http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/97668.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Happy New Year!
С Новым годом!
Время и погода
Дамиан
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: январь 2019 года.

Температура от -5°C до +6°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Нарисуй мне лето цвета твоих глаз ‡эпизод


Нарисуй мне лето цвета твоих глаз ‡эпизод

Сообщений 1 страница 30 из 32

1

Время и дата:
июль 2018
Место:
School of Visual Arts, летние курсы
Участники эпизода:
Danny Brooks | Eric Daniels
Краткий сюжет:
Победитель получает все! А талантливый победитель - чуточку больше.

+2

2

***
Это странно и очень волнительно очутиться здесь, в этой Школе. Именитое заведение для лучших из лучших или для тех, кто может себе позволить оплатить полный курс обучения - он столько о ней читал, столько известных художников выпустили эти стены, а теперь он и сам стоит в них, откровенно нервничая.
Для Дэнни это мечта, непозволительная роскошь даже в собственных фантазиях. Его семья только-только выбралась их той ямы, в которую ее вогнали травма старшего ребенка и последовавшая за ней реабилитация. Один протез стоил очень много денег, а ведь его приходится менять по мере роста Дэнни. Родителям хочется, чтобы он чувствовал себя полноценным человеком, ничем не обделенным и не скованным в своих действиях, поэтому на пятнадцатый день рождения ему подарили бионическую руку, самую совершенную из тех, что можно было достать. Но ведь через какое-то время и ее менять придется, а это означает новые траты, а учеба в этой Школе станет просто неподъемным грузом для семьи.
Дэнни уже думал взять подработку, чтобы хоть немного облегчить хлопоты родителям и зарабатывать самому. У него даже начало получаться, но этого было явно не достаточно. Ладно, что хоть летние курсы при этой Школе будут для него бесплатными, как для победителя конкурса. Это ли не счастливая случайность?
Мисс Клара Лившиц, его лечащий врач, сказала бы, что нет.

***
двумя неделями ранее
- Почему ты не хочешь выставить свою работу на конкурсе?
Сегодняшний сеанс психотерапии начался с того, что Дэнни опоздал практически на полчаса. Не сказать, чтобы он так уж спешил, но  ему хватило совести позвонить мисс Кларе и предупредить ее о том, что по Нью-Йоркским пробкам после курсов он, скорее всего пропустит назначенное время.
Врач не удивилась, только сказала, чтобы тот приезжал, и что он будет последним ее пациентом на сегодня, а еще, что у нее будет время передохнуть и выпить кофе, о котором метала последние два часа, проведенные с трудными случаями. На том и сошлись.
Чашку кофе предложили и Дэнни, когда тот весь в мыле влетел в офис, сгружая прямо на пол громоздкую папку для работ, а следом и рюкзак. Поприветствовал секретаря, женщину немолодую, но привлекательную и улыбчивую, и проскочил в кабинет с извинениями.
Потом они пили кофе, обсуждали события за неделю, произошедшие в жизни Брукса и практически под микроскопом разбирали их. А потом Дэнни, набравшись смелости все-таки показал свою недавнюю работу, чего раньше никогда не делал. Он только сегодня ее закончил, потому и задержался. Мистер Лингвистон еще несколько минут после окончания занятий уговаривал его отдать работу на конкурс, но Дэнни, с присущей ему категоричностью, отбрыкивался как мог. В итоге он малодушно сбежал, прихватив картину с собой. В конце концов, это только его дело, отдавать работу на суд широкой публики или нет.
- Вы же знаете... - нахмурился мальчишка, оставляя пустую чашку.
- Что знаю? - губы мисс Клары складываются в ироничную улыбку. Она его дразнит, совсем чуть-чуть, считает, что он слишком зацикливается на своей проблеме. И что говорить о ней лишний раз даже полезно, чтобы показать, как все надуманно и преувеличенно.
Он только вздохнул, сложил было руки на груди, показывая упрямство и не желая развивать мысль, но под ее взглядом сдался.
- Смотр будет среди своих. И на таких мероприятиях обязательно найдется кто-нибудь пришибленный толерантностью до такой степени, что отдаст главный приз мне только потому, что я... - он описал глазами полукруг и помахал у себя перед носом протезом руки. - На фиг нужно так позориться.
Клара Лившиц понимающе кивнула. Дэнни терпеть не могу говорить о своей руке, но еще больше ненавидел, когда кто-то посторонний акцентирует на ней внимание и начинает его жалеть. Это доводило его до тихого, но контролируемого, бешенства.
- Но ты ведь хотел бы? На конкурс?
- Хотел. Только там, где никто меня не знает, чтобы все честно.
- Пожалуй, у меня есть идея.

***
Откровенно говоря, Дэнни не волновался за свою конкурсную работу, не потому что привык задирать нос, не видя себе равных, а лишь потому что очень критически относился к собственным способностям. На такого рода мероприятиях всегда хватает куда более талантливых живописцев, чем он. Однако сам факт участия, придавал Дэнни уверенности, а так же возможность немного пофорсить перед приятелями из школы и с подготовительных курсов.
Подавали работу в последний момент, впопыхах. Мисс Клара, у которой случайно завалялась  подходящая листовка, помогла ему подать заявку и, об это этом Дэнни, конечно же, никогда не узнает, пробиться на конкурс едва ли не через целый заградительный отряд в лице отборочной комиссии. Клара Лившиц надавила на одного своего знакомого, кое-что пообещала, где-то пригрозила, пользуясь своим положением, но добилась того, чтобы картину Дэнни Брукса допустили до участия. Победа не была целью, но стала приятной неожиданностью. Дэнни, словно оглушенный, сжимал в руке сертификат на награждении и, несомненно, радостный.
"Подумать только, целый месяц в этой школе! Учиться у лучших! Ох, интересно, кто же будет преподавать..." - изводил он себя догадками вплоть до самого дня "Икс".
Часть той эйфории все еще плескалась в нем от борта к борту, замешиваясь на волнении в пьянящий коктейль, когда он вошел в учебный класс и занял одно из свободных мест.

Отредактировано Danny Brooks (29.07.2018 14:03:29)

+1

3

Просторное помещение отведенное под лекционный зал, было сплошь заставлено рядами кресел. Практически каждое из мест куплено, подарено, возможно даже выстрадано и заработано через нелегкий труд. Кому-то просто повезло родиться в семье с огромным достатком, а кто-то родился помазанным Господом - таким себе одаренным простачком из нищего района. Впрочем статус и положение в обществе неважны, если в человеке живет талант, а бесконечный источник вдохновения влечет его за собой. Человек проживающий жизнь стандартно - это бесцветная масса лишенная скрытого смысла. Люди с особыми взглядами на жизнь и способные разглядеть прекрасное в самых простых вещах - творцы безупречного. Яркие и теплые краски их сердец вызывают атомный взрыв подсознания, несущий только положительные эмоции. Плоды их воображения, шедевры выходящие из-под кисти истинно искренних созданий - бессмертное наследие. Его нужно беречь, им следует дорожить, его нельзя безжалостно уничтожать, так как случалось в не самые спокойные времена истории человечества. Рукописи не горят? Краски на картинах великих художников не блекнут? Так же как память человека подвержена искажению, так и бесценные творения могут кануть в лету. Покрыться пылью, обрасти слоем грязи, умыться кровью войн вековой давности. Вот только бы жить! Быть чьим-то криком и последним вздохом, оставить после хозяина память и раскрытые им тайны мироздания... В этом вся суть настоящих творческих людей - оставить после себя бессмертный след просвещения. 
- Кто-нибудь из вас уже успел оставить за собой вечную память? - вопрос преподавателя пролетел через весь зал и заставил студентов впасть в состояние неловкости. Многие подумали - "он смеется над нами?". Но Эрик Дэниелс был из тех людей, которые говорят слишком прямолинейно и требуют от окружения аналогичных реакций. Нет, он не пытался высмеять молодых людей, которые в принципе находились на исходной точке своего творческого самопознания и наверняка еще не определились с главной жизненной целью. Спрашивать их о чем-то весомом и драгоценном, все равно, что раскрыть тайны скрытые под семью замками. И все же...
- Впрочем, что это за слово - вечность? Оно не подвластно нашей физиологии, потому как тело человека однажды умирает. Способна ли душа жить вечно? - взгляд Эрика выборочно пал на очень миловидной внешности парня. Художник говорил и говорил, не сводя с мальца глаз, веки которых, словно потеряли способность моргать. Два безумно проницательных голубых омута напирали на юношу до тех пор, пока тот не показал через дрожь и суетливость, по-детски невинный акт смущения. - Ученые пытаются доказать факт переселения души и отделения её от тела в момент смерти. Что ж, я не имею ничего против таких экспериментов, но сам являюсь приверженцем иной теории. Душа и есть та самая вечность. В ней память прожитых лет, испытанных эмоций и охладевших чувств. Каждый, кто сегодня явился на мою лекцию с целью просвещения в области художественной живописи, обязан уяснить эту теорию. Каждый раз прикладывая кисть к полотну, вы обязаны помнить, что оставляете на холсте вечную память и часть своей души. Чем уникальнее и ярче ваше творчество, тем прекраснее ваша душа.
По сути Эрик хотел сказать, что бездарное творчество не живет долго, и без развития, человеку не дано стать настоящим художником. Также он прямо намекал на то, что не даст никому работать спустя рукава, а выскочек ждет оправданное изгнание из мира живописи.
- Меня зовут Эрик Дэниелс. Я буду вашим преподавателем начального курса художественной живописи в течении месяца. По истечении этого срока, мною будут определены трое лучших студентов, которым предоставят возможность бесплатного годового обучения в Вижуал Артс.  Наши занятия будут отчасти лекционными, но в основном - это практика. Её будет много и не ждите от меня особого снисхождения, если забудете отличие карминно-розового цвета от киновари. - никакого шутливого настроения, никакого намека на улыбку. Эрик казался непроницаемым и весьма отстраненным. Он никогда не работал с детьми, которыми по сути являлись все присутствующие. Он поставил перед собой цель сделать из этих ребят профессионалов, но пока не мог представить сколько ему понадобиться времени, чтобы привыкнуть к их взглядам. Впрочем, его слишком скоро перестала волновать эта несущественная проблема. Как истинный ценитель прекрасного, Дэниелс не мог не отметить на фоне общей серой массы ярко пылающий "цветом суеты" эксклюзивный экспонат. Отойдя от своего стола и взяв с него карандаш и листок бумаги, художник направился прямиком к мальчишке, которого выделил среди всех студентов.
- Нарисуй частичку вечности, а после лекции отдай мне. Это в качестве индивидуального экзамена, студент.
А после была долгая вступительная часть, которая утомила и самого Дэниелса, но как ответственному человеку, ему хватило терпения закончить её и подвести логичный итог понятный каждому из студентов. Поблагодарив аудиторию, художник собрал вещи и очень быстро удалился. Идя по просторному коридору, весьма отличающемуся от обычных школьных, переполненных большим количеством мельтешащей молодежи, Эрик вдруг остановился перед витражным окном и завороженно уставился на небо. Оно с трудом просачивалось через черствые груды зданий центральной улицы Манхеттена, ложась на крыши и украшая своей ультрамариновой чистотой всю округу. Дэниелс не смог скрыть скромно промелькнувшей на его лице полуулыбки.

Отредактировано Eric Daniels (29.07.2018 13:20:12)

+1

4

Как унять поселившуюся в пальцах дрожь? Нет сил выносить взгляд этих глаз, пронзающий насквозь, вынимающий обеспокоенную душу. Словно кролик перед удавом, сидит не дыша, ожидая своей участи: съедят или же помилуют, а может заставят медленно умирать от страха. Так или иначе, а он не в силах оторвать взгляд от человека, который вещает перед классом. Отвлекшись от суетливого раскладывания вещей, он так и замер, неестественно прямой, пойманный на крючок чужого взгляда. Выдержать его напор смог бы разве что безрассудный, никак не Дэнни. Через минуту, две, три... через целую вечность, плещущуюся где-то на дне этих голубых глаз, он смог пошевелиться. Опустив голову и втянув ее в плечи, нахмурив брови и закусив губу, он постарался сделаться незаметнее, вцепившись в альбом, как тонущий - в спасательный круг. В этом взгляде было то, чего он так боялся в людях: интерес к своей персоне, отличный от того, каким обычно награждают наставники своих учеников, отчего у мальчишки спина под футболкой покрылась испариной. Эти безумно прекрасные глаза были средоточием всех откровений мир, от этого становилось страшно. Он предпочел бы сбежать отсюда, но тогда как он объяснит доктору Кларе, почему с такой легкостью бросил то, ради чего было приложено столько стараний.
Суета, поднята им не осталась незамеченной, но это Дэнни успокаивало. Пусть его сочтут незрелым ребенком, каким он, по совести, и являлся, чем он будет переживать то, чего всегда сторонился. Даже первая в жизни влюбленность была задушена им самим: не сумев разобраться в себе, постоянно комплексуя он вполне сознательно оттолкнул человека, который ему нравился и не пожелал бороться. В точности, как и сейчас, хотя на деле ничего еще не произошло, но предчувствие... Предчувствие глодало его все время лекции после того, как учитель, мистер Дэниелс, зачем-то выделив Брукса из толпы других студентов, подошел и дал задание, заставившее парня крепко задуматься и перестать вслушиваться в происходящее вокруг.
"Что ему за дело до меня? - Прекрати о нем думать. Он специально. Ищет слабое звено. - Но ведь я и есть это звено. - Не пори ерунду, работай." В мыслях ведя диалог на два голоса, то страдая от сомнений, то зло одергивая себя, Дэнни взялся за краски. Его левая рука жила собственной жизнью, отдельно от мыслей и глаз, которые были сосредоточены каждый на своем. Лист перед ним окрашивался в оттенки голубого, красного и зеленого, расцветал сочными всполохами и хрустально-прозрачными бликами. Когда Дэнни закончил и поднял голову, занятия завершились и больше половины студентов успели уйти, как и преподаватель, которому нужно было отдать работу. Рассеянным взглядом проводив спину парня, который на вопрос "а где же мистер Дэниелс" лишь отмахнулся от Брукса, школьник встал с места и собрал свои вещи. Листок с работой в папку вкладывать не стал, давая краскам еще немного просохнуть. Под прояснившимся взором изображенные мотивы казались ему странными, а еще он понял, что никогда не рисовал так быстро и так вдохновленно. И тем не менее, он был недоволен. Все это сделано на скорую руку, слишком размыт смысл изображения и его посыл.
- Ничего из этого не выйдет.
Бормоча себе под нос, Брукс повесил на плечи рюкзаки покинул класс. Ему хотелось надеяться, что мистер Дэниелс попросту забыл о задании, как и о нем самом; что это была своего рода шутка или попытка заставить недорослей задуматься о том, что останется в этом мире после них. Для чего они желают стать художниками. Раскручивать нити собственных подозрений и умозаключений можно было бы в любую сторону, и он еще поговорит на эту тему с мисс Кларой.
- Я думал вы ушли, хотя сказали отдать вам работу после лекции,- заприметив в коридоре потерянного было учителя, Дэнни приблизился к нему вплотную, отрывая того от благостного созерцания видов за окном, и протянул листок с работой. - Вот. Не уверен, что правильно уловил суть задания и то, что вы от меня хотели.
И только теперь он осознал, что голубой цвет с его работы поразительно точно отражает цвет глаз этого молодого мужчины, будто их раскрашивали из той же палитры. Небо на картине, окрашенное любопытным румянцем, глядело на него через хрусталь подвешенных в нем сфер, отражающихся в бирюзовой пене моря. И лишь где-то за краем, тонкая и изогнутая полусферой, точно бровка капризной дамы, но  от того не менее пугающая, простирается безграничная, бесконечная тьма. Дэнни отступил на шаг и хотел было уйти, но передумал, вспомнив начало лекции.
- Но ведь однажды не останется ничего. Ни людей, ни памяти о них, ни рукотворных артефактов. Все уйдет в землю, рано или поздно станет пылью. Кто прочитает наш посыл, а когда прочитает - поймет ли? Но если каждая прекрасная душа на земле отдаст свою часть, свой голос - и из миллиардов шепотов сложится крик о том, что мы были, как думаете, Вселенная запомнит нас? Ведь и она не вечна. Даже людская память имеет свойство искажаться и блекнуть, и то, что казалось в ней незыблемым, исчезнет, уступив место воспоминаниям поновее.
Он склонил голову к плечу, отрешенно вглядываясь не на улицу, но в само стекло, будто смог проникнуть в сущность вещей. Странно, но его совсем не волновало прошел он или нет этот причудливый экзамен. Куда больше его занимало собственная душа ни с того, ни с сего пустившаяся в разнос и теперь мечущаяся из угла в угол, не в силах остановиться. Стоило успокоиться, а для этого Дэнни готов был говорить о чем угодно, лишь бы не дать понять, что спустя вот уже час нервничает так, что вот-вот огребет сердечный приступ.
- Я, наверное, пойду.

Отредактировано Danny Brooks (28.08.2018 13:47:49)

+2

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Кислый привкус лимонной кислоты обжег кончик языка - Дэниелс только что положил в рот конфету, которой его угостили в кофейне утром. Ему нравились лимоны: их структура, вкус, запах и то, как можно детально прорисовать эти плоды до мельчайших подробностей. Художник делает глубокий вдох носом и вкусовые качества сладости тут же разбавляются ярким и свежим ароматом. Одна из картин Эрика переданная в Барселонскую галерею искусств в качестве подарка ко дню основания города, носит название «Лимонад». Он нарисовал её больше десяти лет назад, когда состоял в отношениях со своим мастером. Картина поражает разнообразием желтых оттенков, каждый из которых наполнен теплом и радостью. Даже курчавые пряди светлой головы мастера, истомленно лежащей на бортике ванной в прованском стиле, были окрашены по меньшей мере в пять оттенков желтого. История картины довольно забавна. Эрик заставил любовника позировать ему в ванне наполненной водой и дюжиной лимонов. Один плод Майкл держал в руке, которая беспечно свисала к полу. Эрик пробовал рисовать картину с более раскрытого ракурса, чтобы вместить как можно больше деталей, но на каком-то этапе его привлекла макушка Майкла и его дремлющее лицо наиболее фотогеничное в профиль... Эрик стал позади мастера и находясь словно в фантастическом полусне, нарисовал картину такой, какой её запомнили тысячи зрителей. Всего один лимон в руке Майкла Рипли и его утомленное испанской сиестой лицо, дало имя картине - «Лимонад».
- Я думал вы ушли...- из объятий теплых воспоминаний, Эрика выдернул один единственный мальчишка, которого он запомнил из всей аудитории слушателей. Юноша выглядел немного взволнованным. Его глаза бегали из стороны в сторону, словно боясь встречи со взглядом зрелого мужчины. Эрик улыбнулся ему - нет, не губами. В момент передачи рисунка, художник улыбнулся ему глазами. Долго Дэниелс молча рассматривал рисунок, водил пальцами по влажным краскам и изредка бросал на Дэнни испытующие взгляды. На самом деле художника нисколько не впечатлила работа мальчика. Это было видно по цинично приподнятой линии бровей и тому, как брезгливо Дэниелс оценивал структуру краски на кончиках измазанных пальцев. Нельзя сказать, что автор работы бездарь, да и цвета подобранные для целостности рисунка - ни что иное, как признание. Студент не вложил в работу каплю вечности, но поделился душевным откровением с совершенно чужим ему человеком. Смело. И Эрик готов был уже выдать свой неутешительный вердикт, как из уст парнишки полился такой глубоко проникновенный монолог, что его вволю было на цитаты какого-нибудь фантастического романа о будущем резать.
Устами младенца, глаголет истина?
- Постой! - Эрик схватил мальчишку за руку и потянул на себя, когда тот уже собирался уйти не выслушав мнение преподавателя по поводу своей работы. Другой бы наставник оскорбился подобным поведением студента, а у Дэниелса вдруг случился резкий скачок из реальности в мир доступный лишь его взору. - Стой на месте и просто смотри в окно.
Художник вытащил из нагрудного кармана длинный карандаш и начал рисовать в стеклянной сфере изображенной на рисунке Дэнни, отражение мальчика. В тот момент, когда Дэнни говорил и смотрел в окно, его вдумчивое и немного грустное выражение лица было чем-то превосходным. А сфера изображенная им на рисунке, была не чем иным, как клеткой его подсознания. Он боится. Он живет с мыслью о признании, но боится его, поэтому заключает себя в стеклянную оболочку.
- Даже если не останется ничего, вечность все равно будет существовать. Потому что вечность - это слово. А слова произносятся людьми. В каждом человеке есть душа. А души - бесконечны. Поэтому, будешь ли ты говорить шепотом или кричать во все горло, нарисуй ты линию или передай всю палитру цветов океана - ты так или иначе оставишь за собой память. Оставишь ты, я, миллионы людей - из всего этого сложится Вечность. Я верю, что всегда найдется кто-то, кто услышит и поймет нас спустя тысячелетия. Всегда найдется душа, которая отзовется твоей душе.
Эрик рисовал быстро, уверенными штрихами. Он не смотрел Дэнни в глаза, но и не сводил с него глаз. Он лихорадочно поглядывал на часы и на то, как медленно скрывалось солнце за высокими зданиями. Еще чуть-чуть и город утонет в вечерних сумерках, и тогда затея художника лопнет, как мыльный пузырь. Попытка Дэнни что-либо сказать, каралась строгим "Молчать". Около пяти минут Дэниелсу понадобилось, чтобы детально обрисовать отражение мальчика в витражном окне. Это было "отражение в отражении". Словно смотрящий видит себя сквозь призму иллюзорной сферы.
- Держи. - мужчина протянул обратно рисунок студенту и когда тот выскользнул из неподвижных пальцев, оба резко наклонились, чтобы его поднять. Вот тогда-то Эрик обнаружил, что Дэнни особенный. Их лица оказались слишком близко друг к другу, художник намеренно бесцеремонно впился взглядом в стыдливые глаза парнишки. Мужчина положил ладонь на безжизненную руку Дэнни и тихим вкрадчивым тоном произнес:
- Будь собой. Оттенок голубого в твоем рисунке прекрасен. Он и есть вечность - часть твоей души.
Эрик медленно встал, выпрямился и собрав вещи ушел в преподавательскую.

