http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/73007.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Медея

На Манхэттене: июль 2018 года.

Температура от +24°C до +35°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » вниз головой ‡флеш


вниз головой ‡флеш

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Мой маленький мир
Падает вниз головой.

http://sh.uploads.ru/2MWzf.png
Время и дата: январь 2011
Герои: Alexandra Hypatia & Nigel Hartmann
Бог знает, они - из тех людей, чей мир всегда повернут вниз головой.
Александра Гипатия полагает, что стоит на ногах твердо - как никогда до этого. Выстрелы и отчаяние боли - ее прошлое.
Найджел Хартманн по-прежнему живет в песочных часах, оборот которых готов поменяться с минуты на минуту. Выстрелы и отчаяние боли - его константа.
Им обоим нужна помощь. В куда большей мере, чем они готовы признать.

Мой крохотный мир
Тянет меня за собой
.

Отредактировано Alexandra Hypatia (17.05.2018 14:39:13)

+1

2

Syml — The War
Глубокая ночь. В квартире, окутанной мраком, терпеливо молчит тишина. Сложив худощавые руки на коленях, она ждёт у входной двери, сидя на старом скрипучем пуфике, предназначенном разве что для того, чтобы швырнуть на него ключи, бумажник или мокрое от снега пальто. Она смиренно опускает глаза к полу, наблюдая за тем, как медленно ползёт по тёмному ламинату полоска света из окна. Кто-то на дороге у дома делает медленный разворот, облизывая фарами кирпичную стену трёхэтажной постройки на Лютер-роуд. На высоких старых окнах гостиной устало колышутся светлые занавески, укрытые неприличным слоем пыли. Они скрывают за собой настоящий снежный апокалипсис, развернувшийся позавчера и продолжающийся до сих пор. Трескучим морозам на смену приходят ветра с залива, оглушительный вой которых частенько не даёт ньюйоркцам спать по ночам, и бесконечные снегопады, парализовавшие всю инфраструктуру города и погрузившие его в бесконечный трафик, не взирая на предупреждение властей не садится за руль личного транспорта и воспользоваться общественным. Снегоуборочные машины с тяжелыми цепями на колёсах без устали расчищают улицы и трассы. Но не успевают они добраться до шестьдесят девятой, как вынуждены снова разворачиваться и повторять только что проделанную зря работу. Обочины утопают в снежной каше, парки напоминают глухие белые пустыри с нелепо торчащими макушками кустов; устало жмутся друг к другу голуби на автобусных остановках, прячась под стеклянный карниз информационных вывесок. Небо висит тяжелым, густым свинцом прямо над дорогами и крышами домов, и пожирает вдобавок высотки города, скрывая их на четверть где-то наверху. Сейчас начало четвертого утра, в соседнем районе нет света, а этот – борется как может, но спустя тридцать минут сдаётся тоже. Улица вздрагивает, откашливается последними остатками электрификации и погружается в густой мрак. И от него начинают лаять собаки, кто-то гремит посудой, в окнах бликами мелькают белёсые экраны мобильных телефонов. Под квартирой Найджела ещё два этажа, и на первом начинает громыхать старый дизельный генератор, питая щуплую круглосуточную аптеку и супермаркет, расположившийся по соседству. Мерный гул подбирается к окнам второго этажа, карабкается по пожарной лестнице до третьего и без приглашения протискивается сквозь деревянные рамы зашторенного окна спальни. Крадётся по прикроватному коврику, забирается на постель с ногами и с каждым вдохом спящего селится в его голове. Ну а там, под действием беспокойного сна, трансформируется из мерного рокота с трещащей вибрацией деревянных перекрытий в оглушительный грохот двигателя с щёлкающим звуком вращающихся лопастей.

