http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/55158.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Марсель

На Манхэттене: август 2018 года.

Температура от +20°C до +31°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » See me bare my teeth for you; who are you? ‡флэш


See me bare my teeth for you; who are you? ‡флэш

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Let me look at the sun, and once I hear them clearly, say:
"Who, who are you really?"

http://s3.uploads.ru/CQ4V7.png

Андромеда и Доминик,
вынужденные встречаться друг с другом
изо дня в день не по своей воле,
запертые в клетке техасских пейзажей
и своих мыслей,
весной 2017 года.
Кто же они, на самом деле?

+2

2

«Из тысячи дорог я выбираю ту, что пролегает через сердце страны – как можно дольше по времени, как можно дальше от береговой линии; видов заходящего в океан солнца и белых песков я не вынесу. Несу…Не вынесу!
Отчего же мне так тяжело, Господи?!..
»
Руки крепкой хваткой держаться за разгоряченный руль, будто бы через мгновение вырвет его с корнем. Отчаянье в ее глазах легко спутать с яростью; возможно, Андромеда сейчас одержима обеими из этих чувств, потому-то и вжимает педаль газа до предела и без тени страха смотрит на то, как разметка на дороге превращается в размытое желтое пятно. Она не видит ни ограничительных знаков, ни камер – ничего, что могло бы сдержать ее в этот раз; в прошлый, если память ей не изменяет, скоростной режим все-таки приходилось соблюдать, дабы не попасться в лапы тех, кто призван охранять покой граждан. Андромеда больше им не верила – никому из власть имущих и приближенных к оным. Не верила и не боялась – в прошлый раз ей казалось, что на нее объявлена охота за причинение тяжелого морального вреда далеко не последнему человеку в правоохранительной структуре штата Нью-Йорк, но ощущение было ложным, рожденным ее воспаленным сознанием и кошмарами, которые мучили ее в супружеской постели несколько месяцев к ряду. В этот же она точно знала, что за ней охотится, и кое-что страшнее, чем разгневанный агент бюро – чудовище, созданное не сознанием, а ее разумом и руками. И с ним она также некогда делила свою вторую подушку и свое тело – перешла черту, которая очерчена красным для любого уважающего себя специалиста.
У Андромеды Иверсен, кажется, не осталось к себе ни капли уважения.
Только гнев и страх.
Весь мир сузился до бесконечной ленты дороги перед глазами – кажется, она едет уже вторые сутки без сна, неведомо откуда черпая силы на то, чтобы не закрывать глаза. Или это груз вины давит на плечи, заставляя бороться с усталостью и выжимать до последнего из взятого в спешке в прокат старого форда? У Меды не было четкого плана действия – в прошлый раз, еще когда она носила фамилию «Миллер», она спланировала свой побег до мелочей, до минут и секунд, с дотошностью, которой позавидовал бы любой из ее коллег. С уверенностью и бесстрашием, котором бы восхитился даже ее бывший муж, считающий, что любого человека можно сломать, правильно рассчитав место и силу удара по болевой точке.
«Ты только погляди, Адам – мир бьет меня наотмашь, ломает мне колени и локти, но я все равно встаю, падаю и встаю снова. Ты, наверное, удивишься и спросишь, «откуда в тебе такая сила?», и тогда я рассмеюсь и покажу на человека, который приложил руку к созданию того, чем я сейчас являюсь. Я покажу на тебя.
Я – отражение твоих грехов.
»
В этот раз все было по-другому – собираться приходилось в спешке, потому что ощущение, будто бы никакие решетки не смогут сдержать разгневанного астронавта, навечно потерявшего контроль над своим разумом и телом; если тому удастся выбраться, то первым делом он отправится по врезавшемуся в память пульсирующей болью адресу. У Андромеды было не больше часа, чтобы обезопасить себя от подобной случайной встречи, потому что она могла оказаться для нее последней. И сейчас больше всего на свете этой женщине, этой педантичной, вечно собранной и твердо стоящей на ногах женщине, хотелось всего одну вещь – жить. Отчаянно и горячо, настолько, что глаза не смыкаются от адреналина в крови, а мысли в голове поутихли, оставив пульсирующую в висках мантру – «куда угодно, лишь бы подальше». Андромеда не до конца отдавала себе отчет в том, зачем сворачивает с той или иной дороги, ее вела память. Память о тех местах, где можно было найти если не покой, то безопасность, пусть и не навсегда – на какое-то время.