+2

6

- Что это?
Клара Лившиц удивленно вздернула бровки над оправой очков и придвинула рисунок ближе к себе. Она несколько минут молча рассматривала его, потом подняла глаза на юного пациента. Все это время Дэнни создавал в кабинете броуновское движение, словно заблудший бездомный атом: то к окну подойдет, то примется у кофейного столика рассматривать тесты Роршаха, то картину на стене, то дверь приоткроет и выглянет в приемную, столкнувшись взглядом с секретарем, то снова пройдет и сядет на кушетку, а потом вскакивает как ужаленный в мягкое место и вновь возобновляет хаотичную ходьбу, постукивая пальцами по пластиковой болванке руки.
- Твоя работа? - доктор Клара проследила глазами за юношей. Для этого ей пришлось повернуться в кресле и слегка поднять голову вверх, так как пациент оказался у нее за спиной.
- Кроме портрета, - Брукс остановился, бросил взгляд на рисунок и отвернулся.
За минувшие дни он успел насмотреться на картинку до тошноты и несколько раз порывался стереть карандашный эскиз, но так и не смог. Он засыпал с этим листком, он ненавидел его до дрожи, но все же не мог ни выкинуть, ни забыть. Как не мог забыть того, кто добавил к его картине недостающие штрихи. Этот человек не шел у него из головы, подсознательно он тянулся к нему, в то же время стараясь избегать Дэниелса как можно тщательнее. Он не бросил занятия, продолжал посещать курс, но убегал практически сразу после окончания уроков и лишний раз старался не пересекаться с Эриком без большой на то необходимости.
- Очень символично, не находишь? 
Женщина откинулась в кресле и взял рисунок в руку, продолжив его изучать. Дэнни только раздраженно дернул плечом, не став отвечать на риторический вопрос. Он, как раз таки, находил, очень даже находил. И это бесило его. И если доктора Лившиц он воспринимал как неизбежное зло, с которым со временем смирился и даже подружился, то позволять кому-то ни было постороннему лезть себе в душу он не намеревался. Никто не смеет препарировать ее и копаться, пожалуй, кроме его лечащего врача.
- Этот человек хороший психолог.
- Он - художник.
- Знаешь, как правило люди творческих профессий чувствуют окружающую реальность гораздо тоньше и лучше разбираются в людях.
- Я не хочу, чтобы во мне разбирались, - фыркнул Дэнни и отошел к окну, разглядывая поглощающие городские улицы сумерки. Он сцепил руки на животе, ногтями впиваясь в косметическую накладку протеза. - И не хочу, чтобы в меня лезли.
- И поэтому ты заключаешь себя в круг одиночества и отчуждения? Потому что не можешь принять себя таким, какой есть, и боишься, что не примут другие. И чтобы в этом лишний раз убедиться, выискиваешь негатив во всем, что тебя окружает.
- Выискиваю? Да даже искать не надо! Видели бы вы как он смотрел на меня, - мальчишка передернул плечами, вспомнив этот взгляд, похожий на скальпель хирурга. - Я в миг себя расчлененкой почувствовал. Мясом, в котором копаются в надежде найти что-то интересное внутри. Знаете, что он мне сказал? Призвал быть собой. Разве я - это не я вовсе? Что он может знать? Что он может знать о том, каково это быть мной?! Каково это быть... таким.
Он прикрыл глаза и глубоко, судорожно, будто борясь с подступающими слезами, вздохнул, проваливаясь в воспоминания о том дне.

***
- Стой на месте и просто смотри в окно.
"Вот зараза," - удрученно подумал Дэнни, но не посмел не подчиниться. Мало ли, что наставнику нужно, а пять-десять минут времени ничего не решат - он никуда не опоздает и ничего не потеряет, однако Дэнни хотелось поскорее уйти. Ожидание неизвестного вымотало его за эти минуты сильнее, чем весь прошедший день. Он даже пытался напомнить, что уже поздно и ему еще добираться домой, но едва открывал рот, получал в ответ строгий окрик и замолкал, так и не успев ничего сказать.
Нет, это сущее мучение, а его мучитель - дьявол во плоти, при взгляде на которого душа заходится в страхе, переставая владеть телом. Юноша мысленно поторапливал время, умоляя его идти быстрее, но оно, будто бы в насмешку, растянулось в бесконечную линию. Секунды стали долгими и тягучими, в их течении слышался скрип карандаша по бумаге. Дэнни почти пустил корни в этот пол и сам сроднился со стеклом, когда словно волшебное слово "отомри", прозвучал голос Эрика. Дэнни повернулся и со страдальческим вздохом присел на корточки за выпавшим листком. Его нынешний протез, тупая неподвижная болванка не был способен даже на то, чтобы шевелить пальцами, а привычный функциональный несколько дней назад ушел в ремонт. Неловко. В такие моменты чувствуешь себя беспомощным и виноватым, будто нарочно не предупредил окружающих, что справа лучше не подходить. Здоровой рукой Дэнни потянул листок к себе и сжал его с такой силой, что невольно смял край, слыша, как беспомощно хрупнула бумага в жестокой ладони, но все это время он не мог оторвать взгляд от протеза, на котором покоилась чужая рука. Медленно переведя взгляд на лицо наставника, Дэнни виновато скривил губы и одернул руку с протезом, резко выпрямляясь. То, что он ощутил не поддавалось никакому объяснению, а на человека напротив мальчишка смотрел с подозрением.
- Если вечность всего лишь слово, то, когда не останется ни одного рта, что мог бы его произнести, оно станет ничем, - Дэнни отошел от Эрика, направляясь в противоположную сторону.  Уже ни для кого, тихо-тихо себе под нос пробормотав, - Голубой... ничего ты не знаешь о моей душе.

***
- Дэнни, мы столько с этим боремся... - вздохнула доктор Лившиц.
- Боремся, и даже есть результаты, - согласился Брукс, хотя результаты лечения он частенько в последнее время спускает под хвост.  Отвернувшись от окна, он приблизился к столу, за которым сидела женщина, и оперся на него здоровой рукой, рывком подаваясь вперед. - Я боюсь его, мисс Клара. До ужаса, до колик, до слез боюсь его, потому что он что-то сделал со мной.
В глазах его заблестели слезы и неподдельный страх.
- Сделал что? Дэнни, - она даже привстала в своем кресле, обеспокоенная ни на шутку.
- Нет-нет, это не то о чем вы подумали... Не совсем то. Просто он прикоснулся ко мне, к моему протезу и я почувствовал то, чего давным-давно нет. Словно эта рука... словно она живая, словно она моя, - последнее он почти прокричал, а потом скривил губы, отошел от стола и плюхнулся на кушетку. - Ночью культя не давала мне покоя, ныла без конца. Стоило только заснуть, как я просыпался от движения пальцев. Такого, внезапного, рефлекторного. От движения пальцев которых нет... Я думал с ума сойду, родителей напугал. Я боюсь теперь его и не только, - тут Дэнни замолчал и посмотрел на часы.
Ему совсем не хотелось говорить о том, что с тех самых пор Эрик Дэниелс стал его навязчивой идеей. Что в комнате в геометрической прогрессии растет количество его портретов, нарисованных по памяти или с найденных фотографий, а ночью приходят видения с эротическим под текстом -  это только усугубило его состояние, но доктору Лившиц он об этом не расскажет. Тем более, что время сеанса подошло к концу.
Мисс Клара это тоже заметила, но не спешила отпускать. Она даже встала с места и подошла к нему, чего никогда не делала, и взяла юношу за плечи, заглядывая ему в глаза.
- Дэнни, ты чего-то мне не договариваешь, а если ты не расскажешь - мы не сможем эту проблему решить. Я начинаю беспокоиться.
- Все в порядке, это... Это ерунда все. Наверное, меня напугала его проницательность. Я пойду, сейчас отец приедет. До свидания.

***
- Вот блин!
Дэнни опаздывал, катастрофически опаздывал. Он летел по коридору, придерживая к груди папку с рисунками. Сегодня он провожал родителей и сестру, решивших провести короткий отпуск вместе с бабушкой и дедушкой в Орора. Сам он поехать не смог - летняя школа, да его и не уговаривали особенно, понимали насколько ему это важно. Обещав выйти на связь вечером, а потом и пообщаться со стариками по видеосвязи, Дэнни выскочил из дома и поспешил в центр.
По дороге едва не потеряв папку, перепрыгивая через ступеньки, он заскочил в здание, пролетел по коридорам и остановился отдышаться у дверей, прислушиваясь к шагам в коридоре и шуму аудитории, явно оставленной на собственное попечение. Значит учителя еще нет и можно прошмыгнуть в класс, не вызвав его гнев.
Дэнни замялся у двери, перекладывая папку из одной руки в другую, чтобы можно было взяться за ручку и открыть. Несчастная картонка поползла вниз и зашуршал вложенной в нее бумагой. Тихо ругаясь, мальчишка подхватил свое добро, не заметив как выпал один из листов, суетливо дернул за ручку и вошел в класс. Не заметив Эрика, он скользнул на свое место, быстро разложил вещи и проверил работу, которую нужно было доделать и сдать, заодно пересмотрел все, что случайно попало под горячую руку при сборах. Уши сразу покраснели, и Дэнни поспешил запихать листы с портретами так, чтобы их никто не увидел.

Отредактировано Danny Brooks (29.08.2018 11:50:21)

+2

7

- Сколько тебе лет? - спрашивает художник, снимая с молодого человека футболку и предельно тщательно исследуя ладонями весь его плечевой пояс и длинные руки. Дойдя до кисти правой руки остановился и прислушался, желая наконец услышать ответ.
- Двадцать. А что? Сомневаешься, что смогу тебя удовлетворить? - провокационно вжавшись сочной задницей в пах Дэниелса, ответил парень и тут же парировал чередой ехидных уточнений. Эрик резко сдернул с него джинсы вместе с бельем, оставив их чуть ниже бедер. От грубых действий потенциального любовника, парень очень быстро возбудился и уже потянулся ладонями к паху, чтобы приласкать себя, но художник тут же усмирил его порыв принуждающим шепотом: "Нельзя".
- Ты здесь не для этого. Я плачу тебе за секс, который исходит от твоего тела, а не за банальное действие. Мне нужен натурщик, а не шлюха. - сказав это, Дэниелс придвинул стоящий в углу мольберт и установил на него портретный холст. Расставленные по полу баночки с красками, валяющиеся тут и там тюбики, планшетки-палитры и сотни кистей разного калибра и состава умещенные в кожаный раскладной чехол - все это не наблюдательный ночной гость даже не заметил. И только когда мужчина пригласивший его к себе после интимной беседы в баре, сел на табурет и принялся смешивать на палитре разные краски, парня накрыло.
- Мы так не договаривались! - истерично завопил красавчик и начал было собираться, но Дэниелс бросив свое занятие, подошел к нему и спешно сунул в карман пару сотен баксов. Парень продолжал злиться и сопротивляться, его пухлые губы наливались краской естественных жарких оттенков. Измазанным в черную краску пальцем, Дэниелс провел по этим самым губам с грубым нажимом и приблизившись лицом вплотную, соблазнительно усмехнулся. Не в состоянии выдержать чужой напор и слишком провокационный взгляд, парнишка спрятал глаза за вздрагивающими черными ресницами.
- Такие живые реакции... Оставайся в этом эмоциональном диапазоне до конца, и тогда, мы закончим в спальне.
Последнее слово за мастером и его обезоруживающая энергетика. Парень застывает на месте и превращается в мягкий пластилин, из которого художник лепит нужную ему натуру: девственную нетронутую красоту, сочную молодость, истинно врожденную сексуальность. Впрочем, из всего выше заявленного, лишь молодость привлекала Дэниелса в натурщике, а его красота, была далеко не девственной. Парень, чей строптивый образ ложился поверх холста художника, напоминал Эрику студента с летнего курса. Весь вечер мужчина потратил на утомительно бесконечный поиск в суете десятков юных лиц, которые мелькали перед ним в баре, чтобы отыскать одно единственное - хотя бы отдаленно похожее на Дэнни. Эрик заразился идеей опорочить мальчишку. Сделать его героем своей новой работы. Если бы не слишком юный возраст Брукса, Дэниелс не стал бы искать ему замену. Прямо сейчас, на месте неизвестной пустышки, в очаровательном смущении и трепетном возбуждении, перед художником позировал бы малыш Дэнни - с его девственно нетронутой красотой, сочной молодостью и истинно врожденной сексуальностью...

***

Эрик умел вести себя незаметно, несмотря на статус человека публичного и узнаваемого в узких кругах любителей искусства. Не то чтобы он сливался подобно хамелеону с окружающей обстановкой, но вести себя кротко и не вызывающе, одна из его привычек. Друзья и близкое окружение по сей день сетуют на его нездоровую скромность, в то время как люди не имеющие и капли представления об истинной натуре Дэниелса, считают его надменным снобом. Вот такие противоположно диаметральные мнения могут складываться об одном и том же человеке, в итоге оказываясь так или иначе неверными. Даже сам Эрик не всегда готов ответить на вопрос "какой он?". В общих чертах - без самокритики и навешанных шаблонов.
- Безрукий изволил явиться на практику, - злорадно посмеиваясь, шепнул один студент другому. Парни отвлеклись от своих работ, провожая вошедшего в класс Дэнни Брукса недобрыми взглядами.
- У него вывалилось что-то. Там мужик кажется голый на рисунке, нет? Пойди подними, Санни...
Стоило неусидчивой заднице малолетнего поганца подняться на пару сантиметров от стула, как его затылок и затылок приятеля обожгло крепкими подзатыльниками. Стоящий позади них и до этого уныло подпирающий стену преподаватель, черным облаком навис над мальчишками. Бросив едва заметный взгляд на Брукса, который занял свое рабочее место, Дэниелс склонился над провинившимися студентами и подарил им одно единственное предупреждение:
- Еще раз услышу в своем классе намек на дискриминацию - вас исключат без права последующего зачисления на платную основу. Все ясно?
- Да, мистер Дэниелс! - в один голос сказали парни и обиженно переглянувшись, молча вернулись к своим работам. Эрик медленно прошелся между хаотично расставленными мольбертами, изредка раздавая наставления и поправляя студентов, когда у кого-то что-то не получалось. В общем и целом, его ученики обладали хоть и не супер превосходным талантом -  но он у них имелся в зародыше. Дойдя до входной двери, художник остановился у случайно оброненного листка из папки Дэнни. С пола на Дэниелса смотрел человек, очень похожий на него самого. Его рисованная обнаженная копия. Эрик поднял сей шедевр, безжалостно скомкал в руке, но не выбросил. Рисунок так и оставался при художнике до конца занятия.
- Брукс, думаю тебе стоит задержаться. Так как ты опоздал на мое занятие, тебе придется немного потрудится. Когда все уйдут, расставь мольберты по кругу - завтра вы впервые будете рисовать с живой натуры. - в распорядительной форме заявил преподаватель, проходя мимо Дэнни, который уже собирал свои вещи и за малым не выронил все их из рук, когда Эрик наклонился к нему и шепотом добавил:
- Впрочем, тебе это не ново, как я могу судить...- скомканный рисунок мелькает перед глазами мальчишки, дразня. Эрик не отдает его, лукаво ухмыляясь и направляясь раскрепощенной походкой к своему столу. Там он усердно расправляет каждый залом на бумаге и довольно изучает качество художественного стиля, в котором пытается раскрыть себя Брукс. Когда в классе остаются только они вдвоем, Дэниелс нарушает тишину обрываемую скольжением деревянных подножек по плитке своим пряным и соблазнительным голосом:
- Как много рисунков ты нарисовал, представляя меня обнаженным?