Что там за грохот опять? — Найджел поднимает голову и раздраженно хмуря лоб, озирается по сторонам. За пределами операционного палаточного блока слышится весьма нездоровая возня. Топот ног, звон переворачиваемых вёдер и агрессивные выкрики на местном диалекте. Ассистенты растеряно пожимают плечами, оглядываясь так, будто это поможет выяснить причину. В четырех-то глухих брезентовых стенах? Хартманн устало вытирает рукавом распашонки пот с красного лица и откладывает в сторону зажим с ватой, повисшей на его кончике кровавой соплёй. — Аарон, — кивает он худощавому африканцу, выгребающему в стерилизатор отработанные инструменты, — выгляни проверь там, что за дела?
Волонтёр в пёстрой футболке и белом жилете поверх послушно кивает и шустро выныривает из палатки, пуская внутрь через «чистый рукав» терпкий влажный воздух. — Дурдом, — продолжает устало бормотать Найджел, сосредоточенно скусывая костяную контрактуру с малой берцовой. На столе лежит женщина сорока с небольшим и испугано вращает пожелтевшими глазницами, нашаривая на потолке палатки не иначе, как святые письмена. Это первый в её жизни эпидуральный наркоз. И первый наркоз в принципе. — Как вы? — он вежливо интересуется у неё самочувствием и делает это на французском. Здесь почти все говорят либо на этом языке, либо неплохо трещат по-английски, что значительно упрощает дело. Исключением являются только расслоившиеся хати, которые признают только киньяруанда, и никакой другой язык. Она напряженно кивает и быстро лепечет бледными губами, что не чувствует ничего ниже лопаток. Найджел улыбается сквозь маску. — Это нормально. — Кивает ассистенту на капельницу, добавить успокоительного будет не лишним. Не проходит и ещё пяти минут, как у палатки слышится нарастающий быстрый бег. У самого её входа он резко обрывается на скрежет ботинок по щебенке. Хлопает дверь, взвизгивает молния, открывающая вход в операционный отсек и внутри показывается потная морда Аарона. Он едва может справиться с отдышкой и распухает мокрыми щеками, демонстрируя нездоровую синюшность языка. — Повстанцы! — Сделав три глубоких вдоха, он выплёвывает это слово с чувством самого настоящего страха. За его спиной разворачивается настоящая паника. Найджел пожимает плечами, пробегается взглядом по испуганному волонтёру и указывает пинцетом на место в углу тесной комнаты. — Сядь, отдышись и успокойся. — Он твёрдо уверен, что здесь, в операционной, отмеченной большим красным крестом, - как мишенью, право слово, - им ничего не угрожает. Действия ополчения Руанды дерзкие, жестокие и чаще остаются безнаказанными, но, надо отдать должное, черномазые революционеры редко вмешиваются в дела MSF и больше боятся присутствия коалиции в качестве охраны. А значит будут кататься на старых грузовиках вокруг охраняемой территории и демонстративно постреливать в воздух. Мы это уже за шесть лет проходили и ни раз. Но в этот раз всё происходит совсем иначе. Хартманн напрягает плечи, когда где-то за спиной, на территории, слышится оглушительный грохот, напоминающий ворота, выбитые из вне. Через несколько секунд с улицы чередой тянутся крики и даже детский плач. Ещё через несколько секунд трескучая очередь АКМа. Он торопится, откладывает в сторону инструменты и готовит жгут на случай, если придётся срочно убираться отсюда. Что-то или кто-то врезается в правый бок палатки, обрушивая стойку с чистыми инструментами на настил пола. Аарон кидается в сторону от рушащейся стойки буквально под ноги Хартманну. Палатка лениво заваливается на бок, поднимая густую белую пыль. Осыпая проклятиями всё вокруг, Найджел сдёргивает с себя стерильную распашонку и накидывает на ноги женщине, прикладывает палец к губам и таращит бледно-карие глаза – тихо. Но тихо не получается, потому что в тот же миг она начинает кричать. Над головами, прошивая плотный брезент палатки, со свистом проносятся пули. Одна с сочным чавканьем входит в голову кенийца и бросает его на пол. Найджел сгибается в спине, закрывая собой женщину на операционном столе от пыли и свиста злых пуль. Под операционный стол лезет второй африканец, закрывая голову руками. Через ровно десять секунд он увидит, как яркие кроссовки Найджела, в которые он сегодня обут и которые так нравятся местной детворе, вздрогнут, скосятся нелепо в носах, потому что стопы внутри них вдруг примутся опираться на внешние стороны, а потом начнут неуклюже расползаться в стороны в попытке удержать равновесие. С противным мокрым скрежетом по крови Аарона, прижатого щекой к полу и испускающего последний дух, ноги хирурга разъедутся в стороны. Со звоном упадёт поднос с инструментами, а следом за ним и сам оперирующий врач. Он будет хватать ртом воздух и сжимать ладонью шею прямо под затылком.