Впрочем, как и несколько лет назад, «пара недель» превратились в месяц, а тот – в три, и Андромеда поймала себя на мысли о том, что если и уезжать отсюда, то только назад, в Копенгаген. А это значило бы, что она готова поднять белый флаг в войне с собственной семьей и, смиренно склонив голову, появиться на пороге отчего дома со словами: «Вы были правы, когда говорили, что у меня ничего не выйдет». Что было далеко от реальности – в какие бы ямы не закидывала ее жизнь, Иверсен выбиралась: царапалась и карабкалась, ломала ногти, кусала до крови губы, но выбиралась. Одному лишь Господу Богу известно, откуда в этой датчанке столько упорства, при внешней хрупкости и обманчивой пассивности; и способности быстро восстанавливать свои ресурсы – ей потребовалось чуть больше двух недель, чтобы снова сесть за ноутбук, связаться со старыми знакомыми-коллегами, найти помещение для кабинета, обустроить его и начать работать. Один-два клиента в неделю, простейшие запросы, но это уже был успех – вместе с положительной динамикой пациентов, будто бы выздоравливала сама Иверсен, и отпечаток мужских пальцев на ее шеи сошел на нет, а перед глазами по пробуждению, наконец, перестало возникать искаженное гримасой ярости и боли лицо Гранта; его образ медленно тускнел, чтобы в один день, наконец, уйти в глубины воспоминаний.
«Удивительно, но ты мне давно уже не снишься», - не без толики облегчения подметила про себя Меда, как-то рассматривая выпавшую под ноги фотографию, спрятанную между книжных страниц. На снимке были они с Трэвисом во время их отдыха в Калифорнии – солнце било в объектив, закрывая почти что полностью счастливые лица. Казалось, будто бы это могло случиться с кем угодно, но не с ними. Не с Андромедой. Призраки, стоящие невидимым дозором за ее плечами, не оставляют ей никакого шанса на счастье.
Не иронично ли, что свой успех она построила на чужой печали?..
К Андромеде Иверсен редко обращались с позитивными запросами; несмотря на повальную моду на «сопровождение беременности» и «подготовке к родам со специалистом», женщин, готовящихся стать матерью в ее кабинете не бывало, а вот детей-подростков в предсуицидальном состоянии, параноиков и тех, кто слишком глубоко подсел на антидепрессанты – не счесть. Безусловно, работа со сложными клиентами приносила ей чувство самоудовлетворения, но дорогой ценой неважного самочувствия – к концу мая Меда поступилась собственным принципом, и стерла границы между работой и отдыхом, слишком глубоко включившись в процесс терапии. Как следствие – вернувшиеся мигрени, плохой сон, постоянная тошнота и головокружение. Последнее, кстати, усилилось после одного странного звонка, переросшего затем в личную встречу.
Майкл Грин. Он представился так, будто во всей стране не было человека, который бы его не знал, и тот факт, что на лице госпожи Иверсен не читалось никакого восторга, его возмутил.
- Присаживайтесь, - Меда указала на кресло рядом со своим столом, решив, что так будет проще дистанцироваться и хоть как-то укрыться от душащего эго новоприбывшего клиента.
- Вы здесь недавно? – осматриваясь вокруг и подмечая идеальный порядок, спросил Майкл, интонацией своей демонстрируя недоверие. Такие люди, как он, зададут тысячу вопросов, прежде чем перейти к делу. Андромеда сложила перед собой ладони в замок и, сомкнув губы в подобие учтивой улыбки, кивнула головой. Пусть болтает, сколько ему будет нужно. Слушать она умеет; что, учитывая стоимость одного часа ее консультации, было совсем неудивительно.
- Я слышал, что Вы практиковали в Нью-Йорке. Что заставило Вас переехать в Хьюстон? – мистер Грин вопросительно вскидывает бровь, - Конкуренция? – бросает в лицо Иверсен провокационный вопрос, словно перчатку. Она парирует без тени неуверенности, мягко отвечая:
- Погода. Захотелось, знаете ли, больше солнца.
- Мне казалось, что датчане не очень-то и любят солнце, - продолжает сыпать колкостями мужчина, невзначай проводя пальцем по столу, пытаясь найти пыль – как повод для упрека. Но Андромеда Иверсен – безупречный специалист. И ее рабочее пространство – тоже.
- Достаточно распространенное мнение, - отвечает Меда, подчеркивая слово «распространённое» - как показатель того, что сидящий перед ней мужчина ничуть не оригинален. Он склонен считать по-другому, поэтому лишь недовольно хмыкнул и потянулся во внутренний карман пиджака за чековой книжкой. Заполнять бланк Майкл, впрочем, не торопился.
- Я хочу предложить Вам работу, мисс Иверсен, - чуть нахмурившись, продолжает он.
- Но у меня уже, как видите, есть работа, - женщина обводит жестом пространство в подтверждение сказанного.
- Я настаиваю, - он улыбается холодно и колко, а в темных-темных глазах плещется через край недовольство; не того ожидал мистер Грин от этой встречи, не того. Видя отсутствие заинтересованности на лице Иверсен, добавляет, буквально переступая через самого себя, - Прошу Вас, - его кадык нервно дергается, и слово «пожалуйста» проглатывается. Но Андромеде достаточно и самой просьбы.
- И что же Вас беспокоит, мистер Грин? – отклоняясь на спинку стула, спрашивает Меда, подмечая едва заметные глазу изменения на лице мужчины.
- Мой сын.