+1

8

"Застрелиться, что ли?" - уныло подумал Дэнни, провожая учителя взглядом - тот что-то подобрал с пола, но мальчик не придал этому значения.
Вместо смерти приходилось работать, как проклятый.  По крайней мере, чтобы оправдать грант, даже если с поступлением в эту школу встанут проблемы. Вряд ли у родителей найдется столько денег, чтобы оплатить хотя бы один семестр здесь. Тем не менее, судьбы предоставила ему шанс получить бесценный опыт, которым нужно пользоваться, пока дают. И не важно, что посещение занятий с самого начала омрачились необходимостью видеться с мистером Дэниелсом, слишком много и явно уделяющим внимание Дэнни Бруксу. Самого художника это, может, и не волнует, а вот мальчишке совсем не хочется, чтобы о нем судачили. Ему хватает в окружении недоумков вроде Санни и его дружка, которым нужен лишь повод, чтобы прицепиться к человеку. Не важно, отличается ли он цветом волос, ориентацией или же имеет физические особенности - достаточно того, что жертва отличается и заведомо слабее задир. Может и этот Дэниелс такой же задира, только преследует свои цели, в отличии от самоутверждающихся за чужой счет подростков. Только Дэнни от этого не легче, а если так пойдет дальше, то травля ему обеспечена, будто в школе этого не хватало.
Весь урок просидев уткнувшись в мольберт, усердно скрипя карандашом и перемазав пальцы в краске, юноша размышлял над происходящим и тем, что сказала ему доктор Клара на последнем сеансе. По всему выходило, что он зря волнуется и накручивает себя, но он то знает, что это не так, чувствует. Однако собственные ощущения к делу не пришьешь, в лучшем случае ни будут достойны только снисходительной усмешки. Утешает только одно, что по итогам месяца, когда закончатся занятия, он продолжить жить и постарается забыть странного учителя с пронзительным взглядом. Постарается, хотя это будет очень непросто. Особенно, если Эрик продолжить делать так:
- Брукс, думаю тебе стоит задержаться.
Ну вот опять. И хотя наказание за провинность было вполне себе справедливым, неужели не нашлось никого более крепкого, чтобы заняться этим? "Ты ведь хотел, чтобы с тобой обращались так же, как с другими, без скидок на твой недуг?" - напомнил себе Дэнни и тут же ответил. Да, именно этого он желал. Однако возмущение вызванное такой "несправедливостью",  в сто крат возросло, стоило судьбе в лице Эрика Дэниелся помахать у мальчишки перед носом скомканным листом, намекнув, что узнал его маленькую слабость. Уши мальчишки вспыхнули, рука в резком выпаде попыталась отобрать несчастную бумажку, но рыбка уже уплыла, вальяжно покачиваясь на волнах чужого самодовольства.
- Зараза. Вот же зараза, - шмякнув незастегнутый рюкзак на стул, неосторожно вывалив из него пенал и всякую мелочевку, Дэнни от обиды хотел затопать ногами. Последней, кто должен был увидеть эти рисунки, так это сам невольный натурщик. Не насмехается - и на том спасибо.
Сцепив зубы, мальчишка принялся двигать мольберты, не слишком утруждая себя  их поднятием. Волок по полу, как есть, составляя их в широкий круг, небрежно поправлял и оставлял, изредка поглядывая на учителя. Его вопрос на время остался без ответа, но когда Дэнни закончил, он вернулся к своим вещам, вынул из папки небольшую стопку рисунков, который в запаре похватал их дома и приблизился к столу.
Много, - бумажный ворох скользнул сверху по измятому рисунку, рассыпался, являя части карандашных набросков, с которых неизменно смотрело одно и то же лицо. Его маленькая постыдная тайна: каждая черточка лица и тела обласкана пальцами Дэнни, растушевывающими штрихи. Он мог полагаться лишь на свою наблюдательность и фантазию, мысленно избавляя Эрика от одежды.  - Это преступление?
Поражаться собственной смелости не было времени, пусть другие удивляются. Дэнни же несло, он чувствовал странный подъем, в сопутствующее ему смущение отступило на второй план. Упершись в край стола здоровой рукой, мальчик подался вперед к сидящему мужчине.
- А сколько раз вы рисовали меня после того дня? Неужели ни разу? - внимательно вглядываясь в это лицо, Дэнни попытался понять, что им движет, какие эмоции питает этот человек к нему. Дэнни усмехнулся, копируя улыбку учителя, не слишком удачно. - Вы со всеми студентами в эти игры играете? Если нет, то почему я? Что вам нужно?
Смутно Дэнни догадывался, что может быть нужно человеку, проявляющего подобные знаки внимания. Наверняка, его останавливает только нежный возраст Брукса, иначе все эти обольстительные улыбки, телодвижения и сочащийся молоком и медом голос усилили бы свое влияние в разы. Интересно, сколько человек в минуту сдается его чарам, и что в этом случае, могло привлечь его в обычном школьнике, коим является Дэниел Брукс. Это смущало, но подогревало любопытство.
Он ждал ответов.

+1

9

Стеснение и робость - соучастники убийства, чья цель не что иное, как влюбленность. Не каждому юному человеку по силам преодолеть внутренние барьеры из неуверенности и сотни надуманных комплексов. Дэниел Брукс... Это какое-то удивительное исключение из правил. Внутри весь нестабильный и резкий, самый типичный представитель подросткового максимализма, но... Есть в этом мальчишке какая-то искра. Она цепляет и побуждает на действия, которые несут аморальный оттенок. Одних откровенных взглядов достаточно, чтобы уловить далеко не учительский интерес Дэниелса в ребенке, которым был по сути своей Брукс. Восемнадцать лет - это самый минимальный возраст обольщенный художником. Но шестнадцать!
- Ты ведь понимаешь, что кроме меня, здесь больше некого обвинять в совершении преступления? - Эрик берет рисунки мальчика и с особой трепетностью рассматривает их под пристальным вниманием Дэнни. Они великолепны, хотя большая часть деталей разнится с оригиналом. Но лицо художника, которое мальчик с фанатичной одержимостью изображал на своих рисунках, было словно под копирку содрано. Очевидно, что большее внимание Дэниел уделял глазам и губам Эрика. Последние просто прожигали тушью бумагу. С мальчишки выйдет неплохой портретист, если только он сможет развить талант до того уровня, которым обладал Эрик Дэниелс. Уметь оживить картину, даря зрителю ощущение динамичной реальности и веры в те эмоции, которым был наделен человек в момент создания художественной ценности.
- Увы - я рисую с натуры. Моя фантазия не настолько богата, как у детишек. - поддразнил Дэниелс ученика, в ответ на его компроментирующий вопрос и глупую попытку произвести впечатление. В принципе, Эрик и без того уже впечатлился Бруксом. Парень был непохож ни на одного человека, к которому художник испытывал хотя бы сотую долю интереса. И дело не в смазливой мордашке, которая с годами приобретет мужественные черты, но вместе с тем, не утратит своих прелестных черт. Дело не в дефекте внешности, который вызывает отнюдь не жалость.
- Ты весь такой - особенный, - Эрик медленно поднимается со стула, припечатывая свой взгляд к мальчишке. Раз тот надумал опробовать на взрослом мужчине элементы флирта, о которых наверняка сам не задумался, Дэниелс заставит его нести ответственность за каждое необдуманно сказанное слово. Большая мозолистая ладонь художника накрывает "живую" руку Дэнни и переворачивает её тыльной стороной к себе. Подушечки пальцев забиты черной тушью, измазаны в краску. Они пахнут льняным маслом, которым Брукс разводил масляные краски во время работы. Прикосновение Дэниелса практически не ощущается, ладонь Дэнни зависает над ладонью мужчины. Каждый из них не решается преодолеть слишком опасный барьер возрастного ценза.
- Хочу тебя...- кончики их пальцев соприкасаются на мгновение. Эрик уже слишком близко, чтобы расстояние между ним и Дэнни можно было считать безопасным. Мужчина чувствует горячее и частое дыхание мальчика на своих губах. Какая-то доля секунды и он не сдержался бы от соблазна. Молодость и зрелость пересеклись в неудержимом порыве. Столкновения не избежать. И все же, маленькая частичка совести не давала Эрику сократить расстояние до нуля. - ...нарисовать. Я хочу нарисовать твой портрет.
Одержимый идеей. Эрик в действительности был заинтересован Бруксом, как моделью. С мальчика вышел бы неплохой натурщик, герой для новой шедевральной работы знаменитого художника. Запечатлеть на холсте юность и неприкосновенность, а также все те особенности, которыми одарила Дэнни природа и злой рок - вот что было причиной нездорового интереса Дэниелса. Что касается сексуального влечения, то его мужчина мог контролировать, в отличии от молодого и необузданного жеребенка, который вновь вынужден был выказать яркое смущение. По правде сказать, именно эти реакции сносили Эрику крышу.
- Твое лицо, когда ты смущен - прекрасно. В тебе столько эмоций, что мне не терпится их увековечить. Ты бесценный, Дэниел. Настолько же бесценный, как героиня Леонардо да Винчи с портрета Мона Лизы. Если когда-нибудь, ты согласишься стать моим натурщиком, я обещаю - твой портрет станет достоянием современной живописи. - Эрик говорил заговорщицки, амбициозно и едва ли не впадая в театральный транс. Но он быстро пришел в себя, видя сколько растерянности накопилось в Дэнни всего за несколько минут, и как парень боится.
- Уже поздно. Тебе пора домой. И не забудь свои рисунки. - указав на свой рабочий стол, Эрик наконец отстал от Брукса, и ушел в сторону окна. Мужчина достал пачку сигарет, прикурил и начал элегично пускать дым изо рта. Ему было безразлично, что курить в учебных помещениях запрещено. В такие моменты, как этот, ему следовало чем-то себя отвлечь, чтобы искушение объявшее все его внутреннее чутье, не стало прорываться в реальность аморальным поведением.

+1

10

Сказать, что он был разочарован - не сказать ничего. Все равно что сладким пряником поманили, повертели им перед носом, дали почувствовать запах, от которого рот наполнился слюной, а потом со смехом спрятали за спину, обидно щелкнув лакомку по носу. Наваждение схлынуло, стоило только услышать о замысле художник, о его желании. Мальчишка проморгался, задышал ровнее, хотя минуту назад внимал, словно кролик гипнотическому змеиному танцу. Каждое прикосновение, каждое колебание воздуха в дюйме от его лица, каждое движение чужих губ, к которым невольно был прикован взгляд - все это будило в Дэнни желание совершить самую дикую в своей жизни выходку, последствия которой могут поставить под удар Эрика, если кто-нибудь об этом проведает. Но так хочется проверить. Так сильно хочется узнать и...
"Портрет?" Смущенный румянец схлынул с лица так быстро, что стало даже холодно, будто порыв ледяного ветра облизал щеки колким языком, заставив их побелеть.
Потянувшийся было навстречу Дэнни тут же стушевался, обратно забираясь под защиту привычной скорлупы: отпрянул в сторону, прикипев взглядом к столу, принявшись собирать обратно в стопку рассыпанные по поверхности рисунки, едва заметно морщась от детской обиды, причина которой была настолько глупой, что даже самому в ней ковыряться не хотелось, дабы не убить и без того невысокую самооценку.
"Зачем он так говорит?" - мальчишка хмурится, перебирает пальцами уголки шершавой бумаги. В нем нет ничего особенного, ничего, за что следовало бы увековечить. Нет жажды славы и известности. Да он и фотографироваться-то не любит, а тут с него портрет написать хотят! Кто знает, насколько мастерски Дэниелс владеет кистью, какие грани натуры Дэнни найдут свое отображение на холсте, но даже от мысли об этом неуютно, как если бы заставили раздеться при большом скоплении народа.
На Эрика он больше не рискует смотреть, не желая выдавать насколько все произошедшее его затронуло, а так же какая буря эмоций сейчас рождается в его душе. Боится, что все невысказанное потоком прольется во взгляде. Боится собственного разочарования и глупых надежд.
Он тихо и обессиленно вздыхает, когда учитель оказывается далеко за его спиной, небрежно сметает листки в папку.
- Не думаю, что это хорошая идея, - сухо произносит Дэнни, перепроверяя вещи: все ли забрал, ничего не забыл? Только самый первый рисунок, тот что сначала безжалостно мяли, а потом бережно расправляли пальцы художника, остается лежать на учительском столе. - Вокруг вас, наверняка, полно желающих попасть в натурщики.
"Вряд ли кто-то в здравом уме откажет такому человеку, как он." В собственном же здравомыслии Дэнни сильно сомневался, особенно после того, как в едином порыве нацарапал поверх рисунка карандашом: "Только после того, как вы обнажитесь передо мной." Неслыханная дерзость, безумие, но стирать уже поздно, а задерживаться дольше - неприлично.
- Всего доброго, - мальчишка повесил на спину рюкзак и вымелся из кабинета так быстро, что даже пожелай учитель его остановить, ничего бы из этого не вышло.
Вылетев на улицу, жадно хватая наполняющийся прохладой воздух, Брукс еще несколько минут приходил в себя, в мельчайших деталях прокручивая произошедшее, в мыслях уходя гораздо дальше разговора, стирая грань законности и морали. Проиграв недавнюю сцену до переломного момента, в котором поцелуй все же состоялся, мальчишка тряхнул голой и нахмурился, подтянул лямку рюкзака и двинулся через дворик к дороге.
Небо хмурится перед дождем, кутается в сизо-фиолетовые тучи и скупо роняет первые мелкие капли. Надо бы до метро поскорее добраться, а там уже и домой.

- А мы то думали, что ты там заночуешь, - знакомый, но от этого не менее противный голос, донесся откуда-то сверху. Преградившее путь тело смахнуло ткнувшегося в него Дэнни, словно мошку, выбив из рук злосчастную папку. Две сильных руки берут мальчишку за шиворот и припечатывают к стене - ни вывернуться, ни убежать. - Что так долго, безрукий? С учителем ворковал?
- Джо, глянь-ка, - Санни передает несколько листков приятелю, голос сочится желчью. - И правда, голый мужик. Знакомый какой-то...
Джо шуршит бумагой,  всматривается в рисунки, злобно хмыкает, а в следующую минуту Дэнни проседает на подогнувшихся ногах, кашляя и задыхаясь. На глаза слезы наворачиваются от боли, в животе будто червь голодный завелся, с чавканьем вгрызающийся во внутренности.
- То-то он так заступается за тебя, Брукс, - гогочет Санни, потроша папку с особым остервенением.
- Может ты и в жопу ему даешь, чтобы за тебя словечко замолвил и новый грант выбил на обучение?
- А ты завидуешь? У самого-то ни способностей, ни даже ума, чтобы под кого-нибудь лечь. Кто вообще захочет такую тупую обезьяну? - огрызается Брукс и зарабатывает еще один удар, окончательно придавливающий его к земле. Из носа струится горячее и соленое, заливается в рот, капает на асфальт. Он поджимает под себя руку с протезом, спасая самое дорогое от удара чужого ботинка,  и снова давится воздухом, стонет от боли. С упавшего перед ним листа смотрит, затертое следами грязных ног, лицо.
Сколько это продолжается - не известно, но когда они отступают и сбегают, Дэнни наконец может с трудом сесть, привалившись спиной к стене. Болит все, под носом кровь запеклась коркой, которую он сдирает о рукав кофты. Шмыгает и сплевывает на тротуар багряный сгусток. Дождь, начавшийся минуту назад, вымочил его до нитки. И домой теперь придется идти пешком, потому что эти уроды разворотили рюкзак и забрали деньги. Вон он - валяется в паре метров от него, вывалив на дорогу все содержимое, как кишки из распоротого брюха, а вокруг, теряя облик и напитываясь влагой, скользя по уличным потокам, расползаются  рисунки, которые Дэнни провожает с болезненной улыбкой.
Надо вставать, надо идти, только сил нет. Он еще немного посидит вот так, а потом пойдет.
Как же приятно стена холодит затылок, кто бы знал...

+1

11

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
За спиной художника раздается громкий стук двери. Эрик не успевает сбросить пепел, а он уже летит на носки его туфель. Он досадливо смотрит на разлагающиеся серые песчинки и думает о том, что когда-то и сам был в той же тарелке, в которой оказался Дэнни Брукс. Дэниелс ненавидел равнодушие Майкла Рипли - его учителя и первого любовника, который на первых этапах их зарождающейся страсти, вел себя словно бездушный обольститель. Он играл с чувствами Эрика так долго и вел себя столь изворотливо, что казалось юный протеже не заслуживает и доли секунды его снисходительного взгляда. Эрик то и дело занимался самокопанием, стараясь разглядеть и изъять из себя все те минусы, которые Рипли не признавал в других людях. Он был настолько влюблен, что сгорал от этого чувства и каждый укол Майкла, принимал в качестве ограниченного Апокалипсиса. Майкл Рипли был его иконой и объектом его вожделения. Но сколько бы не приходилось терпеть эгоистичную натуру учителя и его чрезмерную претенциозность, Эрик слепо следовал за ним. И лишь благодаря неумолимому желанию Дэниелса стать для Рипли чем-то большим, художник пустил его дальше собственной постели. Отныне больным и одержимым стал сам Рипли, доводя свою страстную любовь к протеже до исступления, до точки кипения. Рядом с Майклом, Эрик всегда чувствовал себя на грани: падения, сумасшествия, разумного и допустимого. Что никогда не менялось - публичное равнодушие. Майкл не скрывал свою нетрадиционную ориентацию, ему просто доставляло удовольствие растаптывать чувства Эрика на людях, а потом разыгрывать с ним мелодраматичные сцены за закрытыми дверьми. Он клялся ему в любви и тут же убивал её по капле, заставляя Дэниелса позировать для своих работ. Двуличный позер. Такого Рипли, Дэниелс терпел несколько лет и в конце концов бросил. 
Я непроизвольно повторяю ошибки того человека. Поступаю слишком жестоко, распаляя юное сердце и тут же обесценивая его надежды. Но разве имею я хоть какое-то моральное право, пятнать судьбу мальчика, у которого на губах еще молоко не остыло? С другой стороны, когда меня волновала моральная сторона? Все, что мы делаем и к чему стремимся - это искусство. Отношения между двумя людьми, такое же искусство. 
Так и не подведя какую-либо логичную черту в ситуации загнанной за грани двух противоположно диаметральных значений - правильно и неправильно - Дэниелс оставил все попытки, просто пустив все на самотек. Иногда, когда не можешь найти ответ или боишься таинственной неопределенности, стоит просто отпустить ситуацию и дать ей самой развиться. Не всегда наше участие способно сыграть ключевую роль. Эрик решил не нагнетать больше, чем уже успел. Со временем он получит ответы. Да и маленькие подсказки оставленные Дэнни в виде ультимативной приписки на рисунке, натолкнули Дэниелса на мысль о том, что в его ученике куда больше смелости, нежели в том Эрике, который гнался в свое время за тенью возлюбленного учителя. Он не ожидал от Брукса такой решительности идущей в разрез с его несколько резковатым поведением. И кто из них больший ребенок? Тот что играет на чувствах, или тот, который пытается свои чувства выразить через их общую страсть? 
- Смело, малыш. - Эрик снимает со стула кожаную куртку и надевая её, прячет во внутренний карман сложенный рисунок Дэнни. Телефон, пачка сигарет и небольшое портмоне - все в чем нуждался художник в этот вечер. В мыслях было зайти в бар и пропустить там пару стаканов бурбона - так сказать, для того, чтобы чувства привести в порядок и прийти к консенсусу с собственной совестью. Дэниелсу было над чем подумать...

***
Выходя из здания школы, Дэниелс с тоской взглянул на увесистое свинцовое небо, которое нещадно роняло на асфальт мокрые капли. Дождь не думал прекращаться, а Эрик был из того процента людей, которым не везет по части защиты от непогоды. Зонт он с собой носил редко, а когда тот оказывался в сумке, синоптики оповещали о ясном небе и нулевой вероятности осадков. О том, что к вечеру возможен дождь, Эрик попросту забыл, прибывая в бесконечном творческом поиске.
Ничего не поделаешь, Дэниелс втянул шею, приподнял плечи и быстро двинулся вниз по улице, ощущая тяжелые удары капель дождя о кожу куртки. Его глаза изредка поднимались с почерневшего асфальта, чтобы не врезаться впереди идущего человека. Вдруг ему под ноги выплыли один за другим очень знакомые рисунки. На Дэниелса уставились размытые облики одного и того же человека. Поразившись увиденному, художник не заметил, как вышел на проезжую часть и за малым не был сбит проезжающим авто. Обозленный водитель остервенело засигналил и явно куда-то опаздывая, умчался на красный. Придя в себя, Эрик огляделся по сторонам и отследил траекторию, по которой плыли рисунки: расползаясь на части, съедаемые избыточной влагой. В небольшом проходе между зданием школы и бизнес-центром, бесхозно валялся распотрошенный рюкзак вывернутый наизнанку. А в глубине прохода, виднелся скукоженный силуэт. Сердце мужчины пропустило несколько ударов. Он стремглав бросился к проходу и обнаружил там своего горемычного ученика. Избитый, промокший до нитки, сжимающий по инерции самое ценное - протез - Дэнни не приходил в себя.
- Эй, Брукс, - художник наклонился к мальчику близко-близко и провел холодными пальцами по разбитым губам и огладил бледные щеки. Нащупав в его кармане мобильный, Дэниелс досадливо взвыл - телефон разрядился. Вызывать бригаду скорой помощи и полицию - стоит ли? В данный момент Дэнни нуждался в тепле и покое, а наличие факта побоев, можно зафиксировать и утром, когда парнишка придет в себя. Единственный, самый логичный из вариантов - забрать Брукса к себе до приезда родителей.
- Дэнни, ты меня слышишь? Ну же, малыш, открой глаза, - Эрик встряхнул ученика за плечи и тот слабо застонал, приоткрывая глаза. - Мы сейчас поедем ко мне домой, а оттуда наберем твоих родителей. Все хорошо, я позабочусь о тебе. Я рядом, Дэнни.
Быстро собрав остатки вещей в рюкзак, и взвалив на спину изувеченного в драке Брукса, художник направился к проезжей части и загородил собою проезд. По воле случая, перед ним затормозило такси и испуганный не на шутку водитель показался из-за двери.
- Сумасшедший?! Я мог сбить тебя! - заорал тот.
- Срочно на Уэст 42, улицу Мидтаун! - в ответ, амплитудой выше закричал Дэниелс и не дожидаясь согласия водителя, понес Дэнни к машине.
- Вы мне машину загадите! - не унимался алчный мужик, выскакивая из машины и загораживая дверь собою. Эрик редко выходил из себя, но тут не выдержал. Поправив сползающие руки Дэнни и крепче обхватив его за ноги, мужчина зло процедил сквозь зубы:
- Ты отвезешь нас куда просят, твою мать! И только попробуй отказать - вызову копов и напишу на тебя заявление за несоблюдение гражданского кодекса! За мокрый салон плачу по тройному тарифу. Поехали!
Посчитав в уме заработок, водитель тут же открыл дверь и Эрик аккуратно погрузил Дэнни в салон на заднее сидение. Он сел рядом, обнимая мальчика и кладя его голову себе на плечо. Всю дорогу - от школы до дома художника - Эрик заботливо гладил мальчика по мокрым волосам и крепко сжимал его ладонь в своей вечно холодной руке.
- Все будет хорошо, Дэнни. Я рядом.

