывается.
- Я стала начальницей тюрьмы? - и скептически изгибает бровь.
- Не в прямом смысле. Здешние порядки несколько отличаются от тех, к которым вы, возможно, привыкли. Обычно врачам не приходится делить власть с людьми в форме.
- Я не имею ничего против разделения властей до тех пор, пока это защищает меня и моих подчиненных от… хм… иных сторон нашей работы, - она решительно втягивает носом запах дезинфицирующих растворов и моющих средств, маслянистой пленкой висящий в воздухе, и делает еще один шаг внутрь. Звук, с которым трость ударяется о ковер, на третий или четвертый раз кажется почти знакомым, и Александре кажется, что она сможет с этим смириться. Со всем этим. - Я права? Защищает? Мистер Барнетт?
Тот откашливается и закрывает за собой дверь.
- Что ж, об этом… за последний год в Кирби было около четырехсот случаев… эээ… столкновений с пациентами.
- Четырехсот? - Гипатия замирает, не донеся руки до дверцы прислоненного к стене стеллажа.
- Ну… полагаю… вернее, я вполне уверен, что вам не придется контактировать с пациентами слишком уж часто. И потом, охрана…
- Пожалуй, мне стоит сесть.

* * *

Четыреста нападений, Уильям? Четыреста? Ты действительно думаешь, что я смогла бы пережить хотя бы одно?


Рабочий компьютер, оставленный в кабинете прошлым хозяином и вычищенный до треска специалистами, в свое время перевернувшими все, что здесь было, вверх дном, дышит на ладан, но для того, чтобы отправить сообщение по электронной почте, большого жизнелюбия и не нужно. Гипатия заносит палец над кнопкой отправки, но не может заставить себя сделать ни движения; вчитывается написанное; глубоко вздыхает - и в конце концов стирает все до последнего слова. Она вернулась живой из Ирака. Разве Джейк бы одобрил, признайся она, что боится своих пациентов?..

11.03.15
09.34

Уильям.
Твой помощник был весьма полезен.
Ты возвращаешься на этой неделе?


Отправлено.

Александре Гипатии почти сорок, и нет ничего удивительного в том, что она не ладит с техникой - куда удивительнее то, что она не ладит даже и с самой собой. Кабинет пуст и неприветлив - между ними тоже, кажется, висит лишь напряженное равнодушие - и откуда-то снизу, принесенные вверх ветром вместе с блеклым солнечным светом, доносятся яростные крики.
В этот момент она и ловит себя на мысли о том, что неплохо было бы выпить.

+3

3

Уилл выходит в свет в тринадцать лет, собранный и печальный, как и полагается тому, кто потерял любимого отца. Уиллу неприятно давит чёрный галстук, кожа под белой накрахмаленной рубашкой чешется, а из глаз всё никак не начнут капать слёзы.
Уилл не любит лгать, но и честным его нельзя назвать. Уилл, на самом деле, никакой – ни живой, ни мёртвый, ни дышащий, ни задыхающийся.
Уилл сломанный, а потом – снова собранный. Только собранный криво, неумело, играючи, будто тот, кто сделал это, не знал конечной цели своей игры, пустил её на самотёк.
Уилл смотрит на пепельное лицо отца, на даже после смерти жёстко сжатые губы, и ему кажется, что ресницы его шевелятся. Он прикасается к щеке, чтобы проверить, и кожа оказывается сухой и холодной, мёртвой.
Уилл давит улыбку, потому что она прорывается сквозь маску пустоты, раскалывает её, посылает по белой керамике толстые трещины.
Джеро Лестер умер. Дже-р-р-р-о Лестер умер!

Да здравствует Уильям Джеронимо Лестер Третий, новый король и прима погорелого театра. Уилл оборачивается, чтобы увидеть толпу жеманных бабёнок в чёрном и суровых мужчин в костюмах, будто они все тут отмечают одно событие, а не провожают в последний путь тирана и самодура, который сдох в семьдесят три года от сердечного приступа.
Уильям познаёт мир лжи в тринадцать лет, когда изображает вселенскую печаль на лице, когда берёт младшую сестру за руку и отводит к матери. Странно, что Джулия Лестер, невысокая худенькая блондинка с глазами загнанной лани, находит в себе силы принимать чужое сочувствие, а не танцевать на столе от восторга. Её тонкие беспокойные пальцы перебирают чётки, но держится она хорошо.
- Мэри, маленькая, иди ко мне, – манит она дочь к себе, а Уилл остаётся в стороне, ощущая, как ломают кости грудной клетки серые глаза матери.
Она боится его. Слишком много местоимений.
Джулия видела в нём Джеро, в каждом движении, в каждом выражении лица – монстр пока спал, но рано или поздно он проснётся, зарычит и поглотит весь мир и пару галактик в придачу.
- Уильям, примите мои соболезнования, ваш отец был чудесным человеком, - грудной голос Софии Ломакс льётся трубным боем, и Уилл едва удерживает внутренности в себе. Это заставляет Софию улыбнуться, будто она знает какую-то огромную тайну.
- Благодарю, мадам. Нам всем будет его очень не хватать, – вежливо врёт он, склоняя голову, и ему кажется, что дьявольские рожки вот-вот прорежут его кожу.
Эта тайна связывает их двоих тесными узами на много лет вперёд.