«Мисс Иверсен,
Я крайне рад, что мы смогли найти компромиссное решение в моей непростой ситуации. Надеюсь, что наше сотрудничество будет плодотворным – не буду давить по поводу сроков с порога, но спешу напомнить, что времени у нас не так много, как хотелось бы. Предлагаю приступить уже с послезавтра – я передам Доминику всю необходимую информацию и Ваши контакты.
Прошу держать меня в курсе всего происходящего на Ваших сеансах – Вы же помните, что это слишком деликатный вопрос, чтобы я оставался в стороне. Думаю, что приложенный к данному письму чек решит все вопросы о морали, нравственности и врачебной тайне - Гиппократ, как мы с Вами помним, давно почил. Вспоминайте об этом каждый раз, когда мы будем с Вами созваниваться после ухода моего сына из вашего кабинета.

С уважением, М.Грин.»

На мелованном листе бумаги с подписью и именной печатью.

Андромеда перечитала все написанное в восьмой раз, прежде чем смять письмо в руке и выбросить его в корзину, естественно, от волнения и возмущения, не попав – комок отлетел в сторону, вне зоны видимости, но женщину меньше всего на свете сейчас волновал мусор, оказавшийся не на своем месте. Куда больше ее волновало пустое кресло напротив, в котором через десять минут будет сидеть некий Доминик Грин.
«Рискну признаться – мне страсть как интересно взглянуть в твои глаза, мистер Грин, чтобы узнать, что же ты из себя представляешь.»
Действительно: что?