***
- Мистер Дэниелс, что случилось? Кто этот мальчик? Я могу вам чем-то помочь? - беспокойный консьерж преклонного возраста засеменил вслед за мужчиной и его ценной ношей, которую художник сместил со спины и теперь нес аки принцессу на руках. Живя в элитном доме, Дэниелсу было сложно избежать всевидящего ока мистера Кингсли. Рисуя на лице виноватую улыбку, Эрик замотал головой и пошел прямиком к лифтам.
- Не беспокойтесь. Это мой... племянник. Он перепил с друзьями и подрался из-за девчонки. Подросток, понимаете? Родители будут его ругать, поэтому он позвонил мне, чтобы не нарываться на еще большие неприятности... - врал и не краснел Дэниелс. Зато консьерж поверил и до самого лифта что-то причитал, вспоминая проделки собственного внука. Оказавшись в теплой и светлой кабине лифта - а главное без посторонних глаз и ушей - Эрик наконец смог рассмотреть разукрашенное кровавыми подтеками и ссадинами лицо мальчишки. Даже с распухшей губой и кровоточащим носом Дэнни был крайне обаятелен. Мужчина сглотнул приторный ком и отвел взгляд, отметая прочь порочные мысли.
Оказавшись в квартире, Эрик отнес Дэнни в гостевую комнату и уложил на кровать. У мужчины ныли плечи и спина, но о себе думать было некогда. Быстро сходив за аптечкой, Дэниелс приступил к уходу за мальчиком и оказанию первой помощи - пусть и немного запоздалой. Но прежде чем он что-то сделает, Дэнни требовалось привести в чувства, а также оповестить его родителей о случившемся. Телефоны последних были заблокированы, находясь вне зоны доступа - в этом Эрик убедился подключив телефон Брукса к зарядному устройству и вернув ему "жизнь".
- Дэнни... Нужно раздеться и обработать твои раны. Ты слышишь? Тебе нельзя оставаться в мокрой одежде - простудишься.
- М-мм, - весьма неубедительно прозвучало в ответ на просьбу мужчины. Эрик снял с себя курточку и нервно взъерошил волосы. Кроме него, этому ребенку больше не на кого положиться.
- Малыш, твои родители меня посадят, ты в курсе? - руки художника залезли под кофту мальчика и потянули все вещи, включая футболку. Перед глазами Эрика предстало полуобнаженное молодое тело. На животе мальчика расплылась фиолетовая гематома - ублюдки били его не щадя. Чувствуя холод голой кожей, Дэнни инстинктивно подтянул к себе руку с протезом, болезненно нахмурился, и в этот момент в сердце художника что-то екнуло. Он был таким беззащитным и невинным - Эрик не видел ничего прекраснее. Его образ въелся в подкорку и больше не покидал мужчину...
За верхней одеждой последовали джинсы и даже белье, которое намокло до нитки. С каждой вещью художнику было все сложнее себя сдерживать. Плоть Дэнни - от кончиков волос и до родинок на левой лодыжке выстроенных в ряд - не могла не свести с ума. Но возраст мальчика и его незавидное положение, останавливали все похотливые желания мужчины. Эрик обработал ссадины Брукса, смазал гематомы специальным гелем от ушибов и укутав его в два теплых одеяла, оставил отдыхать. Сон лучшее лекарство. А сам Дэниелс ушел в студию, где провел всю ночь, вплоть до рассвета, рисуя малыша Дэнни и его самые откровенные эмоции - то, что нельзя скрыть, когда беззащитен.

+2

12

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
"Который сейчас час? А день?"
Где-то рядом тихо и мелодично пиликает мобильник, слегка хрипит, словно простуженный, отчего песня The Killers - mr Brightside, установленная на звонок не так давно, приобретает новые незнакомые нотки. Надо бы выключить его или  ответить. Кто там такой настойчивый?
В полудреме, в которой Дэнни прибывал последние час-полтора, думать получалось с трудом. Реальность мешалась со сновидение. Первый круг песни, оборвавшийся где-то на середине, причудливо вплелся в нестройный сюжет видения, а то и спровоцировал его, со всеми его абсурдными красками. Затем несколько минут тишины, во время которых не удалось вновь погрузиться на глубину, но и подниматься оказалось просто невмоготу. К тому же, что-то тяжелое и надежное сдавило мальчишку со всех сторон, а самому себе он казался теплым влажным слизнем, ворочавшимся в теплой норе, построенной в лесной подстилке. И вроде бы дышать трудно, но в то же время так хорошо, что не хочется шевелить ни единым мускулом - все тело будто из ваты сделано. Тяжелой, напитанной влагой ваты. "Может, я стал тучкой? Точно. Тучкой." Успокоившись на этой мысли и улыбнувшись, он закопался носом в свое убежище и вздохнул, но не тут-то было. Глаза раскрыть все-таки пришлось, но перед ними продолжала стоять темнота, с трудом рассеиваемая над пяточком прикроватной тумбы силами одного мобильного устройства. Дэнни выпростал руку и схватил телефон, за которым потянулась тонкая кишка провода зарядки. На автомате проведя по крану пальцем в нужную сторону, он сунул аппарат под щеку и невнятно замычал в трубку. Динамик разразился материнскими причитаниями.
- Дэнни, это мама. Ты спал? Ох, прости-прости. Я тебя разбудила, да и твой отец был против, чтобы я звонила с такую рань, но как-то сердце у меня на месте.
Слышно было, точно она обеспокоена. Впрочем, после того несчастного случая, она стала несколько мнительной, а иногда и супер-заботливой, что не могло не раздражать подростка, давно выросшего из возраста, когда ему нужно утирать сопли под носом. И тем не менее, если ей в голову вошла какая-то блажь или не дай бог приснился дурной сон, проще было выслушать и согласно покивать на все ее просьбы.
- Мма-ам... - Брукс разлепил губы, нахмурился, засопел. Спал бы еще и спал, но нет же... Кстати, почему она звонит именно сейчас? Обещала ведь вечером.
- Мы немного задержались в дороге. Только доехали...
Вот оно что. Не успели вещи разобрать, как она тут же на телефоне повисла. И ведь, наверняка, отец пытался ее отговорить. Хоть кто-то в этой семье обладает благоразумием, впрочем, этого качества Джорджу Бруксу хватало еще и на то, чтобы не встревать в открытую конфронтацию с женой. Услышит голос сына - сам успокоится.
- У тебя все хорошо, дорогой? Голос какой-то простуженный...
- Угу. Все нормально, - промямлил он на грани слышимости, - В дождь попал, продрог, заснул...
- В аптечке есть жаропонижающие. Ты температуру измерял? Горло не болит? Ты ужинал? - обрушилась мать шквалом вопросов. Где-то на заднем плане бурчал отец, которому не терпелось поскорее закончить этот дурдом. В конце-концов он отобрал у жены средство связи, коротко попрощался с сыном и пообещал перезвонить днем, через плечо шикнув на женщину, чтобы не выносила мозги людям в такую рань, а то еще Перл разбудит.
- Спорим, не подеретесь? - с вялой улыбкой поддел родителей Дэнни. - Я вас люблю.
И дал отбой. Но мечтать о сне больше не приходилось.

***
То, что сонный мозг сначала принял за логово слизня, а потом за покровы дождевой тучи, оказалось двум теплыми одеялами, одно поверх другого укутывавшими мальчишку. Он не помнил, как добирался до дома и как забирался в постель. Тем более, постель имела чужой запах. Еле уловимый, почти забитый моющими средствами и какими-то отдушками, но явно чуждый. Такого в доме Бруксов не водилось. Да и не дома он был. Это Дэнни худо бедно осознал, восстанавливая в памяти прошлый вечер со всеми еще неприятностями. Занятия помнил, разговор с учителем, драку с Санни и его прихлебателем, начавшийся дождь, а потом... Как-то все смутно, нестройно, будто последующие события ему спьяну привиделись, равно как и голос Эрика Дэниелса, на своем горбу уволакивающего мальчишку с места происшествия. Но если это был не он, то кто? Обычный прохожий скорее бы вызвал полицию и медиков. Какой-нибудь добросердечный маньяк?  Да нет, глупости какие. Это точно был Эрик. Его голос и тревожные ноты в нем, его обеспокоенное лицо всплывали в сознании урывками.
Выходит, учитель подобрал его на улице и привез к себе, не став особо разбираться где мальчишка живет и как связаться с его родителями. Или попросту не мог сделать последнего, равно как и бросить Дэнни в таком состоянии. А состояние у Брукса и по сей час было не ах.
Стоило только попробовать сесть, и закружилась голова. В носу кололись и мешали дышать засохшие кровяные сгустки, саднила распухшая губа. Живот тоже напомнил о себе, от чего юноша скривился и, путаясь в одеялах, раскрылся, чтобы хоть немного рассмотреть и ощупать себя, но тут же закутался снова, заливаясь краской. И как это понимать?  Под теплым коконом одеял он был совершенно голый.  От одного представления, что его в бессознательном состоянии раздевал Эрик, Дэнни в голову хлынула кровь. Наверное, он сейчас светится в темноте, как уголек. Но, черт возьми, как же неловко выходит! И тут же память услужливо подкинула нужную, но несвоевременную картинку:
"...- Дэнни... Нужно раздеться и обработать твои раны. Ты слышишь? Тебе нельзя оставаться в мокрой одежде - простудишься.
- Малыш, твои родители меня посадят, ты в курсе? - руки художника залезли под кофту мальчика и потянули все вещи, включая футболку. Перед глазами Эрика предстало полуобнаженное молодое тело..."

"Лучше бы он оставил меня там..." - мысленно простонал юноша, крепко зажмуриваясь и тряся головой. Вот почему ему было так спокойно и уютно в чужих крепких, надежных руках. Даже не слова - интонации унесли прочь боль и страх, позволили забыться сном, переварив неприятности прошедшего дня. Но как теперь ему абстрагироваться от того, что человек, к которому Дэнни осознанно тянулся, которого опасался и которого желал, видел его  в таком беззащитном состоянии, да еще и в чем мать родила. Он прикасался к нему, его ладони волей-неволей скользили по телу Брукса, и не только они, но и глаза. Он даже мог поклясться, что чувствовал теплое дыхание Эрика, где-то в своих волосах, на самой макушке, когда он нес мальчишку, и потом... близко-близко...Так близко, что это могло бы потерять налет невинности, который пока еще носили их отношения.
Дэнни со стыдом понял, что у него эрекция. "Хорошенькая благодарность за спасение," - отчитал он себя и попытался успокоиться. У него это в определенной мере получилось. Как бы жеребячий организм, не смотря на все травмы,  не требовал своего, стоило устыдиться собственных желаний и намерений, достучаться до поплывших от возбуждения мозгов, что заниматься подобными вещами в чужой квартире не стоит, хотя бы из вероятности в любой момент быть застуканным - усмирить плоть все же удалось. Заодно Брукс переключился на другую проблему: нужно было найти свою одежду и двигать домой. Он и без того злоупотребил чужим гостеприимством.

***
В это время нормальные люди еще видят десятый сон и не думают о побудке. Сонное, взъерошенное приведение, бледное до неузнаваемости и слегка побитое, завернутое по самый подбородок, вместо истрепанного савана, в одеяло, тяжелым шлейфом волочащимся за спиной, выплыло из комнаты. Осмотрелось.
Над городом занимался рассвет. Небо было прозрачным до хрустальности, успев только слегка окраситься стыдливым румянцем, словно извиняясь за вечернюю плаксивую "истерику". Его клочок, Дэнни успел разглядеть в просвете занавески, пока кружил по комнате, решаясь на вылазку. В его распоряжении были сотни тысяч за и против, но мальчик все же покинул свое временное обиталище и поразился тому, какая звенящая тишина стоит в этом доме. Нет, не сонная, но другая... Да и звенит она скорее от напряжения, источник которого спрятался где-то в глубине квартиры.
Он нашел Эрика довольно быстро, путем обычного заглядывания во все помещения подряд, пока не наткнулся на мастерскую - довольно просторное помещение, в котором витали рассеивающиеся клубы сигаретного дыма. Художник сидел ко входу спиной, увлеченный настолько, что не почувствовал чужого присутствия. Или сделал вид, что не почувствовал. Стараясь не нарушить чужой покой и дышать через раз, Дэнни прошел к нему ближе, остановился, в смущении разглядывая собственное лицо, смотрящее на него с холста. Изображение буквально излучало эмоции в него вложенные, фонило, как сбойнувший реактор, вызывая ответные отклики у наблюдателя. Так откровенно и неприкрыто, что мальчику показалось, будто он подглядывает в замочную скважину. У Эрика Дэниелса определенно был большой талант и не дюжий опыт, но все это меркло рядом с тем упоением, с которым он творил. Брукс даже подумал, что таким образом он выплескивает напряжение, и снова пристыдил себя. Нехорошо так думать.
А еще нехорошо красться, как вор.
Он освободил руку, кое-как придерживая протезом свое облачение, и тронул художника за плечо. Тот вздрогнул, да так внезапно, что мальчишка, испугавшись, едва не отпрыгнул, точно заяц, и почти выронил концы одеяла, с горем пополам удержав его на груди, но уже изрядно распахнутым, чего пока не заметил.
- М-моя одежда... Где она?
По логике, вещи оказались с большой вероятностью грязными и мокрыми, а значит минимум были отправлены на просушку. Это, конечно, хорошо и обнадеживает, но не ходить же голышом, смущая и себя, и других?!
Дэнни прянул в сторону, прикусил разбитую губу и тихо охнул от укола боли. Потрогал кончиком языка растревоженную ранку, слизывая проступившую каплю кровь. "Черт, ну почему ты так на меня смотришь?" Он старался не поддаваться панике и еще тому, что нее так давно так пытался от себя отогнать. Дикий коктейль... Мальчишку даже замутило от волнения. Тишина давила ему на нервы. Нужно было что-то сказать или сделать, а вместо этого Дэнни разглядывал лицо мужчины и его руки перемазанные графитом и краской. Даже на щеке у Эрика остался мазок: видимо художник и не заметил, как перепачкался. Вид у него был усталый.
Брукс протянул руку и попытался стереть с кожи Эрика краску, но только смазал верхушку - кое-что успело подсохнуть и теперь требовало значительных усилий в удалении. Да и Дэнни требовался душ. Ночь под двумя одеялами заставила основательно его пропотеть, зато в юном организме не нашлось бы теперь и следа возможной простуды. А прогреется под душем и чаю горячего выпьет - и вовсе будет здоров.
- Спасибо, что подобрали меня. Я не доставлю больше хлопот и скоро уйду. Но, если можно, то могу ли я воспользоваться вашей ванной?

+5

13

Также как счастливые не замечают часов, так и люди искусства лишены ощущения времени. Окутанные вдохновением, они глубоко погружаются в свой уютный мир, где нет суеты и бесконечно утекающих сквозь пальцы секунд. Пространство в котором они творят, одинаково безгранично и компактно. Ограниченное стенами выкрашенными в золотую охру, впитывающими первые лучи восходящего солнца, это пространство весьма логично-подчеркнуто называется мастерской. Кузница мастера - его духовная колыбель. Здесь каждая вещь имеет свою ценность и предназначение. Здесь даже ветошь не называют грубо - тряпкой, потому что в мире искусства нет места словам с негативной окраской. Жестокость и агрессия могут стать идейным вдохновением, но не атмосферой, которая заставит краски свернуться в сгустки, а ранее написанные работы облупиться до грунтового слоя. Атмосфера мастерской Дэниелса напоминала раннее утро в сосновом лесу. Звенящая тишина прорывающаяся сквозь золотые лучи солнца и сероватую дымку. И пусть дымка - это всего навсего сигаретный дым, а намек на сосновый лес - это дорогое напольное покрытие, спокойствие резонирующее с гулом за пределами квартиры художника, напоминает то самое раннее утро в сосновом лесу.
- М-моя одежда...Где она? - а вот и олененок Бэмби показался из кустов можжевельника. И сделал это в манере подразумевающей эффект неожиданности уровня Бог. Дэниелс как раз доводил до идеала бровь Дэнни, растушевывая пальцем болезненно изогнутый край. Не убери художник руку, Дэниел Брукс превратился бы в лицо кавказской национальности, с характерной для них монобровью. Вот только в любой ситуации, художникам свойственно группироваться также, как борцам: руки подальше от свежего холста, тело максимально в сторону и не дышать!
- Черт возьми, Брукс! Тебя родители не учили, что подкрадываться к людям со спины моветон? - Эрик небрежно затушил окурок в пепельнице на полу и сполз со своего вертящегося пьедестала, лишь краем глаза посмотрев на скромную фигурку завернутую в сверток одеяла. Минутная растяжка из стороны в сторону, чтобы вернуть тело из того самого уютного мира, в котором мужчина пробыл по меньшей мере часов десять. Мышцы затекли, особое чувство усталости растекалось от поясницы к бедрам. Реальность безжалостна, ей только дай волю и начнет клевать со всех сторон. За пределами шедевра, любой мастер - простой человек. Дэниелс не исключение. Выйдя из образа, он мгновенно ощутил себя спортсменом пробежавшим долгий и изнурительный марафон. Его спасением был бы крепкий сон. Но когда у тебя перед глазами маячит муза с соблазнительными ножками и спелыми губами, о каком сне будет идти речь?
- Не утруждай себя, это мелочи, - Эрик ловит протянутую к собственному лицу руку, тщетно пытающуюся оттереть следы засохшего масла. Смело. Поразительно, насколько хаотичны и непредсказуемы поступки мальчика, когда с виду он еле сдерживается, чтобы не сгореть со стыда, а на деле проявляет не дюжую дерзость. Художник замечает взгляды Дэнни, которые блуждают по собственному портрету, цепляясь за каждую мелочь. Его зрачки меняют кривизну и расширяются от тайно запрятанного восторга. Ему наверняка нравится все, до чего Эрик позволяет дотронуться его воображению. Глядя на картины Дэниелса, невозможно остаться простым зрителем. Герои его картин настолько живые, что так просто не отпускают. А когда на тебя смотрит твой двойник, разве сможешь равнодушно отвести взгляд? Так или иначе, в тебе просыпается низменное желание приложить руку к человеку за пределами портретной рамки. Дэнни вел себя крайне смущенно. Эрик заставил мальчика узреть в себе такие стороны, которые стыдишься раскрыть даже самому близкому человеку. А есть ли такой человек у мальчишки?
- Конечно-конечно, будь как дома. Ванная комната рядом со спальней. Там есть свежие полотенца и принадлежности. Можешь воспользоваться всем, чем нужно. Я дам тебе чистую одежду. Твоя... думаю её стоит выбросить, а там сам решай. - Дэниелс очень деликатно выставил Дэнни из мастерской, заговорив ему зубы нарочитым гостеприимством. Немного шатко, но все же держась на ногах, художник проводил мальчика в ванную, по дороге прихватив в гардеробной вещи для Брукса. Стоя в проеме дверей и разглядывая кафель, художник прикидывался, что его интересует чистота и степень блеска каждой плитки. На самом же деле, он бдел каждый шаг Дэнни. Не потому, что хотел его - не только поэтому. Портрет мальчика был в процессе завершения и ему не хватало еще больше динамики. Ему не хватало маленькой детали, чья подвижность и эстетика шли порознь с обычной человеческой анатомией. Да и чего кривить душой, Эрика съедал самый естественный интерес - как мальчик справляется без своего инновационного устройства. Какой он без руки...
- Ты протез снимаешь? Или он водостойкий? Могу...помочь, - мужчина как бы неумышленно наступает на подол одеяла, в котором Дэнни неуклюже перешагивает из одного угла в другой. Мальчишка стесняется, а у художника сердце заходится в желании. Желание странное и немного жестокое, но кроме самого Дэниела, Эрику более никто помехой на пути не встанет. Одеяло падает едва ли беззвучно на пол и малыш Брукс застывает в шоке от настигшего его позорного чувства. В принципе ничего нового Эрик не увидел, что мог бы упустить ночью, когда раздевал бессознательное тело подростка. Вот только впечатлительность и сором застывшие на лице Дэнни стоили грязной уловки бесстыжего Дэниелса, который сдал сам себя, довольно улыбнувшись. Шаг, а за ним еще один. Мужчина меняется в лице, становясь настолько серьезным, что мог показаться пугающим. Брукс пятится к большой ванной и когда его подколенные впадинки упираются в холодный борт, а грудь трется о рубашку учителя, его уста выдают беспрерывной автоматной очередью бессвязный бред испуганного ребенка.
- Вот так переключаешь воду, а сюда нужно нажать, чтобы пошла вода из лейки, понял? - игнорируя мальчика, говорит художник. - Я пойду заварю горячий шоколад. Любишь сладкое? После ванной тебе нужно хорошо согреться. Если буду нужен, зови.
Эрик молча вышел из ванной комнаты, оставив Дэнни наедине с бешено трепыхающимся сердцем и эффектом недосказанности. Как справится малыш с эмоциями - это его личная проблема. Пусть жестоко, но только в подобной форме Дэниелс пока имел право добиваться внимания ученика.
Полчаса спустя, по всей квартире разносился горьковато-пряный аромат кофейных зерен и бельгийского шоколада. Эрик сидел на подоконнике на кухне, курил и пил скромными глотками ценителя, мгновение назад сваренный кофе. Его небрежный вид - измазанная краской одежда, взъерошенные волосы и щетина далеко не однодневной давности - мог бы ложно указать на образ жизни типичного лодыря. Вот только лодыри и люди рожденные творить гениальное, совершенно не вяжутся между собой. Отнюдь, в небрежности Дэниелса улавливался особый шарм, которым он очаровывал некогда бывшего любовника, о котором в последнее время слишком часто вспоминал.
Майкл, я был похож на него? Такой же чистый и не ограненный... Я любил тебя... Но был ли любим? Если история повторяется, то не проще ли не дать ей развиться, чтобы однажды, в этих прекрасных голубых глазах, не расцвела терновником ядовитая ненависть?