Уиллу исполняется семнадцать, когда София Ломакс знакомит его с миром взрослых людей, впуская его в себя. Он не впечатлён, но благодарен, как всякий юнец, которому хочется стать взрослым поскорее. Они лежат на огромной кровати в её пентхаусе, и внутри гремит костьми весна, рождая всё новое и новое желание. Но уже тогда он понимает, что подобная страсть не влечёт его так, как интриги и манипулирование людьми – пока что его одноклассниками и учителями в школе Святого Петра.
В семнадцать лет он снова стоит у гроба – маленького гроба, обитого розовым бархатом и тёмно-алыми кружевами. Внутри Мэри Лестер, которой едва исполнилось одиннадцать лет. Бледная и покойная, она лежит, скромно сложив тонкие, как у матери, руки на плоской груди в белом платье. Джулия Лестер в больнице отходит от нервного срыва, плачет часами, сжавшись в маленький комочек на кровати. О дочери она не говорит. Уильям Лестер хоронит сестру, его лицо такое же пустое, как и четыре года назад, когда на этом же самом месте стоял гроб его отца.
Люди – те же и будто бы одеты они в те же костюмы и платья, что и раньше, и это кажется ему ироничным. Произнося речь в церкви, Уильям спокоен и сдержан, его маска прекрасно держится на лице – хищном, совсем взрослом, лишённым детской наивности и пухлости.
Мэри Лестер хоронят рядом с Джеронимо Лестером в семейной усыпальнице, а Уильям проводит очередную ночь рядом с любовницей.
В семнадцать он уже похож на почившего отца. Джулия была права.
Его первую жену зовут Фло, она старше на тринадцать лет, но это не смущает ни Уилла, ни саму Флоранс. Она не хочет детей, потому что у неё – родной мир моды и журнал «Подиум», а у него тяжёлая работа в государственном аппарате. Лестер метит на работу в ЦРУ, но это не так уж просто, даже с его образованием в одном из старейших вузов Лиги Плюща – Гарварде, а после – стажировки в «Шерман и Стерлинг» в течение почти трёх лет. Уильям Лестер хочет получить власть, но публичность его не волнует, в этом-то и проблема. Имеющий своеобразную внешность и тяжёлый характер, вкрадчивый тяжёлый голос, Уилл представляет собой далёкую от публичности личность. Он, скорее, устрашающий, нежели обаятельный, но они с Фло старательно работают над его имиджем. «Всё зависит от того, как ты себя представишь, мой дорогой», - манерно тянет Флоранс, крутя в пальцах изящный мундштук. И Лестер представляет себя, кроит себя под тот образ, который нужен.
Свою деятельность в ЦРУ он начинает  в разведывательном директорате. Получив юридическое образование и проведя несколько лет на военной службе, Уильям изменился, стал крепче, но утерял человеческие черты окончательно. Флоранс оказалась в прошлом, а на новые отношения Лестера просто не хватает. Со временем он движется по карьерной лестнице, жёстко и уверенно ломая любые препятствия, переходит работать в аппарат главного инспектора ЦРУ, занимая должность ближайшего советника и аналитика.

К тому моменту, как Уильям познакомился с Александрой, он преобразился до неузнаваемости. Ему исполнилось пятьдесят лет, пять лет назад он похоронил мать – единственное, что связывало Уилла с прошлым. На мир он смотрел, не пряча очаровательной улыбки, но глаза всегда оставались холодными, внимательными, а взгляд – цепким. Он называл себя «скромным инспектором», носил строгие костюмы, говорил мягким и спокойным голосом, никогда не срываясь на крик, сохраняя образ простого служащего.
Но у Лестера уже тогда были своим планы на доктора Гипатию, и если бы кто-то спросил, может быть, он не стал этого скрывать. Никогда речь не шла о любви, даже симпатия не стояла рядом, но Уильям понимал, что этот союз принесёт ему не просто пользу.
Александра Гипатия предстала перед ним умной и сильной женщиной, которой требовалась помощь, и которую впоследствии можно использовать в определённых целях. Образ, который Лестер слепил, используя свои связи, был встречен восторгом и уважением – и это была победа. Кроме того, за ней скрывалась тайна, о которой Уильям не стал бы даже думать в присутствии других людей.
В глубинных офисах ЦРУ работали люди, для которых считывать информацию с помощью мгновенного анализа данных, было постоянной деятельностью. Этим, кстати, занимался и сам Лестер.
Может быть, именно поэтому он всегда видел Александру насквозь?