Свистящий вдох резко пробудившегося человека разгоняет тишину, как стаю мух. Найджел взлетает на кровати, подрываясь с мокрой подушки, облепленный влажной простынёй. Белое, как мел лицо в предрассветном мраке впивается осоловевшими глазами в пустую черноту спальни, выискивая в ней остатки только что ушедшего сна. К горлу, в острой нехватке воздуха, подступает неудержимая тошнота, как набегающая на берег волна. Он выпадает из койки на дрожащих ногах, обтирает себя ладонями, словно только что повалялся в конском навозе и, шатаясь на ослабевших конечностях, торопится к ванной комнате. И едва успевает до неё дойти. Толчком плеча вынося дверь, он находит взглядом сиротливо притулившийся толчок у стенки напротив, рывком откидывает обод унитаза и, провалившись головой в сантехнику, вздрагивает плечами в приступе пустой рвоты желтой, тягучей слюной. Позыв за позывом, пока всё, что притаилось в брюхе с давнего ужина, не выйдет наружу с холодным потом на пару. И это уже четвертый раз за месяц. Как только в голове прояснится, Найджел всерьёз задумается о том, что со всем этим нужно что-то делать. Новость о командировке в Ливию ещё полтора месяца назад казалась прекрасной. После долгой отсидки в больничных сводах и тяжелой реабилитации там же, Хартманн не надеялся снова взяться на работу. А если и надеялся, то нескоро. Дела случились раньше ожидаемого и это не могло не радовать человека, привыкшего быть в разъездах и работе. Он согласился без раздумий. Но радость длилась недолго. Сперва она сменилась лёгкой тревогой, мешающей спокойно засыпать по ночам. Потом трансформировалась в настоящее чувство страха, которое успело атрофироваться за все эти годы напряженной работы. Но если бы дело было только в нём. Непреодолимой ступенькой следом стало метро. Спускаясь под землю Хартманн испытывал настоящее физическое фиаско. Головокружение сменялось глухой тошнотой, потливостью, чувством тревоги и нехватки воздуха. Но если с этим справиться удавалось почти виртуозно, то с громкими звуками, которыми был наполнен Нью-Йорк было практически невозможно. Хлопки труб чадящих старых Плимутов, взрывающаяся пиротехника, громкие выкрики – всё это заставляло его озираться словно затравленного. А как прикажете работать со всем этим? Позже добавились ночные пробуждения. Как это. И каждый раз один и тот же сон ездил по усталым мозгам с особым изощрённым чувством удовольствия. И, казалось бы, следовало привыкнуть к той картинке, которую переживаешь снова и снова. Но не тут-то было. Каждый раз был, как первый. И с этим Найджел не справлялся.
Распахнув окно, он вываливается наружу, подставляя голые плечи крупным хлопьям снега. Несколько минут стоит с опущенной головой, набирая в лёгкие всё новые и новые порции воздуха. Находит на подоконнике сигареты и, продышавшись, закуривает, а потом сгребает жменью свежего снега с карниза и прижимает к шее, морщась от холода. И стоит так до тех пор, пока от морозной свежести каждый мускул не принимается колотить. С этим чувством замёрзшей бодрости отступает и тошнота, и боль и всё сопутствующее. Но чтобы это случилось, ему требуется не меньше часа. А потом, на ватных ногах, он уходит обратно в кровать и падая без сил, проваливается в сон без картинок из прошлого. [float=right]http://s9.uploads.ru/Pu1pV.gif[/float] В шестом часу, а это приблизительно через час, он просыпается совершенно разбитым и, с трудом разомкнув глаза, ещё по долгу изучает взглядом стенку напротив и слушает звон в ушах. После ранения