+2

14

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Неужели он... такой? Изображение самого себя на холсте выглядело чуждым, словно пришелец с его лицом поселился в комнате. Не тот Дэнни, каким он сам себя считал и видел, а нечто... Было в нем что-то порочное, прикрытое до поры тонкой пленкой целомудрия, и это отталкивало мальчишку. Хотя стоит признаться, сама работа завораживала. Это было то самое искусство, которое хочется рассматривать в мельчайших подробностях, каждый мазок в отдельности. Но быть его объектом несколько жутковато.
Дэнни едва шею не свернул, пытаясь еще раз взглянуть на картину, пока Эрик выставлял его из мастерской, а в его голове пыталось улечься собственное видение своей персоны и взгляд со стороны. Мальчишка пытался прийти к общему знаменателю, решить для себя, как стоит отреагировать на то, что поневоле стал натурщиком, хотя совсем недавно уж очень активно этому противился. Где-то в глубине души ему было невообразимо лестно: Эрик погладил по шерстке его не слишком балованное вниманием тщеславие; и в то же время... "Стал одним из многих, да..." Обидно почему-то. Снова эта детская обида, первое покалывание которой он почувствовал еще в классе прошлым вечером. Горькая, словно хина, гадкая, каким только бывает лекарство от влюбленности, между приемами которого проходит достаточно времени, чтобы "вирус" снова дал о себе знать.
- Вряд ли ваши вещи мне в пору будут,- качнул головой Дэнни в ответ на щедрое предложение приодеться в чужом гардеробе, отвлекаясь от картины и следу за хозяином дома в ванную комнату. - И потом, у родителей возникнут ненужные вопросы... Не думаю, что мои вещи так уж плохо выглядят. Грязные, да. Но вряд ли настолько рваные, чтобы выкидывать.
Да уж, мама точно заметит, каких из его вещей не хватает. Особенно это касается кед, которым едва месяц от покупки исполнился. Нет, вряд ли Дэниелс вспомнит, что это такое, когда живешь не один, да еще и  находишься под постоянным надзором. Вариант, в котором Брукс приносит домой грязную одежду, стирает ее и зашивает, выглядит куда более жизнеспособным и безопасным для его мозгов, чем попытка отмахаться от вопросов куда делись джинсы и любимая футболка, и почему в его шкафу нашлась одежда на несколько размеров больше.
- Спасибо, но я как-нибудь... - шлепая босыми ногами по кафелю,он не сразу чувствует сопротивление, которому подверглось волочащееся за спиной одеяло. Мальчик дернулся, от неожиданности выпустил концы из рук, едва не притопнул ногой от досады, чувствуя себя полным дурнем, потому что обернулся полный гневной решимости выяснить, что за шутки такие, но вместо этого побурел, как томат и скрестил руки перед собой, прикрывая срам и  в то же время защищая руку, вызывающую столько любопытства у Эрика. Обхватив ладонью локоть культи, плотно прижав протез к телу, Брукс попятился, ногами в ванну и присел на холодный борт.
А наглец... Этот невозможный, этот беспардонный и восхитительный человек все ближе. Рубашка его крепко пахнет табаком и растворителями, голос, выводящий Дэнни и без того шаткого равновесия. "Точно издевается. Все понимает, но продолжает испытывать."
- Я справлюсь, - глухо произносит он, привычно втягивая голову в плечи. Была бы возможности отодвинуться, Дэнни сделал бы это. Он сделал бы что угодно, чтобы восстановить расстояние между ними. - Сам.

"Сам..." Сколько было этого "сам" с того дня, как Дэнни выписали из больницы. Он доходил до исступления, когда не получалось совладать с протезом или когда забывал, что вместо правой руки теперь аккуратная культя. Он прогонял мать,  пытавшуюся помочь с обычными для двурукого человека вещами, грубил отцу, швырялся вещами в сестру. Захлебывался истериками и жалостью к себе, ненавидел свое неполноценное тело и глупую болванку вместо руки, такую неповоротливую и медлительную.  Он ненавидел всех, кто посмел заметить его увечье или пожалеть подростка, и даже радовался, когда в прежней школе сверстники начали дразнить и донимать.
Со временем прошли и гнев, и жалость, он перестал обращать внимание на обидчиков и жалельщиков, и научился жить со своей проблемой, но так и не смирился с ней. Пожалуй, и не смирится.
Жадный интерес Эрика к к тому, что сам Дэнни предпочел бы не демонстрировать никому, отталкивал. Мальчишка чувствовал себя уродом в стенах фрик-шоу. Сними протез, покажи во всей неприглядности то, что заставит зрителей стыдливо отвернуться и про себя порадоваться, что у них-то все хорошо и все конечности на месте. Покажи шрамы, некоторые из которых заставят вздрогнуть от страшной догадки - не все из них получены битым стеклом, на которое упал мелкий шалопай на прогулке.
"Он не увидит," - про себя решил Брукс. Позволить чужому человеку проникнуть так глубоко, лишь для того, чтобы утолить его любопытство и дать толчок к продолжению творчества... Он даже близким не позволяет влезать в свое личное пространство, а Эрик так беспардонен, так уверен в своей безнаказанности. Он притягивает и отталкивает одновременно, разжигает в оппоненте едва не слепое обожание и страх быть обманутым в ожиданиях, сделать для себя важным и близким человека, который в этих отношениях не нуждается. "Ты лишь еще один... очередной, " - уговаривает себя Брукс, заканчивая мытье так быстро, как только может. Наспех обтирается полотенцем и прилаживает на место протез, точно боится, что вот-вот появится слишком проницательное и красивое лицо учителя, притаившегося в засаде за углом.
Отмахиваясь от влажных прядей лезущих в лицо, он идет в ту комнату, что недавно покинул. При свете начинающегося дня удается рассмотреть и интерьер и небрежно разбросанную еще влажную одежду, которую мальчишка, вздрагивая от прикосновения холодного к распаренному телу, натягивает на себя. Становится чертовски неуютно, и чувство это усиливается, стоит обуть непросохшие кеды. Он торопится, лихорадочно застегивая рюкзак, засовывая в карман мобильник и не обращая внимания, то как болит от побоев тело и мутит в желудке. Поскорее сбежать отсюда. Подальше от беспокоящего чувства беспомощности перед лицом  змея искусителя.
Назад, домой. В родное теплое убежище. Скорее.

Брукс появился на кухне и остановился в дверях, с минуту рассматривая сидящего на подоконнике мужчину. Эрик был из тех людей, нарядись которые в рубище и обноски, будут выглядеть так, что окружающие будут стонать от зависти и восхищения, от отупелого вожделения и желания прикоснуться к идеалу хоть кончиками пальцев. В свете восходящего солнца даже следы усталости на его лице выглядели более не уместно. Точно ожившая картина, прикоснутся к которой малышу Дэнни не дано.
Брукс сжал губы в упрямую линию и отвел взгляд на стол, где дымила чашка горячего шоколада.
- Я домой, - обозначил он свое присутствие, не двигаясь с места. - Спасибо вам за все, но я и так уже злоупотребил вашим гостеприимством. И за шоколад спасибо, хоть я и не люблю сладкое. Не провожайте. Лучше ложитесь отдыхать. Увидимся на занятиях. - он сделал шаг назад, но остановился, вспомнив, - И еще, мистер Дэниелс, тот портрет... Надеюсь, он не увидит свет, хотя бы потому, что он был порожден стечением обстоятельств и я не давал своего согласия быть натурщиком. Простите. Надеюсь, вы поймете.
Прикусив губу и мальчишка спешно ретировался с кухни, а вскоре и хлопнул входной дверью, избрав лестницу, как наиболее приемлемый путь побега - лифт слишком долго ждать.
Пролетев мимо сонного консьержа, маленький ураган вырвался на свободу и забежав за угол, еще несколько минут стоял, успокаивая трепыхающееся сердце и подкатившую к горлу тошноту.  И только немного придя в себя, поправив на спине рюкзак, он зашагал домой, хлюпая влажной обувью по прохладным лужам на тротуаре.

Отредактировано Danny Brooks (11.11.2018 15:04:43)

+1

15

Нет, Эрик не станет бегать за этим ребенком. Сколько бы раз Дэниел Брукс не поворачивался спиной, сколько бы раз не отводил взгляд в сторону, сколько бы раз он не применял в одностороннем монологе негативной приставки "НЕ" - художнику хватит терпения свести эти поведенческие реакции к недостатку коммуникативного опыта. Когда Эрик был подростком, он также сторонился людей и жил в мире куда ограниченном, чем тот, который открывает ему свои двери в часы высшего пика вдохновения. Предпочитающий больше слушать, чем говорить - Дэниелс ни чем не отличался от тех подростков, которых прошибал юношеский максимализм и протест против несовершенства общества их окружающего. У него не было друзей - они попросту были ему ненужны. Весь его интерес был сконцентрирован на искусстве еще с малых лет. А также на мужчинах, чье тело представлялось ему самим совершенством, на которое способны всевышние силы. Ребенком, он мог часами рассматривать альбомы с фотографиями знаменитых шедевров изобразительного искусства. Его любимые Тициан и Микеланджело значительным образом повлияли на формировании будущего изобразительного стиля Эрика. Благодаря портретам "Святого Себастьяна" и "рождению Адама", у Эрика сформировалось пристрастие к рисованию мужского тела в динамике: так чтобы каждый мускул играл под зрительным давлением, чтобы взгляд натурщика проникал как можно глубже в душу и оставался там в виде бессмертного образа. Мужчину, исключительно как объект творческого вожделения, Дэниелс рассматривал до тех пор, пока не влюбился в мальчишку из школьной команды по плаванью. Потом началось его взросление и полноценное осознание собственной природы. Он научился отличать исступленное чувство сексуального голода, от попытки раз за разом превзойти себя в творческой сфере. Хотя чем старше Эрик становился, тем больше связи было между его внутренними потребностями и той шедевральной работой, что выходила из-под его руки. Чтобы оставить след, нужно почувствовать. Не одна картина Дэниелса не писалась с целью банального обогащения. Каждый мазок - это чувство. Каждый портрет - разоблачение внутренней природы человека. Эротизм его картин нисколько не связан с порнографическим контекстом. Нагие и неприкрытые - люди самые искренние. Возможно поэтому Дэниелса распирало желание запечатлеть образ Дэнни. Потому что он хотел показать ему, насколько искренность пленительна и прекрасна. Это не то, чего стоит стыдиться и вести глупое противостояние с самим собой. Это не то, отчего стоит бежать и закрываться. Также как и раз за разом сбегать от учителя, который устал меланхолично провожать зажатые в тиски плечи и понурую голову с пушистыми лохмами скрывающими самые живые глаза.
Интересно, а он сам в курсе, что его взгляд способен сказать куда больше, чем его прелестный рот? Мама с папой одарили его воспитанием и чрезмерной фамильярностью, которые режут слух. А еще эта старомодная выразительность... Малыш, тебе не достает разве что седой бороды и пенсне, чтобы ты полностью соответствовал тому человеку, которого разыгрываешь передо мной. Уста глаголящие старчески, не по-возрасту... Ты лишаешь себя возможности оставаться как можно дольше непосредственностью. Стать взрослым и скучным, всегда успеется. Как и обречь себя на одиночество, в котором в итоге каждый из нас умирает. А в тебе столько жизни...
Эрик проводил взглядом сутулую фигурку мальчика, который спешно шел по проспекту в сторону ближайшей станции метро. Допив последние капли кофе, он элегично вздохнул, рассуждая и дальше в уме, на тему одиночества. Считал ли Эрик себя одиноким? По образу жизни - да, по факту личного выбора - человеком в монотонном поиске. Не критически и без актов самобичевания, но он был одинок, прекрасно осознавая тот факт, что не всякая сущность способна заполнить твои душу и сердце, прежде чем ты осознаешь себя чем-то цельным. Одинокие люди - это разрозненные кусочки мозаики, которая не всегда собирается в полноценную картинку. Каким бы внешне идеальным и притягательным не был Эрик, где-то глубоко в подсознании его сверлит мысль о собственной несовершенности.
- Вот оно, мое совершенство... - разглядывая портрет Дэнни, вслух произносит художник, придя из кухни в мастерскую. Он вновь берет кисть, макает её кончик в масляную краску и проводит маленький штрих по едва приоткрытым губам мальчика, придавая им живой блеск. Он никому не покажет эту работу, так как в ней слишком много личного. Он не готов дать ей название, но прекрасно осознает, что бесповоротно пленен красотой юноши, который порождает в зрелом мужчине совершенно непозволительные чувства. И без просьбы Дэнни и его укорительного замечания, Эрик никогда не стал бы демонстрировать на показ то, что он готов ревностно прятать от чужих глаз. Все равно, что дать массово опорочить дорогого тебе человека, а самому остаться в стороне, в качестве молчаливого наблюдателя.
-...не совсем созданное мной - лишь раскрытое, но однозначно мне предназначенное.

***

Прошло два дня выходных и до конца летнего курса осталось пару недель. Сегодня Эрик был совершенно не в настроении. Не один уважающий себя профессионал, не станет показывать эмоции в работе, как бы сильно они не перекрывали ему доступ кислорода. Ранним утром его разбудил звонок по телефону. Пара номеров, которая никогда не менялась и находилась условно в черном списке: дом и Майкл Рипли. Звонили из дому. Сестра. Коротко и сухо, сдерживая остатки самообладания, она сообщила, что умер отец.
- Он год болел раком легких. Сукин ты сын, я бы не звонила тебе, если бы он в агонии не звал тебя. Приезжай на похороны. Мама ждет тебя.
Первый разговор с родным человеком за долгие двенадцать лет холодного молчания, не считая единичных звонков от родителей еще в ту пору, когда Эрика опекал Майкл. Всего пара минут, которая оборвала миллионы нервных окончаний и заставила в болезненном спазме сжаться поросшее коркой льда сердце. Эрик уже и не надеялся на то, что где-то там, в родных краях его помнят и ждут. Что родители все еще называют его сыном и без стыда произносят его имя в кругу родственников. Он жил все эти годы так, словно был рожден из воздуха или звездной пыли. Совершенно одинокий и не признанный теми, кого когда-то называл матерью и отцом. Люди отвернувшиеся от него, будто бы от чумного, но безумно влюбленные в дитя, которым гордились до злосчастного каминг-аута. Больше всего Эрика любил отец. И вот теперь его нет. Было горько и очень грустно. Было чуждо скорбеть за кем-то, но осознав чувство потери, Дэниелс пришел к мысли, что на самом деле никогда не забывал о семье и никогда не прекращал их любить. Родных людей невозможно ненавидеть, потому как в мире нет никого, кто был бы ближе по крови. Это было сугубо его мнение, которое шло в разрез с мнением человека, который оброс терновником ненависти к Эрику еще с пеленок. Эгоистичная и ненавистная, Алекс Дэниелс не скрывала нелюбовь к младшему брату. Она ревновала родителей, которые мечтали о мальчике. Даже её они назвали мальчишечьим именем, а когда родился Эрик, он стал центром их мира. Поэтому не удивительно, что в голосе сестры было больше отвращения, чем траурной скорби, когда она просила брата приехать на похороны отца.
- Мистер Дэниелс, все уже справились с заданием. Мы можем идти? - чья-то рука коснулась плеча художника и он резко вздрогнул. Около получаса он простоял у окна, просто глядя в одну точку и стараясь не выплеснуть эмоции, от которых во рту образовалась горькая оскомина. К нему обращалась назначенная старостой девушка, которая была претенденткой на бесплатное годовое обучение. Никогда не совершающая ошибок и весьма прилежная, всегда чуткая и корректная, она враз стала объектом, на котором Дэниелс непреднамеренно сорвался.
- Справились? Вы?! Да вы все лодыри! Покажите хоть один рисунок, в котором есть намек на живое! Вам всем учиться и учиться! И я не о рисовании! Чувства! В ваших работах нет ни капли чувства: любви, счастья, радости, грусти, переживания! Вы все пустышки, если не способны рассказать через свое полотно о том, что таит ваше сердце! Одной техники недостаточно. И вас, мисс Эмили, это касается в первую очередь! Идите работайте над собой дома и не приходите на мои занятия, если ваша цель - бесплатный сыр в мышеловке и надменная слава писаки дешевых карикатур на жизнь!
Крик Эрика достиг каждого уголка аудитории. Староста в слезах забрала вещи и вылетела прочь. За подобное отношение к студентам, Эрика могли бы оштрафовать или даже выкинуть из школы. Но он не был рядовым преподавателем, который год за годом протирает одни и те же туфли в пропахших лаком аудиториях. Он был именитым художником, чьи картины продавались по всему миру и чей авторитет в школе был железным. Он по идее мог себе позволить любую грубость, кроме откровенного унижения чужого достоинства. Но сегодня он сорвался по причине личной боли, которая затмевала рассудок. Защитная реакция на внешний раздражитель.
- Урок окончен! Все свободны! - коротко объявил Эрик и начал самостоятельно убирать аудиторию, двигая треноги мольбертов и складывая под стенку не высохшие рисунки студентов. У него все валилось с рук, так как пальцы дрожали и от плечей сводило судорогой. Находясь в состоянии совершенно неконтролируемом, мужчина за все время занятия ни разу не взглянул в сторону Дэнни. Ему было попросту не до него.