Когда Уильям сделал ей предложение, он преследовал вполне понятную цель: Гипатия должна была принадлежать ему официально. Он уже знал, давно знал, как собирается организовать её досуг, чем займёт её мысли, какую роль она сыграет в его работе, и отказ, который прозвучал на первое предложение, не остановил Лестера. Он всегда шёл напролом, всегда добивался своей цели.
Пришлось поговорить с отцом Александры, мягко подвести его к мысли о том, что брак Лестера и Александры – невероятно удачная мысль. И убрать его, потому что впоследствии от него могли быть проблемы. «Сердечный приступ» - вполне себе уважаемая причина для смерти, разве не так?

К тому моменту власть Лестера почти неограниченна, он работает с разведывательным департаментом, занимает фактически место главного инспектора, а кроме того… ведёт не совсем законную деятельность, используя судебно-психиатричекий центр Кирби во вполне понятных целях, равно как и свою супругу. Между ними нет эмоционального тепла, между ними нет тепла вообще, их союз постепенно превращается в связь двух накрепко скрепленных законом людей.
Но Александра принадлежит Лестеру, потому что всё больше увязает в незаконной деятельности, подписывая документы своим именем. Конечно, пока что она не слишком понимает, что делает, не понимает, что её власть весьма иллюзорна, но Уильям забавляется, наблюдая за тем, как она хлопает ластами по поверхности, а мир идёт волнами, оставляя сколы по краям.
Со временем Лестер уничтожит её, и это будут ещё одни похороны, на которых его лицо будет полно равнодушия. «Мы последнее время были не слишком близки», - скажет он, провожая Александру в последний путь. Потому что у неё никого не осталось.

У Лестера мёртвые глаза и гладкая улыбка монстра, который пресытился жизнью, но продолжает рвать её когтями, потому что иначе не может.
Александра оказалась в его руках, поломанная жизнью и войной, и он играет с ней, закручивая вокруг её шеи всё новые шерстяные нити. Когда придёт время, она утонет, задохнётся…
Она сгорит, когда придёт время жечь костры. Уильям вручил ей трость – новую, великолепную трость, - и с этого всё началось.
«Вы прекрасная жена, Александра», - говорит Лесли Уолсен, правая рука Уильяма, и сам Лестер холодно улыбается. Какая пошлая ложь.
Он уезжает на следующее утро, чтобы пропасть на три недели, а когда возвращается, то скупо целует жену в щёку, потому что на них смотрят. Она не влечёт его, хотя многие назвали бы Александру Гипатию красивой женщиной. Но Уильям не любит сломанные игрушки, ему не нравится, когда его вещь искорёжена, покрыта трещинами, изуродована в той мере, в какой это сделано с его супругой. Поэтому они не спят вместе, а их единственный раз, через несколько дней после свадьбы, прост и холоден, словно Лестер ставил точку в недавно подписанном контракте.

Он сломает жену тем, что повесит ей на плечи Кирби. Со всеми его опасностями, жутковатыми пациентами и необходимостью принимать непосильную ответственность, делать выбор, от которого зависит чужая жизнь.
Всё, что услышит Александра, будет сплошной ложью – от «а» до «я», и со временем она запутается в этом, как муха в меду.
Будапешт встречает его прохладным ветром, полы пальто раздувает, а дождь накрапывает, но Фрэнк держит над Лестером большой – «семейный» - зонт, защищая от непогоды. Встреча с Иштваном Пастором прошла немного не так, как того хотел Уильям, но ещё забавнее будет пересечься с главой Ми8. Уильям терпеть не мог англичан – снобы с ограниченным кругозором, они всегда со скрипом шли навстречу.
После смерти короля Саудовской Аравии Абдалла, и восхождения Салмана, терактов в Париже и прогнозируемой войны в Йемене, ситуация в геополитике неприятно качнулась. Встречаясь с представителями власти различных государств, Лестер порой оставлял мысли о том, что дома его ждёт жена и их совместно нажитые проблемы.
Будучи аналитиком не только в ЦРУ, он имел настолько обширную деятельность, что мало кто знал, где кончаются его полномочия.
Может быть, Александра бы понимала его чуть больше, если бы знала.
Однако письмо жены застаёт его по дороге в аэропорт, и Уильям хмурится. Кажется, помощника придётся поменять. Но осторожно, не сразу. Этого не хватало.

11.03.15
09.43

Александра, добрый день.
Надеюсь, ты устроилась и довольна своим кабинетом?
Я вернусь через пять дней, у меня весьма насыщенная программа на ближайшие дни.

Уильям.


[NIC]William Lester[/NIC]
[STA]Нет жизни, смерти. Есть третье, мне поверьте.[/STA]
[AVA]http://s9.uploads.ru/nrJ8u.png[/AVA]
[SGN]http://sa.uploads.ru/tnb50.gif[/SGN]

Отредактировано Rocky Moon (06.05.2018 16:37:59)

+3


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » the circus of tears ‡флеш