жизнь значительно осложнилась, но даже это не останавливало человека, привыкшего терпеть и выживать. Утром всё произошедшее ночью уже не кажется таким ужасным. «Ну и что, ну и пережили» - думает Хартманн, волоча ноги в душ. Через час он уже пьёт кофе и толкается в пробке. Вопреки наставлениям мэрии, он садится за руль своей машины, пренебрегая услугами метро по вышеизложенной причине. В клинике он не собран, бледен и растерян. И это далеко не первый раз, когда старший хирург выглядит так, словно по нему проехался поезд. По этой причине Уэкснер вызывает его в кабинет через сорок минут после обхода и по долгу смотрит на заострившийся профиль Хартманна с нескрываемым сочувствием, пока тот остервенело выхлёстывает из кружки горячий кофе.
— Может тебе в отпуск, Ян?
— Я просидел в отпуске почти полтора года.
— Это был не отпуск, возьми вон, печенье.
Хватит с меня отпусков, — огрызается Найджел, встречая в глазах Фредерика неприкрытое удивление. Чтобы увидеть, как бесится Хартманн, надо очень дорого заплатить. Но чёртова бессонница с эпизодическими приступами рвоты и хорорра кого угодно из колеи выбьет, верно?
— Так, — Уэкснер поджимает губы, напряженно щурится и, хлопнув морщинистыми ладонями по подлокотникам кресла, встаёт из-за стола. — Хочешь ты этого или нет, Ян, но ты сделаешь то, что я скажу. А пока не сделаешь работать не будешь.
Хартманн отвечает глазами: «что?!»
Фредерик шаркающей походкой пересекает просторный кабинет, достаёт из вещевого шкафа портфель, аккуратно расстёгивает пряжку и достаёт бумажник. — Тебе надо показаться врачу.
Я и сам врач. — Скупо парирует Найджел.
— Не к этому врачу, — терпеливо добавляет заведующий и вытаскивает из бумажника визитку. Чтобы у Яна не вскипело, как следует, он медленно подходит к столу, за которым сидит хирург и дрыгает коленом, и кладёт перед ним визитную карточку скромного оформления. Без вычурных гербов и броских цветов. Белое на чёрном, аккуратный логотип, очень странная иностранная фамилия. — К этому врачу, скажешь, что от меня, — акцентирует Уэкснер и стучит пальцем по спрятанному в строчках слову «психиатр». Вопреки его ожиданиям, Найджел не берётся за возражения, манипулируя скользкими фразами вроде «я здоров» или «вы считаете меня психом». Он молча забирает карточку, трёт рубец на шее пальцами и смиренно согласившись позвонить, уходит из кабинета. Через час Фредерик выгоняет его со смены, потому что в таком состоянии работать в стенах престижного медицинского учреждения категорически воспрещается. Найджел спит четыре часа дома в своей постели, но подкидывается с неё в шестом часу от громкого хлопка окна на кухне. Сквозняк. Сердце рвётся к глотке, а потом падает куда-то в кишки и там тихо себе продолжает стучать. Закурив сигарету, он бредёт на кухню, шаркая неудобными тапками, садится за столом и по долгу вертит в руках визитку до тех пор, пока не решается позвонить. На той стороне телефонного провода его приветствуют вежливо и не без привычного таким клиникам официоза. Он с трудом выговаривает фамилию, - и почему она даётся ему так сложно, - и гуляет желваками от нетерпения. Его записывают на понедельник. Одиннадцать тридцать утра. Оперативно, с учетом, что сегодня четверг. И только потому, что Найджел сипло бормочет «я от Уэкснера». «Не забудьте удостоверение личности и медицинскую карту» - летит ему вслед вежливо до слащавого привкуса во рту. До понедельника Найджел четыре раза изменит своё решение, но в назначенный час в клинику всё же явится.