Майкл Грин и его нахальная улыбка

http://s9.uploads.ru/yPSm3.gif http://s3.uploads.ru/hoCQV.gif
http://sh.uploads.ru/U0Pwb.jpg

Внешний вид

https://jessica-chastain.com/gallery/albums/PHOTOS/Photoshoots/2017%20TIFF%20EW/JCN-TIFFPortrait_003.jpg

Отредактировано Andromeda Iversen (21.04.2018 00:28:11)

+4

3

Разворот «Нью-Йорк Таймс» занимает интервью бывшего финалистки шоу «Топ-модель по-американски» – он в подробностях рассказывает о внутренней составляющей проекта и на какие жертвы ей пришлось пойти, чтобы добиться поставленной цели. Еще одна страница посвящена обсуждению законов о неприкосновенности частной жизни. Смешок. По взгляду видно, что читает он невдумчиво, просматривает фото и пробегает взглядом заголовки, чтобы хоть как-то оставаться в курсе событий, иначе рискует остаться за бортом происходящего, отстать от поезда.  Сложно вспомнить, когда он вот так спокойно мог листать газету или смотреть новости.  Взгляд движется от газеты к экрану. Звука нет, но репортаж о спорте сменяется крупным планом ведущего из студии и снова новости из всех уголков мира, при желании можно прочесть бегущую строку. Но делает он это выборочно. В определенный момент откинувшись на скрипучую спинку стула, мужчина бегло осматривается, затем переводит взгляд на наручные часы и недовольно хмурится.
Тринадцать минут.
Еще две минуты – и он уходит.  Волна раздражения внутри растет.  Взгляд цепляется за финансовые новости, газета снова оказывается в руках, он медленно сворачивает ее пополам по сгибу и бегло изучает строчку за строчкой, совершенно забыв о том, что собирался покинуть это унылое место.  Он уже собирается перевернуть страницу, как  внезапно, в основном для других посетителей кафе, стеклянная дверь распахивается, с силой ударяясь о стоящий рядом стул. Шлепнувшись о стол, сложенная пополам газета отъезжает к центру, и они наконец-то имеют удовольствие встретиться взглядами.  Читавший ее человек не причисляет себя к большинству, ни единый мускул его лица не дрогнул, когда дверь распахнулась, он в упор смотрит на человека, что приближается к нему. Отодвинув стул Доминик встает с места. Пылающий взгляд карих глаз при нем, как и ненавистная многим тень щетины на подбородке, под которой скрываются мелкие незначительные шрамы от порезов опасной бритвой во время бритья.  Человек с военной выправкой останавливается напротив.  Он говорит первым (всегда) после короткой паузы:
- Долго думал, звонить тебе или нет, - его рука указывает на стул, - садись. Снова пауза. Голос его звучал снисходительно, Доминик легко  уловливает в нём высокомерие свойственное всем старшим представителям его семьи, его отец Майкл овладел этим высокомерием в идеале. Долю секунды Майкл Грин оглядывался, после чего занял свободный стул напротив сидящего за столом Доминика.
- Я слегка удивлен и обескуражен  тем, что ты пожелал встретиться со мной в такую рань. В субботу. – Ему стоит больших усилий не скривиться от собственных слов.-  Сложно представить, когда я видел тебя в последний раз вне стен твоего кабинета.
Майкл не торопится отвечать на колкость сына, вместо этого он тянется к внутреннему карману своего пиджака. Дому нравилось наблюдать скользящее от  одного уголка губ Майкла к другому раздражение, которое его отец умело прятал столько лет за снисходительной ответной улыбкой вкупе с непроницаемым черным взглядом в упор. И все же это мало компенсировало чувство неудовлетворённости и неоцененности младшего Грина. Движение пальцев Майкла по столу от себя к сыну перетянули все внимание Доминика на себя. Визитка? Он почти вытянул шею на максимум, чтобы, не касаясь кусочка картона, прочесть данные, но потеряв интерес где-то по пути, спешно откинулся на спинку своего стула, та вновь скрипнула.  Дом внутренне напрягся.
- Что это?
- Имя и адрес человека, с которым ты сегодня встретишься, Доминик.
Грин в ответ раздражённо закатил глаза.
- Она владеет необходимой информацией? Или мешает нам?
- Она нам не мешает, - Майкл бросил в сторону сына неодобрительный взгляд, - мисс Иверсен – психолог. Я хочу, чтобы ты с ней встретился.  Сегодня. – Майкл смотрит на свои часы. – Через час.
- Бред. – Доминик выдает пальцами дробь по столу и в ответ его отец морщится.
- В чем дело, Доминик?
- В чем дело? – Карие глаза Доминика становятся черными, точь-в-точь как у отца, он подается вперед, почти ложится грудью на стол и шипит. – Издеваешься? За моей спиной договариваешься о том, чтобы какая-то сука копалась в моих мозгах,  пока я изливаю ей душу. – Он хлопает ладонью по столу и снова отстраняется. В жопу. Я сыт твоим «хочу» по горло. Доминик не проговаривает этого вслух, но мысленно его это жрет изнутри, как инфекция. На его театральность Майкл плевал с высокой колокольни, что собственно и демонстрирует.  Он даже не шелохнулся с того самого момента, пока его сын истекая желчью шипел и плевался ядом.  Грин старший знаком подозвал к себе человека, который его сопровождал и тот без лишних слов протянул Майклу его походный футляр. Мистер Грин аккуратно положил футляр на стол и, открыв его, спокойно осмотрел содержимое.  Он определенно был этим доволен больше, чем тем, что ему приходилось торчать здесь и выслушивать оскорбления в свой адрес от собственного сына.