+1

16

Выходные прошли, словно один вздох, отметив середину летних курсов. Недавнее происшествие, как думалось Бруксу, разделило время на "до" и "после",  и его жизнь больше не станет прежней, точно также, как она менялась после очередного важного события. Быть может, он придумал все это сам. Надуманна важность, превращающая каждый подростковый чих в откровение вселенского масштаба. Но Дэнни не был склонен к пустому преувеличиванию, однако в душе, исподволь ворочалось чувство, что что-то незримо изменилось в нем самом.
Все чаще он вспоминал Эрика и его дом, те минуты, что довелось в нем провести и своего глупое поведение. Хотя, как еще он должен был повести себя, застигнутый врасплох. Мелкий мышонок против большого красивого кота, загнанный в угол, разрывающийся между страхом быть съеденным и желанием самому себя преподнести на блюдечке с голубой каемочкой. В мыслях и мечтах Дэнни был смел и дерзок, он даже мог позволить себе неприкрыто заигрывать с учителем, но на деле шарахался от любого пристального внимания к своей персоне, сворачиваясь в бронированный клубок из нервов и предрассудков. Он даже пробовал дозвониться до Клары Лившиц, но потом передумал, решив не портить человеку уикэнд. Что-то зачастил он портить окружающим людям законный отдых своей персоной, и, раз на то пошло, душеспасительные беседу спокойно подождут до означенного дня, даже если Дэнни впервые за долгое время общение с мозгоправами признался сам, что нуждается в этом.
Находиться дома одному, оказалось тем невыносимее, чем чаще он прокручивал в памяти время проведенное в "гостях" у Эрика Дэниелса. В конце концов измотав себя этим, Дэнни сбежал на улицу: сначала посидел побродил с камерой наперевес по  Центральному парку, а потом засиделся в маленьком уютном кафе, где частенько бывал с семьей или самостоятельно, откуда подростка не гнали и даже привечали.  Было приятно сидеть со стаканом холодного чая, делая наброски, на коих снова превалировал образ Эрика. Брукс пытался привнести в рисунки больше жизни, добиться от карандашного наброска динамики и припомнить мелкие детали, которые успел рассмотреть, получив учителя в неформальной, домашней обстановке. Пожалуй, его томные с поволокой глаза вышли лучше всего, по крайней мере, в Дэнни так же ощущал покалывание сотни мурашек пробегающих по спине и легкий холодок, клубком сворачивающийся где-то в животе. Юноша пальцем растер линию века, не мига глядя в свой рисунок. Нет, если бы он только был посмелее, если бы у него хватило духу на один безумный шаг, чтобы проверить, насколько недалек он от истины и как тонка грань чужого терпения. Но он... Слишком зациклен в себе. Как улитка, прячется в раковину при малейшем намеке на опасть, даже если угроза откровенно выдумана, а сам он потом страдает от собственной трусости и закомплексованности.
- Неужели, чай так плох?
Дэнни и не заметил, как толкнул локтем стакан, когда кинулся переправлять на рисунке тени, и несчастный холодный чай, плеснул через край, брякнул кубиками льда по стеклу, но так и не разлетелся по полу, а оказался подхвачен чужой ловкой рукой. Брукс запоздало ухватил ладонью воздух и вскинул слегка перепуганные и благодарные глаза, да так и замер.
Кажется, судьба решила поиграть с ним в особую игру, смутив его и без того разрывающуюся душу еще больше.
Какова вероятность встретить двойника знакомого человека? Ничтожно мала, наверное, однако человек стоящий перед ним, был поразительно похож на Эрика Дэниелса, как если бы Брукс встретил его молодую версию - своего ровесника, а может и чуть старше. В фартуке поверх одежды, что выдавало в нем работника кафе, с озорной улыбкой и художественно взъерошенной шевелюрой, "доппельгангер" казался не только более молодой копией знакомого художника, но еще и более приземленной, более настоящей, чем тот недосягаемый человек, о котором грезил Брукс. Земля и небо - до одного можно спокойно дотянуться рукой, а до второго целая пропасть из возраста, статуса и чертовой тучи условностей, которые только может предложить окружающий мир.
"Так не бывает," - едва не выпалил он, несмотря на то, что его могли бы счесть безумным, но чудом сдержался и только крепче вцепился в карандаш, захрустевший под пальцами.
- Нет, не плох. Просто задумался и не заметил... - забормотал он, собирая со стола бумаги и сдвигаясь к противоположному краю, унимая бешено бьющееся сердце.
- Мэтт
- Дэнни.
Они были совершенно не похожи - две совершенно разные личности, но внешнее сходство, но черты лица и взгляд - доводили Дэнни до озноба и тихой паники. Он полагал, то сходит с ума, настолько помешавшийся на учителе живописи, что тот начинает ему мерещиться всюду. Немного позже, когда разговорившись с новым знакомым, а потом и вовсе отправившись на прогулку, после того, как Мэтт сменился в кафе, Дэнни понял, что его отпускает. Он смог рассмотреть Мэтта внимательнее, успокоиться и заключить, что "нет, не похож. Только чуть-чуть, отдаленно." А еще, что Мэтт ему нравится. С ним было поразительно легко и уютно, будто давно знакомы, и не нужно вымучивать из себя улыбки - смех сам рвется наружу, стоит зацепиться за смешную фразу или жест. Они нарезали три круга вокруг квартала, прежде чем разошлись по домам, обменявшись номерами. Прощались скомкано и немного неловко, после того, как Мэтт попытался сократить расстояние, а Дэнни увернулся и губы нового приятеля (друга?) ткнулись в щеку, пробрав теплом до самых поджилок.
Так и разошлись тихо улыбаясь каждый про себя, каждый о своем.

И сидя на другой день в классе, Брукс мыслями был далеко от этого места, впервые не думая об Эрике и выныривая в реальность лишь иногда, чтобы выслушать сухие, отрывистые задания и наставления, и погрузиться в работу, которая сегодня давалась из рук вон плохо, а сам Брукс все чаще замирал с занесенной рукой, смотря куда-то сквозь холст и мольберт, сквозь стены и само пространство, словно четки перебирая мысли одну за другой в горсти.
Работа не шла. И за целый урок он не выполнил и половины, чем не был ни мало не расстроен. Мальчишка мысленно подгонял часы, ведь с Мэттом они договорились посидеть где-нибудь. Дэнни обещал ему показать свои фотографии и рисунки, из которых он предварительно выбрал и спрятал портреты Эрика, полагая, что нужно быть слепым идиотом, чтобы не заметить сходства. А это вопросы и объяснения.... Хотя, может и не заметит. Но и рисковать не хочется. А с другой стороны, становится немного стыдно перед Мэттом, будто Дэнни его обманывает. В душе мальчишки тихонько прорастало семя вины, пока еще не давая знать о себе.
- Мистер Дэниелс, все уже справились с заданием. Мы можем идти?
"Говори за себя," - он вздохнул и перевел взгляд на свою работу, где поверх карандашного наброска расцветали пятнами и всполохами цветов краски, пока не имеющие определенной формы. Сегодня Брукс откровенно бил баклуши. И на внезапную выволочку от Эрика ему было нечего возразить, да и не хотелось. В конце концов он перестал слушать содержание его речи сосредоточившись на тонах, в которых в которых были и усталость, и отчаяние, некий истеричный надлом в голосе, говорящий о тяжелых временах, наступивших для учителя, и о том, что тот держится из последних сил, пребывая душой и мыслями далеко. Гораздо дальше, чем находился класс с разноодаренными недорослями.
Сокурсники расходились молча, и  лишь за дверями кабинета стайки и компании окружали себя коконом из шепотков и ропота. Эмили окружили подружки и сочувствующие, наперебой уверяющие в том, что этот Дэниелс ни черта не понимает и относится к ней предвзято, а на самом деле...
Дэнни застыл на пороге и обернулся через плечо на Эрика, старающегося чем-то занять дрожащие руки, из которых валилось все, начиная от листов, заканчивая мольбертами. К кабинете стоял грохот, шорохи, в воздухе висело  тяжелое наэлектризованное до крайности напряжение.
Таким Брукс учителя еще не видел: настолько погруженным в себя, в свои переживания, что мальчишка даже узнавать его перестал, привыкший к вечно ироничному прищуру и чуть снисходительной улыбке на губах мистера Дэниелса. Прекрасно понимая, что не знает его и на сотую долю, да еще и всячески отбивается, запирается и увиливает, Брукс все же хотел бы знать больше.
Сегодняшние посиделки с Мэттом откладываются. Он поймет, он хороший парень. Брукс тихонько притворил дверь в кабинет, надеясь, что сюда не войдут, и приблизился к учителю. Пришлось взять его за локоть, чтобы оказаться замеченным. Нагло, в полнейшем молчании. Сжать, дожидаясь реакции, отвлекая от бесполезных попыток сложить в кучу разлетающиеся листы, а потом соскользнуть вниз по руке и взять широкую ладонь в свою. Силой развернуть мужчину к себе и заглянуть в его глаза, полные неизбывной боли, порождавшей в Дэнни закономерное беспокойство за судьбу Эрика.
- Вы сегодня не в себе. Вам плохо? Я могу чем-то помочь?
Однако что бы ни случилось, Брукс все равно ничего не сможет предложить для разрешения этой проблемы. Разве что выслушать, но вряд ли его кандидатуру сочтут подходящей. Душевными переживаниями не делятся с безголовыми школьниками, да и не каждому близкому человеку можно рассказать то, что гложет тебя. " А если у него никого нет? Некому выговориться? Нет никого вообще рядом... У него так дрожат пальцы, хоть и вцепился в меня, точно клещами." Дэнни осторожно погладил чужую напряженную ладонь пальцем по тыльной стороне, беспокойно разглядывая лицо напротив.
- Что случилось, Эрик?

Отредактировано Danny Brooks (24.11.2018 05:52:38)

+1

17

Я не смогу, папа. Прости.
Он извинялся перед отцом раз за разом, все больше становясь заложником обострившегося чувства вины. Его грызла совесть, вторящая, что будь он настоящим сыном своих родителей, то переступил бы через пропасть недоразумения и стариковских предрассудков. Прояви он чуточку внимания к их жизням, стань хотя бы призрачным свидетелем и анонимным благодетелем, то возможно, отец был бы все еще жив. Рак... Болезнь, что съедала родного человека Эрика тихо, до последнего храня молчание. Разве от такого умирают просто так? Один очень умный психолог однажды сказал: "Рак - это болезнь возникающая от заложенных и невысказанных обид, которые человек несет в своей душе долгие годы". Горькая правда, порожденная вековыми наблюдениями и логичным умозаключением. Нужно уметь прощать - уж теперь Эрик в этом убедится на опыте собственной семьи. Как бы ему хотелось достучаться до матери и сестры, чтобы в будущем не стать причиной их недугов. Ведь он корень зла. Человек, которого они не способны простить и забыть ему тот выбор, с которым умерший отец так и не смирился. Им всего-то требовалось принять сына и брата таким, каким он есть. Не внушать свою правоту, не унижать человеческое достоинство и не заставлять придерживаться той поведенческой модели, которая ему чужда. Человек рождается свободным, а по мере взросления, он приобретает права распоряжаться своими свободами. Свобода выбора - любить, созидать, желать, принимать решения и идти тем путем, который более близок по духу. Такие моральные ценности стоит внушать ребенку с детства, а не навязывать свой идеальный план, которым в свое время также пришлось пренебречь - возможно от страха, возможно от недостатка возможностей...
Я не тот человек, которого ты растил. Я давно не твой сын, которым ты хотел гордиться. Ты звал другого Эрика. Ты звал своего любимого ребенка. Пусть он встретит тебя на другом конце жизненного пути и скажет спасибо, за жизнь, которую ты ему подарил. Я не стану прощаться с тобой. Это слишком для такого, как я... Это слишком, папа!
- Вы сегодня не в себе. Вам плохо? Я могу чем-то помочь? - заботливое, теплое, желанное прикосновение чужой ладони. Объятия - в какой бы форме они не были - это всегда путь к спасению. Крепко стиснутые пальцы, их гармоничное сплетение и эмоциональный посыл. Тихий вкрадчивый голос, в котором столько всего настоящего: беспокойство, доброта, сострадание и желание помочь. Дэнни Брукс оказался в нужное время, в нужном месте. Его появление определило дальнейшее состояние души художника, который слишком часто страдал от своей патологической чувственности. Дэнни не дал Эрику до конца опуститься в глухой угол, остановив его попытки придать себя самобичеванию.
- Что случилось, Эрик? - настолько откровенно и грубо, Брукс еще ни разу не переступал границы субординации. Будь Эрик в себе и не смотри на мальчишку глазами великомученика, в которых угадывались жалость и вселенская скорбь, он не преминул бы воспользоваться моментом, чтобы как можно ядовитее упрекнуть ученика в панибратстве. Вот только сейчас Эрик не был учителем, а Дэнни его любимым учеником. Они были друг для друга теми людьми, которым не стыдно довериться в тяжелую минуту.
- Я потерял отца. - говорит Эрик, и при этом не один мускул на его лице не дрогнул. Голос настолько безэмоциональный, что сначала и поверить трудно в искренность его слов. И лишь заглянув в его глаза, которые блестят нездоровым блеском, можно было развенчать любые сомнения. Художник садится на стул у мольберта, не думая отпускать руку Дэнни полную жизни. Он смотрит себе под ноги и горько прищуривается, стараясь сдержать скупые слезы, которые не выльются наружу, но сердце потревожат. - Я думал, что потерял его много лет назад. Но судьба решила надругаться надо мной снова и сегодня утром, человек, с которым мы не общались больше десяти лет - старшая сестра, сообщила, что отец умер. Странное дело, вроде бы и смерился с мыслью, что семья отвергла мое существование, а получив такую новость, ощущаю себя последним негодяем, который вместо того, чтобы провести старика в последний путь, забавляется с красками и кисточками. Родные и близкие делают нас слабыми и уязвимыми Дэнни. Поразительно, как их уход способен вывернуть тебя наизнанку, разложить в алфавитном порядке каждое воспоминание и в пылу отпущенное ругательство. Мы так часто ссорились, что я с трудом могу припомнить хоть что-то положительное, что связывает нас с отцом. Все что противно зудит у меня в памяти, это с отвращением брошенное - "ты мне больше не сын". Знаешь почему? Ты не просто знаешь, ты сам это чувствуешь...
Дэниелс наконец подымает свой понуренный взгляд и замирает на несколько минут, неотрывно глядя в глаза мальчику. Для Дэнни это настоящее испытание, но именно сейчас, что-то идет не так как всегда. Их зрительный контакт не прерывается от страха быть застигнутыми врасплох или от стыда, которым полна закомплексованная душа подростка. Художник аккуратно вырывается из объятия ладони Брукса, берет её и нежно прикладывает к своей щеке. Он дарит ей практически невесомый поцелуй, а за ним горячий выдох, покрывающий влажными каплями еще не испорченную мозолями кожу. Рука Дэнни пахнет любимыми масляными красками Дэниелса, и этот запах действует на него опьяняюще. Свободной рукой мужчина с легким нажимом обнимает ученика за талию и притягивает к себе, заставляя сделать шаг в пропасть.
- Постой так немного. Не бойся. Я не сделаю ничего плохого. Я не тот человек, Дэнни, который захочет тебе навредить. Но я тот, кому ты можешь довериться. Мы одинаковые. Чувствуешь? - лицо Эрика утонуло в мягком хлопке футболки Дэниела. Мужчина мягко обнимал мальчика на протяжении неизвестного количества времени. И кажется, одной слезе все таки нашелся выход. Она оставила соленую дорожку на щеке художника и стала своего рода отпущением.
За окнами уже загорелись фонари. Школьные коридоры опустели и лишь редкие столбы света просачивались сквозь приоткрытые двери аудиторий. На Манхеттен опустился вечер и грозовые тучи вновь накрыли острые шпили высоток. Небо по капле начало проливаться дождем и яркие всполохи молний, рисовали на нем жуткие и такие прекрасные ветви без цвета. В аудитории мистера Дэниелса не горел свет. Погруженные в темноту две фигуры, были беззвучны и недвижимы. Каждый раз, как в окна проникал свет от молний, разливающийся по стенам, на полу возникала неделимая тень. Их вроде бы двое, а как один. И одному оттого вовсе не стыдно. Не стыдно признаться самому родному человеку, которого забрала смерть, что его решение никогда не изменится, но простить он готов.
Я прощаю тебя, папа. И ты прости. Я всегда буду тем, кем я есть.