Отредактировано Nigel Hartmann (19.04.2018 21:16:36)

+2

3

Дорога, ведущая Гипатию закоулками снов, прерывиста: словно рваная пунктирная линия, она петляет между кошмарами и мирными иллюзиями, изгибается змеистой лентой и заворачивается в петлю, раз за разом повторяя один и тот же путь от засыпания до пробуждения - но и этот каждодневный спуск в Аид приятнее бессонницы. Часы, проведенные без сна, временами кажутся ей запертыми в странном нефизическом пространстве, наполненном неделимым безвременьем - она тонет в нем и в его часах как в густой болотной воде, черной, гнилой и недвижимой. Мгновения ночи, бессонные и бездыханные, соединенные с реальностью одним только неумолчным тиканьем часов и гулом мегаполиса за рассохшимися ставнями окон, облепливают Александру, как могильные мухи, и их прикосновения невыносимы, почти болезненны. Все дело в ноге, она-то уж знает. Кошмары не пугают ее - она привыкла просыпаться в холодном поту, на разворошенных, влажных простынях, прислушиваясь к оглушительному молчанию пустой квартиры, такому далекому от грохота взрывающихся гранат и криков в своей голове, что временами ей кажется, будто бы даже стук сердца становится оглушительным, похожим на выстрелы, на автоматную очередь. Нереальность прерывистых, обрывочных снов, пахнущих кровью и порохом, жестока, но и с ней можно смириться; боль же невыносима.
Гипатия слаба. Она повторяет себе это каждый раз, когда круг, который ее онемевшие ноги прокладывают в узком, как клетка, пространстве спальни, выходит на новый виток: один, второй, третий - Александра проходит их один за другим, сбиваясь со счета на первом же десятке, сжимая зубы от боли и раз за разом твердя себе, что слаба. И что это - благо.
За окном спальни в непрозрачных инистых облаках клубится нежданная январская буря: зима в этом году холодная и снежная, и ночи ее темны и бушуют яростным ветром. Холод неумолимо пробирается в квартиру, несмотря на то, что коммунальные службы во всю налегают на отопление, и трубы полыхают жаром. Он поднимается от половиц, лоскутами скользит от окон, валится с потолка и скребется в дверь - и, откликаясь на его зов, приходит боль, сначала всего лишь тревожная, и только к середине ночи оборачивающаяся нескончаемой колючей лентой. Нагретый воздух кажется Гипатии ледяным; собственное бедро - обжигающе горячим, как раскаленная докрасна головня, вот-вот готовая треснуть. Она бы хотела этого: хотела, чтобы что-то внутри этого проклятого поврежденного механизма остановилось - теперь уже навсегда - и чтобы мертвая кожа разошлась, как годы назад, лопнула, как кожура на гнилом томате; и чтобы вся та неизбывная боль, что гноем скопилась в выеденных его полостях, вытекла из этого разрыва, не оставив внутри ни капли. Это было бы благом, даже если бы она больше не смогла ходить; даже если бы она умерла.
Каждый шаг отдается вспышками боли, охватывающими всю левую половину ее тела от макушки до самых пят: делая очередной шаг, Гипатия почти чувствует, как ее лицо, тоже наполовину онемевшее, искажает гримаса неконтролируемых спазмов, похожая на ту, что возникает при инсульте. Больше - ничего. Плечо ноет в такт движениям трости, раз за разом ударяющей по полу в монотонном, отчаянном ритме; на часах два-сорок ночи. Или утра?.. За окном - только резкие белесые вспышки и вой ветра в водостоке. За минувший час Александра выпила вдвое больше рекомендованной суточной дозы болеутоляющих - но боль не ушла, не стала тише ни на октаву; пожар, охватывающий ее красными всполохами, пылает лишь ярче, освещает собой всю ночь, весь Манхэттен, весь Нью-Йорк - целый мир тонет в его зареве, все люди, все, что было, и чего никогда не случалось: все сгорает, все плавится, превращается в прах на костре святой инквизиции. Эта агония бесконечна. До утра еще больше трех часов.
Кто-то стучит по батареям; этот звук почему-то отзывается вибрацией в бедре - и в следующую секунду все тело Гипатии скрючивает спазмом. Она останавливается, переводит дыхание - звон прекращается, сквозь тонкие перегородки жилого массива откуда-то снизу до ее обостренного слуха доносится приглушенная сонная ругань; минута, другая - и тишина вновь заделывает проделанные человеком бреши. Вины нет. Нет ни стыда, ни смущения - есть только боль, только обжигающая пульсация в мышцах левого бедра. И еще - головокружение. Оглядевшись, будто впервые, Гипатия замечает, что стены кружатся, подступают все ближе, огибают ее, как стая гиен - и тут же отступают, отпрыгивают в разные стороны, нагло зияют черными провалами углов и белым гнездом тщательной заправленной с прошлого утра кровати. Вцепившись в трость, она идет на кухню (звон и ругань возобновляются вместе со стуком по полу), включает свет, на мгновение зажмуриваясь от слепящего огня белых электрических ламп, и зажигает газовую конфорку. Когда сотрясаемые крупной дрожью руки ставят почерневшую от частого использования турку на огонь, Гипатия наконец чувствует, что головокружение отступает, и заставляет себя сесть на стул. Пламя, пожирающее всю левую сторону ее тела, перекидывается дальше, как только нога сгибается, и шрамы, скрытые под тканью халата, натягиваются и собираются складками. Синий огонек, придавленный черным днищем турки, тихо гудит; выжженные болью рецепторы постепенно немеют, отмирают один за другим, как союзная армия, не пережившая столкновения с вражеской - но это не облегчение, нет, всего лишь иная сторона агонии.
Собравшись с духом и стиснув губы так плотно, что очертания рта превратились в размытую тонкую нить, алую в пепельной серости изможденного лица, Александра откидывает полы халата, разметывая их вокруг ноги - уродливой, словно обглоданная собаками кость; напряженно смотрит на бедро: кожа кажется слегка воспаленной, но когда было иначе, в конце-то концов?.. Искривленные в судороге пальцы на левой ноге подрагивают, поджимаются в неконтролируемом спастическом движении, словно кто-то пропустил сквозь ее тело разряд тока, и, заметив это и задохнувшись в чем-то, странно похожем на отчаяние, Гипатия закрывает глаза и машинально прикрывается, скрывая полыхающий в жидком пламене геенны груз мертвого мяса от пустоты собственной квартиры. Зима болезненна; холод невыносим.
Где-то за периферией окутавшей Александру темноты шипит, выплескиваясь из турки, кофе, и по кухне плывет горький запах гари и кофейных зерен - по-летнему густой и по-зимнему отчаянный, как бессменная бессонница всех этих дней.