- Я понял. – Доминик щурит свои темные глаза и скалится. – Ты бы сам никогда не принял подобного решения. За ним стоит Иса? – Он скрипнул зубами с такой силой, что кажется, сточил друг об дружку прилично.  Сложно было понять, кого Дом ненавидел больше своего отца или сестру, которая сестрой-то, по сути, и назвать было сложно, так, полный комплект сучности вкупе с прожигающим насквозь взглядом. Это была ее идея, в последнее время только у нее хватало ума ставить палки в колеса Доминика и дергать Майкла Грина за рычаги. Он слаб. Доминик жадно втянул носом воздух и, поджав пальцы, провел ими по столу на манер когтей, разве что глубоких борозд не оставил. Ему могло померещиться, но от Майкла прямо-таки исходил запах разлагающейся больной плоти, тошнотворный запах крови. Зрачки Дома медленно - медленно увеличивались. Он почуял кровь, как ту чувствует  акула, находящаяся в воде. Майкл Грин медленно перевел взгляд от футляра на сына, затем запустил свою руку в самое нутро и, вынув оттуда сигару, поднес ее к носу, медленно и глубоко вдыхая аромат, исходящий от табака. Ему хватило мгновения для того чтобы изменить положение собственного тела и мертвой хваткой вцепиться в правую руку Доминика, которую тот не успел к собственному разочарованию убрать со стола.  Ник попытался высвободить руку, вывернул ее в запястье, сцепив от боли, зубы и зарычал, но Майклу было плевать. Ни один мускул не дрогнул на его лице, будто бы он носил маску. Дергаться не было смысла, с беспомощностью в глазах, Доминик бросил свой взгляд на соседний столик. Несмотря на происходящее, люди, сидящие за этим столиком, старались вести себя, как ни в чем не бывало, потягивали кофе из своих чашек и нервно перебирали пальцами по столу в ожидании омлета. Не отпуская руки сына, свободной рукой Майкл взял из футляра нож для обрезания сигар и поднес его к мизинцу своего сына, который тот всеми силами пытался высвободить из плена.  По виску Ника предательски покатилась капля пота, а вены на висках вздулись. Майкл не был из числа тех людей, кто в последний момент отступал или мог передумать.
- Когда койот по неосторожности попадает лапой в капкан, он отгрызает себе лапу. – Майкл медленно надавил на края ножа и, лезвие медленно опустилось так близко к ногтю младшего Грина, что последний замер и перестал предпринимать попытки освободиться.  – Я думаю, что ты счел принятое мною решение проявлением слабости. Это была твоя первая ошибка сегодня. – Майкл сдвинул нож от ногтя к верхней фаланге, если бы ему пришло в голову сейчас резко сжать края, лезвие запросто бы лишило Доминика одной третьей мизинца. – Хочешь знать о своей второй ошибке, сын?
Ник растеряно качнул головой, сначала отрицая, потом соглашаясь с отцом.
- Ты ошибочно предположил, что я могу прислушаться к женщине и пойти у нее на поводу. И знаешь, что самое забавное в этом всем? – Майкл оскалился, его взгляд гипнотизировал своей чернотой. – Исабель твоих бы ошибок не допустила.  Она умнее. Какой ужасный ноготь. – Скорчив гримасу отвращения, Майкл поднял гильотину для сигар выше и прежде чем Доминик успел что-то сказать в свою защиту, резко сжал края устройства вместе, срезая ноготь сына на мизинце с кожей на подушечке его пальца. Затем он, как ни в чем не бывало, отпустил руку Ника, почти оттолкнул от себя.  Доминик поспешил вынуть из своего кармана платок и, превозмогая боль на том месте, где была срезана кожа, обмотал тканью палец. Майкл смотрит на часы, пока Дом смотрит на то, как краснеет и мокнет от крови ткань его носового платка, которым он обернул пострадавший мизинец.
- У тебя осталось двадцать семь минут. Адрес на визитке. Советую поторопиться. Не вежливо опаздывать на первую встречу. – Майкл Грин покидает свое место и, по-отчески на прощание, похлопав своего отпрыска по плечу, уходит. Вместе с ним уходит и его человек, прихватив с собой чертов футляр. Доминик вскакивает с места почти сразу же, ослепленный яростью  переворачивает стол, за которым они вели беседу и все, что стояло на том со звоном летит на пол.  Он переполнен яростью и желанием покарать всех, кто был причастен к случившемуся унижению. Взвизгнув, от него в сторону отскакивает идущая по проходу официантка, едва не перевернув поднос с заказом.
- Гребанный ублюдок! – Сжимая в бессильной злобе кулаки, орет вслед своему испарившемуся отцу, Доминик и лицо его перекошено от бешенства.
- Эй, тебе придется заплатить! – На плечо ложится тяжелая мужская рука. Доминик извернувшись и уйдя под руку того, кто пытается его держать, ударяет в челюсть снизу вверх кулаком и следом бьет справа. Мужчина, стоящий мгновение назад позади, заваливается на пол.
- Проваливай на хрен из моего кафе, кусок дерьма. – Из-за стойки с выпечкой выглядывает пожилая худощавая дамочка, что смотрит на Ника через прицел старого дробовика. – Еще раз здесь появишься, я тебе яйца твои снесу и затолкаю в твою гниющую пасть. Грин вскидывает руки вверх, показывая, что он абсолютно безоружен и пятится задом к выходу. Прежде чем выйти за дверь, он вынимает из кармана своего пиджака пачку сотенных купюр в зажиме и, раскрыв тот бросает всю наличность на пол с таким презрением, словно угодил подошвой своего нового ботинка в кучу дерьма.
- Сдачи не надо.
***
Доминик смотрит на часы. По словам отца, встреча с той, что будет копаться в его мозгах, уже должна начаться. Он смотрит на уютненько вписавшийся в один из карманов улицы дом с красной черепицей на крыше и морщится. Он вляпался в дерьмо. Широкими шагами он по диагонали пересекает газон перед домом, игнорируя дорожку, что ведет к дому и лающего из-за изгороди соседского пса. Перемахнув через невысокий заборчик, Ник легко находит путь мимо окон дома Иверсен на задний двор. У таких, как она наверняка есть эти идиотские палисадники с не менее идиотскими гипсовыми гномами. Забавные разноцветные гипсовые уродцы и правда прячутся в траве и охраняют клумбы. Вынув свой кольт из-за пазухи, не целясь, Доминик выжимает спусковой крючок несколько раз. Пули бьют по гипсовым фигурам, разнося их в щепу, а некоторые просто уходят в рыхлую землю. Отдача в руку резонирует во всем теле, но не приносит желанного облегчения. Грин медленно отводит руку с кольтом в сторону  и вытягивает ее вдоль тела.