+1

18

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
"Потом отругает меня." - решил Дэнни, растеряв весь трепет и стыд перед этим человеком. Дистанция, субординация,  разница возраста и положения - условности, сейчас не имеющие никакого значения. Пускай потом, когда Эрик придет в себя и вспомнит, кто они друг для друга - по крайней мере на данный момент и в этих стенах, - он выдаст мальчишке по первое число, ядовито отчитав за панибратство, как только что отчитывал Эмили за узколобость. Да и какие к черту церемонии, когда у дорогого тебе человека лицо такое, будто его без ножа режут, медленно и мучительно, и не кто-нибудь - он сам.
Он осмелел настолько, что не пытается вырваться и не пытается избежать прямого взгляда, не отворачивается, когда чужое горе находит выход в словах, даже если ему тяжело понять, какого это - терять близких. Он стоит и ждет, пока Дэниелс усядется, пока невысказанное и невыплаканное прорвется наружу, приоткроет завесу чужой жизни позволяя Дэнни стать ее случайным свидетелем.  Он не знает, что стоит говорить в таких случаях, и предпочитает за благо смолчать, чтобы не слушать собственные искусственные выражения сочувствия и скорби, словно пластиковый голос, выдающий "мне жаль". Вряд ли Эрика это утешит, а сотрясать воздух и перебивать - вероятность выставить себя не в лучшем свете. Дэнни только сжимает крепче ладонь, будто заверяя, что рядом и никуда не уйдет, пока Эрику не станет получше настолько, чтобы его было не страшно оставлять одного, и слушает...
"Это, наверное, очень тяжело - быть отвергнутым самыми близкими людьми?" В жизни Брукса это тоже случилось однажды, но он был слишком мал, чтобы осознать это. Позже, когда он узнал, что был усыновлен, он не испытал никаких эмоций по этому поводу, как и не пытался выяснить, что стало с его биологическими родителями. Да и зачем? Но вот вообразить, что его нынешняя, его настоящая семья от него отречется... страшно! Очень страшно даже подумать о том, как отец и мать бросят ему в лицо точно такую же колючую, безжалостную фразу, и даже Перл со временем возненавидит его, когда поймет. Ведь Эрик прав, и Дэнни знает, в чем кроется причина. Он знает это настолько четко, что вздрагивает, когда Дэниелс берет его ладонь и прижимает к щеке, когда его губы касаются кожи поцелуем. Столь желанные шаги навстречу, к сближению,  с другой стороны - семимильные скачки в сторону от тех, кого любишь. Отец не поймет, мать не примет, сестра возненавидит, отвернутся все, кто так или иначе вхож в семью Бруксов, потому что он - другой. Потому что общество консервативно и от этого никуда не деться, сколько бы говорили о равенстве для всех.  Сердце захолонуло страхом, дыхание перехватило от пролетевших перед глазами картин будущего и... отпустило. Дэнни тихо улыбнулся, придвигаясь ближе к обнимающему его мужчине.
- Я знаю. - негромко ответил он, осторожно обнимая Эрика второй рукой. - И я не боюсь.
Он хотел было добавить про ответное доверие, но не стал  и без того ясно. А еще он действительно не боялся, по крайней мере сейчас. Ведь двух одинаковых историй не бывает, а значит у Дэнни все может сложиться иначе, а даже если повторится - тоже не беда. Юности не свойственно заглядывать так далеко вперед, она живет нынешним моментом, теплым и настоящим, как дыхание Эрика Дэниелса, щекочущее живот сквозь тонкий хлопок футболки.
Время перестало играть хоть какое-нибудь значение рядом с Эриком, оно течет так быстро, что обернувшись Дэнни замечает, как над городом сгустился вечер, прорезаемый вспышками молний, вылизывающих небо шершавыми языками. Здание школы погрузилось в тишину и тьму, точно вымерло. Даже сторож не спешил с обходом, будто понимал необходимость дать припозднившимся учителю и ученику еще несколько минут, не  смея разрушить близость, о которой юная душа столько грезила. Впрочем, в отличии от смелых грез, реальность удовлетворяла Брукса куда больше. Скрытый мягким сумеречным пологом, он позволил себе улыбаться.  Высвободив руку, погладил мужчину по волосам, точно успокаивая, но потом осторожно отодвинулся, не то опомнившись, не то просто устав стоять в одном положении. Этот жест не укрылся от внимания художника, его рассеянный, еще плавающий где-то в глубине собственных переживаний взгляд, пронзило понимание, насколько он задержал мальчишку. Он даже  открыл было рот, чтобы сказать что-то, но Дэнни его опередил. Он склонился, коротким поцелуем приник к губам учителя и прянул назад, чтобы увидеть реакцию на очередную свою дерзость. Очередной всполох за окном выхватил из темноты шало блестящие глаза. К лицу прилила жаркая волна смущения, но это не остановило Дэнни.
- Я ведь могу...? - запоздало поинтересовался он, вновь сокращая расстояние. От волнения голос стал хриплым - горло напрочь пересохло. Он совсем не умел целоваться, а даже если бы умел, то у Эрику Дэниелсу есть с чем сравнивать.
- А не пожалеешь? - так же несвоевременно раздался ответный вопрос.
Дэнни едва заметно покачал головой и снова поцеловал его. Стоять согнувшись было неудобно, но и у учителя было меньше шансов для маневра. Обе руки Брукса - живая и механическая - аккуратно держали лицо учителя, пока Дэниел дарил свое робкое беззвучное признание.

+1

19

Рядом с Дэнни время утекало словно песок сквозь пальцы. Все переживания художника и вязкое ощущение потери притупились - теперь их можно было взять под контроль. В какой-то момент ему показалось неправильным то, что он увлек ученика в процесс, который допускает узкий круг близких по крови людей. Эрику даже стыдно стало за свое неподобающее поведение и тот негативный пример, который он подавал младшему поколению. Вроде бы не маленький, вроде бы мужчина с богатым жизненным опытом, но как неестественно себя повел, разрешив кому-то стать близким свидетелем собственной боли. С другой стороны - так ли больно было Дэниелсу? Какова вообще была природа его боли? Ему было жаль отца, чисто из принципа и справедливости, что он был еще не стар, да и всю жизнь заботился о своем здоровье. Эрика больше тревожила старая рана, которую расковыряла старшая сестра. Уж лучше бы они не объявлялись! Как ни крути, его возвращение в родительский дом не станет желанным событием. Презрение сестры, вытекающий сквозь веки стыд матери, которая всегда была заложницей мнения окружающих... Этим людям свойственно порицать, но не смотреть глубже. Они предвзяты и поверхностны, будто бы застряли где-то на перепутье веков. Даже известность Эрика и его талант признанный во всем мире, на фоне его гомосексуальности не имеют никакого влияния на годами сложенное критичное мнение. «Это болезнь. Наш сын не мог родится неправильным» - призрачный голос матери вновь дает о себе знать. Как бы не гнал прочь от себя негативные воспоминания, сколько бы не боролся с памятью прошлого, но оно будет жить до тех пор, пока Эрик способен дышать. И он всегда будет больным и неправильным для женщин, которых судьба обрекла на родство с ним. Так к чему эти акты терпимости? Чтобы замазать глаза окружающим и создать видимость семьи на похоронах её главы? В этом лицемерном и лживом спектакле, Дэниелс будет ощущать не столько скорбь, сколько неудобство. Мать не нуждается в его плече, а сестра не видит в нем мужчину совсем. Эрик - вынужденные декорации. Так он видит себя в глазах родных женщин.
Нет. Отказываюсь. Я отдам дань отцу в своей манере. А мама и сестра, пусть остаются при своем мнении. Пусть мой отказ послужит им пищей для предвзятого убеждения. А сейчас, меня куда больше волнует другое...

SYML - Where's My Love

Вспышка молнии освещает комнату и в глазах совсем юного мальчишки, который весьма мужественно открыл учителю свои объятия, Эрик замечает странный блеск решимости. Дэнни делает шаг назад, будто бы для разгона, а художник спешно раскрывает рот, словно хочет в последний раз предупредить - там, куда ты нацелен, слишком глубоко и нет путей назад. Но кажется Бруксу бессмысленно что-либо говорить в тех ситуациях, которые делают из него бесшабашного ведомого. Мальчик лезет на рожон питаемый чувствами, разгорающимися в его тонкой душевной организации. Ему можно простить подобную импульсивность. Им движет возраст и мнимая вседозволенность все попробовать и прикоснуться к неизведанному. Кажется губы другого мужчины были для него той самой неизведанной бездной, в которой малыш Дэнни спешил утонуть. А та бездна, которой располагал Эрик, была слишком пленительной и обольстительной. Он не хотел, но в какой-то момент, сам дал ситуации развиться. И вот - их первый поцелуй. Робкое касание плоти, дышащей молодостью. Дэниелс не успел ничего почувствовать, но по нервной дрожи, что расходилась по всему телу ученика, он понимал, что мальчишке этого мало. Он даже не постеснялся спросить:
- Я ведь могу...?
- А не пожалеешь? - вопросом на вопрос отвечает художник, забывая напрочь, что перед ним стоит несовершеннолетний мальчишка, а он сам - взрослый мужчина. Одному не достает сдержанности, а другому стыда. Но если юноше можно простить его низменные желания, то аморальные действия мужчины - непростительная ошибка, смертельный удар по совести. И Эрик пропускает этот удар, в тот момент, когда сердце Дэнни тоже пропускает удар идя на сближение. Красивое лицо с множеством хаотично разбросанных родинок, оказывается непозволительно близко. Малыш Дэнни жмурится от стеснения и нетерпения, но назад уже не отступает. Его неестественная поза в которой он склоняется к учителю и его дрожащие ладони, робкий нажим пересохших губ, которые хочется поскорее сделать влажными и жаркими - все это указывает на недостаток опыта и то, что называют «непорочностью». Мужчина легонько улыбается краем губ, чувствуя на коже сбивчивое дыхание подростка. Дэниел прилагает столько усилий, чтобы показать себя как можно с лучших сторон, продемонстрировать какое никакое умение, но со стороны все выглядит просто забавно. Дабы насытить эмоциями столь волнительный момент и дать Дэнни ощутить на своей шкуре всю прелесть обоюдной страсти, Эрик стирает с лица шутливое настроение и хватая мальчишку за талию, притягивает к себе. Брукс оказывается сидящим на коленях учителя, который заставляет его сесть настолько близко, что оголившийся от задранной футболки живот Дэниела, начинает тереться о рубашку художника. Мужчина оставляет одну руку на пояснице мальчика, нежно поглаживая её под тканью одежды. Другой он обнимает лицо Дэнни, на минуту разрывая все еще такой несмелый поцелуй.
- Ты стесняешься меня? Я же не первый человек, которого ты целуешь, Дэнни. - Эрик с нажимом водит большим пальцем по контуру губ ученика, с интересом отслеживая любую из рождающихся реакций. Сейчас он целиком и полностью погружен в наблюдение, словно хищник играющийся с жертвой попавшей в его хитрые сети. Но никакого коварства не было в глазах художника, лишь желание познания. Эрику стоит признать тот факт, что Дэниел Брукс изначально был ему предначертан. Их подсознательно влекло друг к другу, и все эти странные стечения обстоятельств, ни что иное, как:
- Судьба. Эта чертовка издевается надо мной, раз решила подослать ко мне конкретно тебя. Ты ведь понимаешь, что все, что между нами сейчас происходит - незаконно? Мне по сути все равно. Но я не хочу сделать ничего такого, отчего тебе станет противно или больно. Я плохой человек, Дэнни. И у меня нет страха быть открыто признанным аморальной сволочью. Все люди, которые в меня должны были верить - остались в прошлом. Мне нечего терять. Я один. А ты, такой невинный... Такой чистый... У тебя есть семья, которая тебя любит. Я не хочу навредить твоему будущему. Но также, я хочу обладать тобой безгранично, с самых первых минут, как ты пересек порог моего класса. И я чувствую, что тебя влечет ко мне. Это не простое любопытство на пути познания самого себя. У тебя есть что-то ко мне...
Незаконченная фраза с умыслом на продолжение, которое должно было прозвучать уже из уст разоблаченного подростка. Эрик прекрасно понимал, что сейчас Дэнни признается ему в любви и это отчасти чудесно, также как печально. Художник не хотел быть тем, кто разобьет это волнительно бьющееся сердце. Не хотел слез из глаз, что смотрели на него с обожанием и неприкрытой идеологией. Но все это было настолько неизбежно, что вволю бы сию же секунду оттолкнуть от себя мальчика... Но не смог. Вместо этого, он просто не стал ждать каких-либо слов и вербальных признаний. Он крепче прижал к себе парня, схватил его за загривок и поцеловал так, как целуются настоящие взрослые. Как делают это мужчины с опытом: поглощая, раскрепощая, наполняя жаром каждую клеточку тела. Это больше не было нелепой попыткой просто елозить губами по губам. Это было настоящее проникновение, будто бы здесь и сейчас, Дэнни реально лишали девственности. Он мог ощутить всю серьезность намерений мужчины по его бесстыдному языку. То как язык Эрика овладевал сладким ртом малыша Брукса, можно было бы смело приписать к изнасилованию. Но сколько счастья вызывали действия художника в Дэниеле! Счастье, которое пылало на щеках и дрожало на кончиках пальцев. Счастье, которое вырывалось из подростка еле сдерживаемыми стонами и затвердевающей плотью прижатой к паху учителя. Дэнни был честным и искренним во всем. Даже его интимная сторона была таковой и этим не могла не пленить.
Кажется мы падаем слишком быстро...

+1

20

Прав был Эрик, это не первый поцелуй Дэнни и не последний. Впрочем, о последнем загадывать не стоит. Жизнь не любит долговечных и детальных планов, норовя все переиграть по своему усмотрению. И тем не менее, к шестнадцати годам у Брукса имелся, пусть хилый, но опыт в этих делах, а тут... Тут он растерялся как первоклашка, оттого и вышло у него смазано, совсем по-детски. Точно что - телячьи нежности. Правда, стеснялся мальчишка совсем не своего учителя, а скорее себя самого. Неуклюжего, неискушенного, не имеющего ничего предложить и не сумеющего ничем удивить. Так неловко у него все вышло, что в пору от стыда сгореть. Ждал этого момента, и вроде ухватил его за хвост... Он почти нахмурился, разочарованный в себе, но забыл, когда сердце подпрыгнуло к горлу, а лицо Эрика стало практически вровень с его лицом. И оказалось, что на чужих коленях сидеть очень даже удобно. Близко-близко, соприкасаясь телами, между которыми не было даже миллиметра, в который мог проникнуть прохладный воздух и остудить горящую кожу. Дэнни немного успокаивается, гоня от себя стыд, непонятно за что, прижимается щекой к широкой ладони, точно так же, как делал это недавно сам Эрик. Чувствует, как палец гладит его губы, и невольно облизывает их, а теплое дыхание тут же подсушивает влагу. Сейчас, в темноте, все становится намного проще для восприятия; проще решиться на безумный шаг, проще открыться другому, в то время, как при свете дня, приходится убегать и прятаться, возводить оборонительные сооружения вокруг своей души, защищаться.
Страх все еще глодал его, но на данный момент он был запрятан так глубоко, что его настойчивый шепоток не достигал внутреннего слуха Дэниела. Мальчик наслаждался моментом и настоящей близостью, а не теми полумерами-огрызками, которые могли себе позволить эти двое раньше. Он прекрасно понимал, что стоит опомниться и весь этот романтичный флер спадет, останется суровая действительность, в которой он - несовершеннолетний, а Эрик Дэниелс - бесстыжий соблазнитель юных неокрепших душ и умов. По крайней мере, так будет, если хоть одна живая душа застанет их сейчас. Общество в этой, напоказ толерантой и глубоко пуританской в душе, стране в последнее время лихорадит от процессов связанных со школьными домогательствами. СМИ же в свою очередь перетряхивают грязное белье уличенных, едва ли не в педофилии, учителей, смакуют подробности, обсуждают процессы, сроки и штрафы... А уж какие заголовки могут ознаменовать их историю, вышедшую за рамки тесного круга для двоих - пальчики оближешь. Нет, не такой судьбы он отел бы для Эрика и себя. Но и тайну хранить долго не удастся. И однажды ему предстоит серьезный разговор с родителями, в котором он не рассчитывает на понимание; не ждет, что его примут таким, какой он есть. "Ты и сам-то себя принять не можешь, а ждешь этого от других." Однако, выбирая свой путь, которым он дальше пойдет по жизни, Дэнни не хочет лгать ни себе, ни другим. Притворяться и обманывать только для того, чтобы оправдать родительские ожидания; прожить жизнь так, как видят они, и ненавидеть себя каждый день за то, что однажды смалодушничал и не настоял на своем. Если это, и правда, судьба?
Он рассматривал Эрика,  разглядывая черты его лица, смягченные щадящей кистью сумрака. Он молчал, зная, что слова, глупые слова-признания, все равно не скажут и стой доли того, что хотелось бы ему выразить. Да и Эрик - человек проницательный, он поймет и без лишних слов. Молчание порой говорит куда больше самого громкого крика, и кажется, каждый не произнесенный звук висит в густой темноте кабинета, как горящая неоновая реклама - слепой не заметит. "А ты ведь не слепой." - только и подумал Брукс, падая в новый поцелуй, как падают в пропасть, когда шальной порыв ветра походя ударяет в грудь, заставив захлебнуться свою жертву воздухом и рожденным в легких криком. Он падал стремительно и был счастлив в своем падении.
И в этот раз все было по-другому, иначе, чем то случалось с Дэнни: это было похоже на пригоршню жгучего перца, проглоченного на спор, когда закипает не только кровь, рот, мозг, а желудок неумолимо плавится, превращая внутренности в лаву; это было похоже на ослепительную вспышку, пронесшуюся по телу волной жара, опалившей щеки и сжегшей все путы, которые мешали раскрепоститься. Настоящий, взрослый поцелуй, от которого кружилась голова, а тело - о, этот один сплошной предатель, - льнуло к чужому, большому и сильному, и терлось так бесстыже, точно это и не поцелуй был вовсе, а соитие. И он был счастлив. Дэнни был счастлив, принимая эту страсть в себя, наполняясь ею, вливаясь в нее. Пусть очень не умело, но не менее пылко, он потянулся в ответ, распробовав, поняв и включившись в игру губ и языков, тихими стонами выдавая себя с потрохами. И ведь не ему одному нравилось происходящее. Мальчишка чувствовал это сквозь ненадежные преграды тканей, способных разве что подчеркнуть, но не спрятать. Его руки легли на плечи мужчине, пальцы сжали рубашку, поползли за ворот, ища еще больше ощущений, желая исследовать, в то время как мозг забылся, отрешившись и от времени, и от пространства, только неуемная жажда большего и чистое удовольствие. Будто с накатанной горки летит...
...У-ух! - и лбом о березу.
Страх оказался самым лучшим отрезвителем. Брукс едва не отпрыгнул от Эрика, оборвав поцелуй, дернул острыми плечами и  вперился быстро проясняющимся взглядом туда, где угадывался дверной проем. Что-то снаружи громко скрипнуло, показались, или же действительно раздались, шаркающие шаги. Мальчишка мигом вспомнил, где они находятся и чем все это может им грозить.  Владевшее им возбуждение и эйфория слетели - как не было. Он нервно сглотнул, облизнулся и прикусил нижнюю губу. С трудом Брукс постарался вспомнить сколько сейчас времени и успеет ли на автобус до дома, а потом повернулся к Эрику, тронул пальцами его щеку, на ощупь, вновь став слепым, как новорожденный котенок, погладил его губы.
- Человек не может быть совсем один, - произнес он запоздало, в ответ на монолог учителя. - Человек не должен быть один.
И вздохнул. Тяжело, как смиряются с собственной участью, не надеясь уже больше ничего изменить.
- Полтора года. Всего полтора года.
Оставалось надеяться, что Эрик Дэниелс поймет все без лишних пояснений. И тем не менее, мальчишке стало грустно и горько. Когда тебе шестнадцать, то полтора года кажутся целой жизнью, чертовой прорвой времени,за которое все может повернуться с ног на голову: враги успеют стать друзьями и снова разжечь пламя вражды, страсть погаснет, а предназначение окажется лишь игрой разума, но никак не вышним провидением. Что и говорить, все может обрушить уже через день. Через час. Через пять минут, когда они выйдут из кабинета и пойдут каждый в свою сторону. А что случится завтра - так это еще вилами по воде... А ведь так хотелось, чтобы этот момент, позволивший забыть о различиях и условностях, длился чуточку дольше. На одну вечность дольше.
Нужно домой.
Сожаление так и звенело в его надтреснутом, слегка осипшем голосе.