* * *

День Александры в Гарлемском госпитале начинается в девять утра - и это на несколько часов позже, чем она хотела бы. Гипатия любит работу, потому что в ней нет ни следа от ее собственной жизни: нет мыслей о прошлом и будущем, нет загадок, кружащихся в бессонной тишине одиночества, - есть только другие люди и бесконечный сонм их проблем; только неизученные просторы тревожимого болью человеческого разума и нехоженые тропы души. Она приходит в больницу в начале восьмого, до отвращения пунктуальная и собранная, несмотря на болезненную красноту, зверем свернувшуюся в углах глаз: здоровается с коллегами и немногими знакомыми пациентами, целеустремленно хромает в сторону психиатрического отделения, заново просматривает сегодняшнюю запись. Каждый шаг - бросок по минному полю в полном боевом обмундировании; огненные вспышки, слепящими гроздьями ложащиеся на изувеченную плоть, обжигают воспаленные бессонной ночью глаза, но Гипатия идет, и голова ее неестественно вздернута, а напряженное выражение, кривящее тонкие губы, почти высокомерно - как если бы не было никакой бессонной ночи, и не было утренней дороги от дома до больницы по занесенным снегом нью-йоркским улицам. Намертво схваченные ледяными челюстями зимы дороги обрушены в коллапс; метро запружено хаотичными волнами людских масс, но ревущая какофония жизни не утихает, не становится мягче или приглушеннее, и Александра пропадает в ней, как муха, угодившая в янтарь; как уродливый безликий человечек, стоящий под пластмассовыми хлопьями снега внутри стеклянного шарика.
Она упала. Конечно же, она упала - выходя из дома, Александра ожидала этого, как ожидала в первую зиму, со злостью опираясь на руку отца, чтобы не угодить тростью в припорошенные рыхлым снегом обледенелые прогалины, и как ожидала во все последующие, когда не могла и не смела более опереться ни на чью руку. Скользкие ступени, острыми выступами раскинувшиеся под главным входом больницы, влажно поблескивают очищенными от снега боками; летом Гипатия едва ли замечает их - подъем недолог и, уж конечно, не слишком мучителен, но зимой… прорезиненный наконечник трости, облепленный рыхлым снегом, устойчив настолько же, насколько устойчива ее левая нога, но вместе они кажутся почти рабочим механизмом - до тех пор, пока под ними не возникают скользкие серые камни, и пока трость не вздрагивает в окостеневшей вокруг рукоятки руке и не выворачивается из-под пальцев, как юркая черная лента; и пока нога не вспыхивает притупившейся за ночь болью, и не подводит тело - и тело это не заваливается вбок, как корабль, брошенный на острые льдины. Все происходит за доли секунды: мучительно короткое, убийственно бесконечное мгновение беспомощности, за которое верх и низ меняются местами, и Гипатия со всей доступной ей решительностью подставляет уцелевший бок острой земле и влажным ступеням. Это почти не больно: левая нога сгибается, отклоняется ровно настолько, насколько позволяет натянутая барабаном кожа, и тут же принимает прежнее положение; земля врезается в плечо, коротко кусает висок, проходится упругой злой волной по всему боку. На несколько секунд Александра позволяет себе потеряться: знания о сторонах света, о географической протяженности людских городов и о налаженной инфраструктуре Нью-Йорка наталкиваются друг на друга, разлетаются в стороны, звеня, как мраморные шарики, и в следующий миг, через секунду после того, как что-то в ее голове щелкает, заново собирая растрескавшуюся мозаику мыслей в слитный поток, верх и низ вновь занимают отведенное им положение.
Ей помогают встать; кто-то вкладывает в скрюченные пальцы отлетевшую в сторону трость, кто-то - доводит до дверей клиники, осторожно вталкивает ее в густую, пахнущую лекарствами и чистящими средствами теплоту. Что-то говорят. Что?.. Намертво сцепив зубы, Гипатия бормочет в размытую вуаль незнакомых лиц скупую благодарность, заново сжимает трость, бьет наконечником по полу, как бы на пробу, только чтобы убедиться, что больше она не подведет - и лишь когда заставляет себя поднять голову и расправить ноющие плечи, замечает, что мир снова обрел четкость. А боль, вгрызающаяся в ногу - новые грани.
День Александры в Гарлемском госпитале начинается в девять утра - и это на несколько часов позже, чем она хотела бы.