внешний вид

https://proxy11.online.ua/parni/r2-048305a444/middle_53bf8c4619cb2.jpg

Отредактировано Dominique Green (22.04.2018 17:34:01)

+2

4

«Что вы видите по утрам, когда умываясь, смотрите в запотевшее зеркало? Узнаете ли вы в размытых контурах свое лицо? Не возникает ли у вас ощущения, будто бы ваше отражение следит за вами?..»
Каждый раз, когда Андромеда Иверсен набирала в ладони воду и закрывала глаза, ей казалось, что за ее спиной кто-то заносит для удара нож. Каждый раз, когда она поднимала голову и проводила рукой по зеркалу, оставляя на ровной поверхности свой отпечаток, ей казалось, что женщина по ту сторону – кто угодно, но не она сама. Она совершенно точно не умела так безумно улыбаться. С недавних пор она не разучилась улыбаться вообще. От чего же того смотрящее на нее отражение скалит зубы и кривит губы, видя плескающийся в широко распахнутых глазах Андромеды ужас? В какую игру втягивает ее собственное же воспаленное сознание? Когда она пересекла черту невозврата, за которой нет ни твердой земли под ногами, ни опоры, за которую можно схватиться – только зыбучие пески неизвестности, в которую с каждым новым днем затягивало Меду все сильнее и сильнее?..
Она позволяет себе расслабиться только пару раз в день, в перерывах между сессиями - запирается в уборной и проводит там от получаса до полутора; иногда из-за тяжелой двери из светлого дерева слышны всхлипы, иногда – неразборчивый шепот, а иной раз – громкая бранная речь. Голос всегда один и тот же, но интонации – женщина либо хорошая актриса, либо ей нужна помощь. Потому что в ее голове, вероятно, живет кто-то еще, помимо нее самой.
Она всегда берет с собой пистолет – за ней осталось право на ношение оружия, хотя это было схоже на хождение по тонкой кромке льда. После случившегося далеким летом две тысячи девятого, комиссия, наблюдавшая за процессом реабилитации агента Иверсен, долго не могли принять решение – оставить ли ее в прежней должности или отстранить от работы. Проверки, тесты – все говорило о том, что женщина полностью здорова, и готова продолжить службу как физически, так и психологически. В какой-то мере ей было даже нужно как можно скорее вернуться к полевой работе – чтобы перестать думать, перестать вариться в воспоминаниях. И оружие при себе ей было необходимо иметь – для создания пусть иллюзорного, но все же ощущения безопасности. С того же самого, две тысячи девятого, Андромеда никогда не оставалась одна дома без своего табельного пистолета. А когда ей пришлось его сдать в две тысячи двенадцатом, приобрела новый.
Пистолет. Он лежит рядом, на бортике раковины, пока Иверсен, расставив широко руки, стоит, опустив свой взгляд на струю воды. Женщина стоит, не шевелясь и глубоко дышит, словно после утомительного бега.
«Вся моя жизнь – утомительный бег. По кругу. И мертвые выстроились в кольцо, не позволяя мне прорваться за его границы, наружу – туда, где легче дышать, где не преследовал бы меня запах полыни, ладана и не оседал тлетворным привкусом на языке. Я не вижу их, но знаю, что все, кто когда-то был в моей жизни, все, к кому я имела хоть какое-то отношение, все мертвы для меня сейчас. И очень, очень рассержены по этому поводу.»
Он не пришел. Любой другой подумал бы, что человек просто опаздывает, но Меда чувствовала, что это не так – Доминик Грин, скорее всего, безошибочно рассчитал бы свое время. Пары проведенных в одном помещении с его отцом минут хватило для того, чтобы сделать подобный вывод. Они чертовски похожи – Майкл и Доминик, Меда знала. И для этого знания ей не нужно было даже видеть лица младшего Грина. Именно поэтому она была столь уверена в том, что сегодня в кресло напротив ее рабочего никто не сядет.
И за свою уверенность ей придется расплатиться. Как минимум – испугом.
Где-то за тонкими картонными стенами (казалось бы, Хьюстон, жемчужина штата, но дома в старых районах такие же дерьмовые, как и где-нибудь на задворках Бруклина) раздались два, или даже может быть три, выстрела. Андромеда, следуя развитым за время службы рефлексам, быстро сообразила, что стреляли в землю - звук слишком быстро сошел на «нет». Но полное понимание ситуации пришло позже, чем естественная человеческая реакция – женщина вздрогнула всем телом, смахивая рукой свой пистолет со скользкого борта раковины. И только после того, как прикусила губу, не давая с них сорваться вскрику, резко повернула голову в сторону небольшого окна под потолком, из которого в ванную комнату сочился яркий дневной свет. То, что ранее чуть не довело ее до истерики – отражение на зеркальной поверхности, более не волновало женщину; она безразлично бросила туда взгляд, пока скидывала каблуки и забиралась на унитаз, чтобы аккуратно выглянуть на улицу. К ее глубокому разочарованию, обзор на весь задний двор закрывал выступ стены дома, но осколки, бывшие некогда декоративными гномами, не означали ничего хорошего.
- Вот же черт… - выругалась себе под нос Иверсен, закатывая рукава пиджака и бегло поправляя чуть растрепанные и влажные волосы. Затем она подняла упавший пистолет, второй рукой подхватила туфли и, бесшумно настолько, насколько это возможно, вышла из уборной, двигаясь в сторону выхода. К сожалению Меды и к счастью остальных владельцев квартир в этом доме, по выходным здесь чаще всего не было ни души – таунхаус давно перестал быть жилым домом, здесь снимали квартиры для прочих нужд. Художники, музыканты, преподаватели и вот, с приездом Андромеды, психологи – в этом доме работали, но не отдыхали и не собирали по воскресеньям за большим столом семью на ужин. А это значит, что полицию вызвать некому; Иверсен сама не станет тратить на это время – слишком уверенно держит пистолет в руке.
Она движется тихо и медленно, следуя всем правилам, соблюдение которых некогда было частью ее обычного поведения. Шаги выверенные, словно по линейке; взгляд собирает информацию по теням на полу и отражениям на посуде и других отполированных поверхностях, прежде чем выйти из-за угла. Входная дверь открыта – это облегчает как можно более незаметное появление; на тот случай, если стрелявший не до конца разрядил обойму. Но стоило Иверсен сделать два шага по веранде и заглянуть за колонну, поддерживающую крышу навеса, как увидела стоящего спиной и, в общем-то, никуда не торопящегося мужчину. Неприятное ощущение, что она невольно отыграла роль в чьем-то мастерски срежиссированном спектакле, комком застряла в горле. Прежде чем заговорить, женщина сглотнула. Несмотря на чуть заметную дрожь в руках, от чего постоянно терялся прицел, голос Андромеды был привычно спокойный.
- Вам лучше опустить свое оружие на землю, - щелчок снятия оружия с предохранителя говорил о том, что Иверсен настроена решительно в случае неповиновения неизвестного гостя. Вопрос только в том, неизвестного ли? Взгляд женщины пробежался по мужской фигуре, и спустя каких-то пары-тройки секунд, она добавила:
- Мистер Грин.
На его пальце было кольцо. Точь-в-точь, как у Майкла. Это не просто модная безделушка, которую можно купить в любом бутике Картье или Ван Клиф. Это индивидуальный заказ, отличительная особенность – как фамильная печатка у титулованных особ. Но несмотря на то, что она узнала возмутителя своего спокойствия, опускать оружие была не намерена: если уж ему угодно начинать беседу под дулом пистолета, что ж, Андромеда сыграет по его правилам.
- Я готова простить Вам испорченных гномов, но не опоздание. Только если на то не было объективных причин… - помимо кольца она так же отметила и то, что у мужчины кровоточит мизинец. – Мы можем пройти в дом – там есть пластырь. Платок на Вашей руке уже насквозь пропитался кровью, - она скривила губы в нервной усмешке, ловя себя на мысли весьма логичной, но от этого не ставшей менее пугающей.
«Сдается мне, что кровью насквозь пропитан не только платок, но и само нутро этого человека. От него за версту веет смертью. Уж я-то этот запах знаю.»