* * *

Работа в психиатрическом отделении многопрофильной больницы совсем не похожа на то, какой была работа в Ираке, но это, как полагает Гипатия, - тоже благо. Чаще всего она следит за работой и обучением двух прикрепленных к ней резидентов из Колумбийского, и это невольно возвращает ее в те времена, когда она сама была студенткой - ребенком, висящим над пропастью между фатальностью своего первого взрослого выбора и мирной жизнью. Ее пациенты в основном проходят лечение, связанное с психиатрией лишь косвенно. Утром Гипатия встречается с Сарой и последствиями ее депрессивного психоза: у девочки огромные глаза и рассеянный взгляд, и тонкие пальцы ее покрыты кровавымими корками - после того, как она попыталась покончить с собой, прошла неделя, но она все еще продолжает отрывать от них по кусочку, даже когда приходит Александра, и ее строгий, спокойный взгляд впивается в молчаливо окаменевшее лицо пациентки. Сара полагает, что сложная синтаксическая конструкция ее жизни наконец окончилась точкой; Гипатия полагает, что лечение и посильная помощь способны заставить ее написать еще несколько слов. Есть иссушенная нервной анорексией Эйби, которую Александра постепенно передает заботам одного из двух своих резидентов; есть Алан и его обсессивно-компульсивное расстройство - сегодня его вырвало на пол прямо во время сеанса, и теперь в приемном кабинете, который она попеременно делит с двумя своими коллегами и их студентами, едко пахнет чистящими средствами и подспудно, где-то на границе понимания, - рвотой.
Когда время приближается к одиннадцати часам, и боль в ноге превращается в пульсирующую секундную стрелку, неумолимо отсчитывающую бесконечные мгновения дня, медсестра, неловко кашлянув - она, как и другие, находит Гипатию чересчур чопорной и строгой для живого человека - напоминает, что в половине двенадцатого у нее новый пациент. И, помолчав, добавляет - от Уэкснера. Гипатия хмурится: она привыкла к тому, что большинство пациентов поступает к ней стихийно, зачастую не имея ни возможности, ни желания выбрать из имеющихся в клинике врачей женщину со странной фамилией. Большинство - но не все. Три раза в неделю: два - в клинике, и один - в стенах съемного офиса, за который она платит из чистого альтруизма, к ней приходит комиссованный из Ирака капитан с простреленным плечом и разваливающейся в русле мирного города жизнью; до него было еще трое: два - от старых знакомых, один - от ее прошлого лечащего врача. Некоторые верили, что она, однажды склеившая собственную жизнь, сможет провернуть этот трюк с другими, как фокусник, легкой рукой соединяющий две половинки волшебного ящика и предлагающий распиленной ассистентке продемонстрировать зрителю, что она снова цела и невредима. Вздор. Это никогда не было просто. Не с собой. Не с другими. Она заставляет себя улыбнуться - скупо, одними губами повторяя полузабытый мимический маршрут, - и пробормотать что-то про свободный кабинет.
Половина двенадцатого утра застает Александру замедленным, туманящим разум действием анальгетиков, липкой сонливостью и тупой болью во всем теле; и еще - человеком «от Уэкснера». Человеком, которому она с выработанным многолетними тренировками профессионализмом улыбается и говорит:
- Добрый день. Мое имя Александра Гипатия. Полагаю, меня вам порекомендовал Фредерик?

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » вниз головой ‡флеш