+3

5

Прежде чем встретиться с женщиной взглядом, Доминик медленно  немного прищурившись и поджав губы, осмотрелся вокруг.
- А потом медленно подтолкнуть его к вам? – Почти выплюнул Грин, разворачиваясь лицом к лицу с той, что целилась в него.  Он поморщил нос. – В каких сериалах вы насмотрелись подобного, мадам? – Он продолжал держать  кольт в своей руке, и в мыслях не было избавляться от него.  Не изменяя привычке, свободную руку он спрятал в передний карман своих джинсов, но из-за травмы на деле, не смог не среагировать на боль, чем видимо и привлек к своей покалеченной руке излишнее внимание.
- Вы очень напуганы,  ваш прицел сбит, - ядовито усмехаясь, произнес Ник, указывая в направлении Иверсен, что продолжала целиться в него. – Что с вами? Напряженный день? Сложные клиенты? Я знаю пару способов выпустить пар. – Он оглянулся через плечо. – Например, уродские гномы в саду. Они отличная мишень! Его спина немного напряглась, когда Андромеда обратила не только свое, но и его внимание на пострадавший палец.
- Вам неприятен вид и запах крови? – Грин, казалось бы, нарочно игнорировал вопросы мисс Иверсен о причинах своего опоздания и ее просьбы выполнял с явной неохотой. Капризный ребенок, запертый в теле взрослого мужчины, который выглядит как отбитый бандюга. Он спрятал свой кольт за пазуху и, разведя руки в стороны, продемонстрировал, что в его руках нет иного оружия.  Затем два шага вперед, достаточно нелепый выпад вперед и в сторону и слегка пригнуться, будто бы издеваясь над перенервничавшей дамочкой, уйти из-под прицела зигзагом.  - Почему вы не стреляете? – Глазом моргнуть не успеешь, а Доминик уже возвышается над Медой, прожигая ее своим черным взглядом в упор. Ее пистолет упирается в грудь Грина, а он продолжает нахально напирать. Он изучает ее лицо и ловит себя на мысли, что его забавляет факт того, что Размазанная под левым глазом  тушь придает  Меде несколько неряшливый вид. – Вы боитесь? Или не умеете? – Он смотрит ей в глаза и прежде чем женщина понимает, что нужно делать, немного отводит тело в сторону и уверено захватив переднюю часть спусковой скобы рукой, направляет ствол в другую сторону, оттягивая его вниз, чтобы в случае выстрела пуля ушла под ноги.
- Правило номер один. – Он хватает цепко дамочку за плечо и тянет на себя, разворачивая к себе спиной и прижимаясь к ней так тесно, что можно отлично чувствовать, как в позвоночник отдает гулом его сердцебиение.  – Никогда и не при каких обстоятельствах не цельтесь в меня, мисс Иверсен. – Он прижимается лицом к ее виску, почти цепляя шевелящимся губами мочку уха. Слегка подтолкнув ее в спину, чтобы увеличить между ними дистанцию, Доминик так же резко отступил. Его пристальный взгляд пронизывал насквозь.  Какой бы комфорт ей не удалось создать вокруг себя, он в своей манере его беззастенчиво разрушил.  Вел ли он себя когда-нибудь дружелюбнее? Вопрос спорный. Доминик всегда ставил страх превыше дружелюбия. Его возбуждала сама мысль того, что человек находящийся в непосредственной близости от него, боится Грина. Целую минуту, они пристально смотрели друг на друга. Изображать обычного человека было утомительно, Доминик всегда считал себя на голову выше других хотя бы потому, что его семья была очень известной в этих местах.
- Как думаете, я могу вам навредить, мисс Иверсен? – Не стесняясь, словно бы у нее могло не хватить сил, оттолкнуть его, Грин склонился ближе, вторгаясь в личное пространство женщины. – Я способен навредить?  - Интерес, граничащий с удивительным спокойствием, мягко мерцал в его темных глазах. 
- Сегодня мы поговорим о том, что все мы носим маски? Давайте поговорим о масках. – Выборочно касаясь пальцами не пострадавшей руки попадавшихся ему на пути предметов, Доминик, не дожидаясь повторного приглашения, вошел в дом.
- Вы ведь здесь не живете? Правда? – Он скосил взгляд, но оборачиваться и искать прямого зрительного контакта с женщиной не стал. – Будете старательно делать вид, что сопереживаете мне? – Он все-таки смерил ее пристальным взглядом, но достаточно быстро переключился на настенные часы, хотя на его руке красовались наручные, дорогие.
- В доме еще кто-то есть? – Он застыл на месте как вкопанный и прислушался. Тишину, в которую он предложил вместе с собой погрузиться и Иверсен, Доминик нарушил так же резко, щелкнув неожиданно языком.  Он прошел в кабинет без приглашения. Спутать кабинет, в котором работала мисс Иверсен, было попросту невозможно, всюду книги, кушетка,  большой удобный стол для работы.  Доминик выбрал не кушетку. Он с удобством расположился в кресле, которое, скорее всего, принадлежал психологу, потому что прежде чем сесть, ему потребовалось переложить в другое место оставленный на сидении блокнот. 
- Ваша охранная сигнализация работает исправно? – Доминик провел пальцами по подлокотникам кресла, попытался «зарыться» в него глубже.  – Успели привыкнуть к тому, как пронзительно она срабатывает? – Злобная ухмылка и безумие, что затаилось холодным мерцанием в темных глазах. – Со временем привыкните. – В его словах,  крылось нечто большее, чем просто желание запугать Меду и дать ей серьезный повод отказаться от встреч. Он был явно уверен в себе, поскольку знал, что чертовски привлекателен именно благодаря своей позиции женоненавистника, этакого плохиша со стажем, человека, который умел разочаровать и при этом остаться совершенно равнодушным к тому, что о нем могут подумать другие.
- Почему вы на это согласились? – Он обвел взглядом кабинет, но почти сразу же снова взглянул на Иверсен. – Любите щекотать себе нервы обращаясь  психами вроде меня?

+2

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
В сложившейся ситуации было что-то забавное и больное – Грин наверняка даже не догадывался о том, насколько он ошибается в отношение Андромеды и тому, что она умеет и где этому научилась. Несомненно, она производит впечатление человека, далекого от мира пистолетов и патронов – от нее веет морской солью и белыми цветами, темный костюм выбран будто бы для защиты, а не потому, что ей действительно нравится подобная одежда, ведь такую женщину гораздо проще представить в легком платье; она словно вырезанная неаккуратной рукой картинка, наложенная второпях на окружающую действительность – неуместная, неподходящая, почти что ненастоящая. Взгляд мужчины насмехается над ней и ее обманчивой хрупкостью, и если бы не сетка глубоких морщин в уголках глаз, то он непременно бы задал вопрос, вроде «Сколько Вам лет, мисс Иверсен? Двадцать семь? Тридцать? Вы наверняка думаете, что уже достаточно мудры, чтобы копаться в головах других людей, но я не верю в то, что это Вам действительно по силам»; Грин насмехается, моментами – не только про себя, и гадает, какой будет следующая шаблонная фразочка мисс Иверсен, которую она подцепила в одном из любимых сериалов про честных полицейских и смелых агентов Бюро. Но Андромеда молчит, и ее лицо отражает ровным счетом ничего, что могло бы опровергнуть или подтвердить все домыслы, возникшие на ее счет; она больше не улыбается, и руки ее не дрожат нервно, как минутой-другой ранее. Ни одно из слов Доминика ее не трогает, не злит и не смешит – все это ей уже случалось выслушивать не один десяток раз, а потому успело порядком наскучить. Андромеда уже было решила, что вся экспрессия Грина ушла в землю вместе с выпущенными в нее пулями, как вдруг их разговор принял неожиданный вид – она не успела проследить тот момент, когда мужчина решительно двинулся к ней, ничуть не боясь наставленного на него оружия. Меда чуть нахмурила брови и крепче сжала ствол в руках, даже не думая отводить его в сторону.
- Я не напугана, - сказала она, наконец, проговорив каждое слово сквозь зубы, - Обычно мои посетители пользуются дверным звонком, чтобы оповестить о своем прибытии, а не пистолетом, - женщина кивнула в сторону спрятанного за пазухой кольта Грина, продолжая держать его на прицеле, не поддаваясь на провокации. Он волен веселиться и валять дурака сколько угодно – у нее почасовая оплата, и пока Майкл Грин платит, она готова сыграть для его сына почти что любую роль.
«Такие как Доминик привыкли платить по часам только проституткам; и как бы цинично это ни звучало, у нас с ними в профессиях много общего, просто кто-то снимает тяжесть с души, а кто-то - расслабляет тело. И им, и мне, самое главное – не забывать абстрагироваться от всего происходящего во время сеанса. И ни в коем, ни в коем случае не привязываться к своим клиентам. Не сопереживать им. Не жалеть. И не бояться – чтобы в случае чего суметь дать отпор.»
- Я не стреляю потому, что пока не вижу в Вас угрозы для своей жизни, Доминик, - отвечает Андромеда, и в ее голосе отчетливо слышны холодные металлические ноты – она не то раздражена, не то зла. Собственные же слова еще некоторое время звучат у нее в ушах, женщина делает глубокий вдох, чувствуя, как воздух вокруг становится тяжелым и почти нечем дышать. Расстояние между ней и Грином сокращается слишком стремительно – головокружения уже не избежать. Он разворачивает ее к себе спиной, и она может поклясться, что теперь чувствует своими лопатками, как колотится в его груди сердце – Доминик либо принимал что-то перед тем, как наведаться к ней, либо же все происходящее его странным образом возбуждает. Андромеда предпринимает попытку освободиться, но она оказывается тщетной – тогда женщина чуть запрокидывает голову назад, закрывает глаза и приоткрывает рот для жадного вдоха; дышит тяжело и медленно; едва сдерживается о того, чтобы не укусить нахала-Грина, возомнившего, что он волен делать все, что ему захочется, и из последних сил пытается сдерживать накатывающийся приступ паники – не то клаустрофобия, не то воспоминания о том, как Трэвис почти так же прижимал Андромеду к себе, прежде чем начать душить со словами о том, что она «работающая на федералов сука», не удосужившись даже выслушать ее. Точно так же, как и сама Андромеда когда-то не удосужилась выслушать Адама, предпочтя просто собрать вещи и сбежать.
Она обречена проживать худшие моменты своей жизни из года в год, изо дня в день, и этот порочный круг ей не разорвать – Андромеда пыталась, но ей никогда не хватало то сил, то смелости, то решительности. Возможно, это предложение Майкла Грина, эта встреча – возможность сделать все, наконец-то, как нужно. И освободиться.
- Вы можете навредить только себе, Доминик. Кто-то может оказаться не столь терпеливым и спокойным, как я, - не открывая глаз, ответила почти что шепотом Андромеда, и, настойчиво встрепенулась, - Если Вы закончили, то прошу меня отпустить, - она сбросила с себя руки Грина и, развернувшись в сторону двери, проследовала внутрь дома, позволяя мужчине обогнать ее и первым переступить порог. Ей нечего было здесь скрывать – даже блокнот, в который она якобы делала записи, был исписан одним лишь словом.
Ее настоящим именем.
Она напряглась только тогда, когда рука Доминика потянулась в сторону бумаг на ее столе, на остальное ей было все равно. Иверсен отошла к окну, присев на подоконник и скрестив руки на груди.
- Слишком много вопросов для двух оплаченных часов, мистер Грин, - усмехнулась Меда, очень натурально демонстрируя мужчине меркантильность, в которой ее на самом деле нельзя было обвинить. – Я могу ответить на них, но тогда, сдается мне, мы поменяемся с Вами местами. Или мы уже? – она вопросительно выгнула бровь и подбородком кивнула в сторону вальяжно расположившегося на ее месте Доминика. – Вы хороший актер, мистер Грин, - Андромеда неторопливо направилась в сторону полок, намереваясь наполнить стаканы для себя и ее клиента водой из графина. – Актер, но не псих, как Вы ранее выразились, - она развернулась лицом к Доминику и сделала несколько шагов вперед, протягивая ему один из фужеров, - Воды? – ничего не говорило о том, что пульс мисс Иверсен все еще далек от нормы, и о том, что она моментами с трудом дышит ровно. Ничего, до тех пор, пока женские пальцы не сжали стакан из тонкого стекла так сильно, что тот лопнул прямо на ее губах, и мелкие осколки градом посылались с ее рук, вместе с каплями крови.
Она судорожно и растеряно вдохнула, взглядом пытаясь найти салфетку или хоть что-то, что может ей сейчас помочь, но взгляд, как назло, остановился только на лице Доминика.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » See me bare my teeth for you; who are you? ‡флэш