+1

21

Очень кстати в пустующем коридоре раздались неспешные шаги. Скорее всего это охранник проверял аудитории в поисках задержавшихся преподавателей, чтобы поскорее выпроводить сверхурочников и сесть за просмотр футбольного матча в своей скромной комнатушке. Большой удачей было то, что не все аудитории оборудованы видеонаблюдением. И пусть класс Эрика не входил в список аудиторий с наличием камер, но все же окончательно и бесповоротно терять голову художник не стал. Дэниелс вел себя осторожно, все время держа ухо востро и сказать по правде, эта вынужденная конфронтация с самим собой доводила его до пика отчаяния. И без того не самая благоприятная ситуация резко пустившая корни и грозившая выйти из-под контроля, выпала на душу молодого преподавателя. А если кто-нибудь преждевременно раскроет их с Дэнни маленький секрет, то громкого скандала не избежать. Бесспорно, Дэниелса тут же обвинят в педофилии и лишат всех привилегий в художественных кругах, не говоря уже о том, что связь с подростком грозит тюремным сроком. От этих мыслей, голова Эрика превратилась в трескающийся сосуд - звенящий и переполненный. Сложно идти против желания, которое имеет форму и чувства. Сложно не попасть под волну искушения, когда объект твоего далеко не однодневного помутнения рассудка сам льнет в объятия. Нет, это нельзя назвать любовью или чем-то идентичным. По крайней мере не сейчас, не взаимно. Если Дэнни спросит, то Эрик не сможет дать ему желанный ответ, касательно каких-либо чувств с намеком на романтичность. Он скорее закроется от мальчишки и обратит свою обольстительность в менторское русло. Преподаватель - это его роль. Учить и наставлять - это те действия, которые он может беспрепятственно и открыто направлять в адрес Брукса. То, что мужчина перешел черту дозволенности и позволил малышу Дэнни окунуться в розовую мечту с воздушными замками, само по себе дикое сумасшествие перечащее до мозга костей принципиальной натуре художника. По крайней мере, его нынешним убеждениям. Время его фривольного и смелого поведения закончилось в тот день, когда их связь с Майклом Рипли исчерпала себя и оборвалась. Обилие любовников и весьма насыщенная сексуальная жизнь - это не то, чем Эрик любил хвастать, и что ставил для себя на первое место. Секс - это всего лишь процесс, будничное дополнение и физическая потребность. Любовь - это цель, достигнув которую, Эрик смириться с наличием единой музы и источника вдохновения. Видит ли художник этот источник в Дэнни? Скорее да, чем нет. Поэтому ему становится не по себе от мысли, что этот ребенок может перевернуть с ног на голову всю его жизнь. Их встреча была роковой.
- Человек рождается одиноким и умирает одиноким. В начале и в конце - все на одном вдохе. Нам дан выбор, с кем быть физически, но в душе - мы всегда одиноки. Физически невозможно придерживаться исключительного постоянства. Физически невозможно оставаться одному. Чего не скажешь о душе. Там есть место только одному человеку - самому себе. И это нисколько не грустно, Дэнни. Это называется внутренней свободой. Не давай никому покушаться на свою свободу. Твоя душа - твоя святыня. Твой храм. А вот сердце... Ты еще не раз почувствуешь каково оно, когда тебе разбивают сердце. - и я буду одним из этих жалких тварей, которые не пощадят тебя.
Эрик не стал пугать и расстраивать Дэниела звучащими словно угрозы словами. Все чему суждено случится - сейчас или через год - необратимо. За сладким моментом последует горькое послевкусие. Глядя на слегка дезориентированного подростка, который в мечтах уже обрисовал призрачную утопию их нереальных отношений с учителем, Эрик печально усмехнулся.
Полтора года... Ты серьезно считаешь, что у меня есть время?
- Не грусти, малыш. - мужчина поднялся со стула, обнял Дэнни за плечи и нежно поцеловал мальчика в висок. Немножко встряхнув его и игриво проведя носом по красивой скуле, так чтобы на лице ученика появилась смущенная улыбка, Эрик подтолкнул его к выходу из класса. Прихватив по дороге свою сумку и кое-какие художественные принадлежности, чтобы руки занять и придать своей личности типичной учительской педантичности, Дэниелс дождался пока Дэнни оказался в коридоре, и только потом закрыл аудиторию.
- Я на машине, отвезу тебя домой. Уже довольно поздно. - Эрик не хотел признавать, но на самом деле ему была небезразлична безопасность Брукса. Однажды попав в передрягу и пав в неравной потасовке, Дэнни мог бы повторить свою участь. Неизвестно сколько недоброжелателей обрел мальчишка и каковы их планы, идти на риск и бросать несовершеннолетнего одного на улицах Манхеттена Эрику совесть не позволит. А Дэнни и возражать-то не стал. Тихо-мирно, никакой демонстрации - учитель и ученик прошли по коридорам школы и даже не встретились с охранником, который в это время проводил осмотр другого крыла. Выйдя на улицу, Дэниелс направился прямиком на стоянку, оставаясь молчаливым и до холода в поджилках серьезным. Его припаркованный Mercedes-Benz GLE красного цвета, резко выделялся на фоне черных и серых авто. Даже в выборе цвета машины Эрик придерживался четкого принципа - совершенство и красота обязаны преследовать его всю жизнь.
- Садись. - забросив вещи на заднее сидение, Эрик открыл дверцу для Брукса и позволил тому сесть в машину. Странно, но именно сейчас мужчина ощутил, как снова возрастает между ними пропасть. Было ли это связано с тем, что они находились в общественном месте и их мог увидеть кто-угодно - те же Санни и его дружки... Или же Дэниела смутило что-то другое. Приняв решение не ломать голову излишними домыслами, Эрик сел за руль и через пару минут уже ехал по оживленной городской трассе. В глазах немного расплывалась картинка, пришлось надеть очки, чтобы снизить напряжение. В салоне тихо играла музыка - самое обычное радио, никаких конкретных подборок. Дэниелс не любил подолгу молчать, тем более, когда в их с Дэнни ситуации оставалась недосказанность. Встав в небольшую пробку на одной из центральных улиц, мужчина выкроил момент, чтобы пристегнуть Брукса ремнем безопасности. Он навис над Дэнни, оказываясь лицом к лицу, весь напрягаясь в попытке зафиксировать ремень в замке. Спонтанная близость немного шокировала мальчика, за что Эрик поспешил тут же извиниться.
- Прости. Просто меры безопасности. И можешь не боятся, нас все равно никто не увидит. Расслабься.
Вернувшись на свое место, художник продолжил вести автомобиль. Шестое чувство или же банальный жизненный опыт подсказывали ему, что этот вечер не закончится простым прощанием. У Дэнни найдутся слова для Эрика, а Дэниелс в свою очередь, будет поставлен в тупик. И пока он об этом думал, проехал десятки светофоров на чистом автоматизме.

+1

22

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Дэнни и не грустил. На мальчишку, наваливалась беспросветная, тяжелая тоска, и слова Эрика ей способствовали. " У каждого своя правда," - пытался воззвать к нему голос из глубин разума, заставить задуматься над тем, что одиночество они понимают по-разному, и можно не соглашаться с мнением оппонента, а даже и собственное высказать, но почему-то от данной возможности легче не становилось. Снова погружаясь в мысли, мальчишка улыбался на автомате той улыбкой, которую в темноте можно счесть за смущенную, шел рядом с мужчиной, мало заботясь о проводившем их взглядом охраннике, которого эти двое не заметили. Он не обратил внимания, как посвежел городской воздух с приходом вечера, насколько легче стало дышать и как приятно, после дневного зноя и жара недавнего поцелуя, после душных аудиторий, ласкает кожу легкий ветерок, касаясь ее прохладным языком.  Дэнни шел привычно тихий - весь в себе, а по чуть нахмуренному лицу нельзя было понять, над чем же он задумался: над последними словами учителя или же над случившимся. Как и обещал, он не пожалел о сделанном ни на секунду, и в то же время, что-то тяжелое ворочалось в душе, не давая спокойно вздохнуть.
Он сел в машину, машинально назвал адрес, не став отказываться от предложения подвезти его до дома - все равно добираться самому на перекладных долго, а время позднее... Только бросив взгляд на красный автомобиль, Дэнни ощутил, что пропасть между ними настолько широка, что ей вряд ли хватит тонкой и ненадежной соломинки страсти, чтобы покрыть расстояние и удержать возложенный на нее груз. Придется таскать бревна, укреплять... "Что ты можешь ему дать? Даже рядом встать не сможешь на равных. Или хочешь навсегда надеть на себя ярлык приживалы при знаменитом любовнике? Что бы ты ни сделал, этого будет недостаточно. Никогда не будет достаточно. А страсть слишком ненадежная ниточка. Непрочная. Погаснет она - и что тогда? Он найдет новое увлечение. Куда более интересное, чем безрукий мальчишка." Найдет, да, соглашается сам с собой Дэнни, глядя, как пробегают за окном светофоры и витрины, дома и ряды припаркованных у обочины машин. Нарочно смотрит в сторону и кусает губу, стараясь не выдать тревоги, засевшей в глазах, и черной, вязкой тоски, которая не должна бы посещать юные совсем еще глаза. Полтора года... Будь он на полтора года старше - все сложилось бы по-другому, возможно. По крайней мере, ничто не сковывало бы их обоих, тогда может и страсть бы перегрела - внезапно и быстро, - и их перестало бы неумолимо влечь друг к другу. "Запреты и ограничения - есть основной фактор счастья. Счастлив я оттого, что не могу в полной мере окунуться во взрослую жизнь с тем, с кем мне бы этого хотелось? А он от того, что не может перешагнуть грань продиктованную законом? Убери запреты и станет ли счастье полноценным, будет ли оно вообще тогда целостным? Будет ли это, вообще, счастье? " Пресытившись, скорее всего, они бы начали присматриваться ближе друг к другу, вскорости поняв, что ничего кроме постели, в общем-то, их и не связывает. Такие отношения обречены на провал, и ни о какой долгосрочности при этом раскладе речи не идет. Тогда, может не стоило и начинать? Как пьяницу вожделенной бутылкой поманили - и не дали. Сколько это сможет продолжаться? Не лучше ли обратить внимание на кого-то более земного и близкого? Того же Мэттью, с которым они на равных. "Мэттью..."
Он ведь совсем забыл про Мэтта, который, наверное, ждет его звонка и может даже беспокоится. Малыш-Брукс дрогнул, вываливаясь обратно в реальность, и причиной тому был не только стыд перед новым другом. Не столько стыд... Эрик снова оказался близко и даже немного навалился на плечо Дэнни, пристегивая его, чего не додумался сделать сам парень, и тут же принялся извиняться, будто его действиям могли дать неверное толкование.
- Ничего. Я и не боюсь - качнул вихрастой головой Дэнни и поспешил заверить, что все в порядке. Видно, что-то в выражении его лица натолкнуло Эрика на эти мысли.
Он украдкой и с затаенной болью посмотрел на мужчину, вновь сосредоточившегося на дороге, и полез в свой рюкзак, пристроенный в ногах. Там отыскал телефон, быстро просмотрел пропущенные звонки от родителей и от Мэтта - от последнего был всего один и одно же сообщение с просьбой перезвонить, так как есть неотложное дело - и тут же набрал номер друга, виновато бросив Дэниелсу:
- Извините. Нужно позвонить.
Зажав телефон между щекой и плечом, ткнувшись висков в прохладное стекло, тут же запотевающее от дыхания, Дэнни терпеливо ждал, пока гудки прервет бойкий голос нового друга.
- Приве-ет! - кажется, Мэтт и не думал сердиться на нерадивого Брукса. Он был весел и беспечен. - Где ты пропал?
- Я на занятиях был. Задержали.
- Летом еще и учится... - с притворным ужасом воскликнули на другом конце, заставив Брукса тихо фыркнуть от явно заразительного смеха. - Парень, ты точно не робот? Шучу. Слушай, дело к тебе есть...
- Слушаю. На миллион, небось?
- Хуже, - тут Мэттью замялся, видимо, подбирая слова, которыми можно обрисовать столь деликатную проблему. - Я могу у тебя переночевать?
- Хорошо, - не слишком задумываясь ответил Брукс. Родители все равно вернутся только через несколько дней, а вдвоем веселее. Непривычно тихий дом успел порядком опостылеть Бруксу.  - Приходи тогда. Адрес ведь помнишь?
- А я и пришел. Уже. Тебя жду стою.
- И давно?
- Давно-о. Очень давно. На крылечке тут сижу...
- Мы скоро приедем. Ты не уходи никуда, - поспешил заверить Мэтт мальчишка, которому стало стыдно перед другом еще пуще прежнего. Он вгляделся в пейзаж за окном, определяя, как долго еще ехать до дома. На глазок прикинул, сколько это будет по времени и произнес, - Минут через пять, десять - максимум. Никуда не уходи.
И дал отбой вызову. Пару секунд посидел молча, покусав губу, снова убрал телефон в рюкзак и тихо вздохнул, себе под нос бормоча.
- От меня одни неприятности всем вокруг.
Нервно взъерошив шевелюру ладонью, Дэнни немного оживился и снова посмотрел на молчащего учителя, и ему снова захотелось его поцеловать, будто это способно унести все его тревоги. Так маленькие дети верят, что если поцеловать пораненный пальчик, то он тут же перестанет болеть.
- Я тут подумал, знаете... Физически одиноким стать просто - достаточно запереться в четырех стенах и не контактировать ни с кем. И это тоже выбор, такой же как выбор впускать кого-то в сердце и душу или нет. Если бояться, что тебе разобьют сердце - это не свобода. И если из страха одним неудачным опытом перечеркивать возможность последующего - это тоже не свобода. - Он бросил быстрый взгляд на знакомую обочину, вдоль которой автомобиль плавно замедлял ход, пока не встал окончательно. - И если душа - храм, то страх и малодушие делают его пустым и пыльным, и некому тогда отпускать в нем службы. Откуда в таком храме взяться свету?
Поймав удивленный взгляд мужчины, Дэнни, наверное, впервые, открыто улыбнулся ему, ласково и тепло. Отстегнув ремень безопасности, он перегнулся через рычаг переключения скоростей, пользуясь тем, что никто не увидит, и позволил себе оказаться с учителем нос к носу в его излюбленной манере, поражая в который раз собственной наглостью.
- Но случается и так, что однажды появляется человек, с которым перестаешь чувствовать себя одиноким, даже когда его нет рядом. Может, он вам еще не встретился или вы просто не заметили его...
Сам Дэнни надеялся, что и у него однажды появится такой близкий ему человек, который поделит пустоту и одиночество пополам, а вместо эгоистичного "я", появится теплое "мы", при мысли о котором невольно екнет в груди. Он не хотел бы форсировать события и разбрасываться громким фразами... Он, вообще, предпочел бы пока выжидательную позицию, проверяя свои чувства на прочность и правдивость.
Он мягко поцеловал мужчину, почти невесомо, нежно и без прежней робости, и тут же отпрянул, распахивая дверь.
- Спасибо за все. И доброй вам ночи, - и выскочил на улицу, где уже вставал ему на встречу кутающийся в куртку Мэтт.
- Хэй! Ничего себе!
Мэттью обнял приятеля и похлопал по спине, успев в просвет закрывающейся двери рассмотреть водителя и испытать к нему ничем не обоснованный, как ему казалось, приступ ревности.
- Кто это тебя возит? - беззлобно пощипывая мальчишку за шею, допытывался от, из-за плеча все еще тревожно косясь на не тронувшегося с места красного "мерина".
- Учитель живописи, - уворачиваясь от дружеских "ласк", шипел Дэнни, шагая к дому. - А ты, если не скажешь, что у тебя приключилось, будешь ночевать на улице. И прекрати щипаться! А то даже коврик собачий тебе не вынесу.
- Все-все, не буду... - показательно задрав руки вверх, заверил его Мэттью, и снова обнял его за плечи, улучил момент и чмокнул малыша Брукса в  щеку, потерся о мягкую кожу носом, на что Дэнни снова зашипел и пихнул его в бок локтем, вывернулся и сунул приятелю рюкзак, загремев ключами. Уронил их, присел поднять и краем глаза заметил, как, развернувшийся красный автомобиль быстро скрывается из виду.
Вряд ли спешно уезжающий Эрик Дэниелс или даже Мэттью, который был несравнимо ближе на данный момент, заметили вновь погрустневший взгляд Дэнни, который даже не слушал, о чем болтает его друг.

Отредактировано Danny Brooks (17.12.2018 10:59:41)

+1

23

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Странная вещь - взаимопонимание взрослого и подростка. Казалось бы, чего может не знать первый, о чем переживает второй? И отчего столько проблем с налаживанием контакта, который подвержен вечным срывам и бестолковому хождению по кругу? Каждый взрослый когда-то проходил путь адаптации, который и называют пубертатным периодом. Страсть к риску, движущая молодым организмом, оправдывающая освоение чего-то нового и неизведанного. Импульсивность, порой граничащая с безумием и открытым противостоянием против общепринятых норм и законов. Желание развиваться в среде таких же прогрессивных и поддающихся сладкому искушению ровесников. Почему? Потому что они вкладываются в будущее, а не в прошлое. Мы приходим в мир, созданный нашими родителями. Но большую часть нашей жизни мы будем жить и процветать (или прозябать) в мире, который контролируют и изменяют люди нашего поколения. Знать и понимать их, уметь выстраивать с ними отношения – критически важно для нашего преуспевания. Что касается отношений взрослых и подростков, здесь встает острый вопрос гендерной принадлежности и желанию обоих поколений идти на контакт - уметь слышать, а не только высказывать личное мнение. Подростки отвечают агрессией на конфликт с отцом, в тоже время при конфликте с матерью, они чаще замыкаются в себе. Что касается людей чужих и не относящихся к родственному кругу, любой их посыл расценивается как потенциальная угроза. Недоверчивость и подозрительное поведение подростка оправдано неопытностью, а также скудным кругозором, который так или иначе расширяется все больше и больше с годами, с каждым вхожим в его жизнь человеком. Тем не менее, идти на контакт с взрослым человеком, или же предпочитать связь с тем, кто "способен понять тебя, как никто другой" - зачастую самый стандартизированный вариант для тинейджера. Кто больше мыслит шаблонами - взрослые или дети? В силу жизненного опыта, взрослые способны вычислять причинно-следственные связи и проявлять гибкость в тех ситуациях, которые подростку покажутся непреодолимым препятствием и тупиком. Да, у взрослых людей на все случаи жизни заготовлены свои шаблоны, но это не значит, что их использование говорит в пользу скудности ума или утраченной где-то на грани перехода в начальную зрелость смелости идти против системы. В зрелости мы склонны осторожничать и взвешенно принимать решения. В юности мы бестолково поддаемся эмоциям и бурлящим в крови гормонам, идет погоня за адреналиновым возбуждением нейронов, за кайфом от необычных и неожиданных событий. Подросток – это коллекция вредных для него самого черт характера – тревоги, склонности к глупым поступкам, спешки, импульсивности, эгоизма, безрассудства, неловкости. Рассеянные, легкомысленные тинейджеры, катающиеся на скейтбордах по лестницам, хамящие родителям, дерущиеся «стенка на стенку», напивающиеся на вечеринках и вступающие в случайные половые связи, на самом деле – чудесно адаптирующиеся личности, более того, они – именно то, чем нужно быть в их возрасте для дела эволюции. И все же, если все настолько объективно и способно поддаваться научным объяснениям, то почему остается та самая пропасть в отношениях, тот объемный поток неразрешимых проблем и недопонимания, которые встают на пути у двух возрастных категорий? Почему человек прошедший все круги Ада подросткового периода не способен найти общий язык с тем, кто только совершает свои резкие и отчаянные шаги на пути к будущей зрелости?
- Возможно я неправильно поступаю, так как твоя душевная организация еще не настолько устоялась, но все о чем ты фразерствуешь, не по годам и не имеет под собой устойчивой почвы. Фолианты Канта и Фрейда будешь изучать тогда, когда тебе хватит жизненного опыта, чтобы понять смысл их идеологии. А также истинный смысл одиночества и его отличия от аскетизма. Ты конечно личность, а у каждой личности есть право на выражение собственного мнения. Но тебе еще не достает убедительности и морального права, поучать человека, который старше тебя почти в два раза. - Эрика нисколько не удивил монолог Дэнни и ему не хватило терпения оставить мальчишке шанс быть тем, кто расставляет точки над i. Не потому, что художник был слишком привязчив к своей правде или горделив. Его скорее возмутило то, с какой глубокой наивностью, ребенок сидящий по правую сторону от него и с глупой улыбкой смотрящий на зрелого мужчину, способен зайти за черту дозволенного. Все его слова в адрес Дэниелса - несостоятельный сумбур пестрых фраз склеенных из отрывков классических романов и брошюр по психологической помощи пациентам с биполярным расстройством. О каких службах и каком свете лепечут эти порочные уста, которые несмотря на внутри разрастающуюся боль, льнут снова к художнику, когда он останавливает автомобиль возле тротуара? Дэнни будто бы сломанный граммофон вторит об одиночестве и каком-то приторно-сладком сюжете, который может включать в себя пару сердец и пару душ, которые могли бы отдаться друг другу. В идеале, он тайно намекал Эрику о своей тонкой шкурке, через которую просачивалось распаляющее тело тепло. Мужчина снисходительно уступает Бруксу в его ласковом порыве, давая себя поцеловать. И все же, Дэниел такой ребенок...
- Маленький ребенок аморален, у него нет никаких внутренних торможений против стремления к удовольствию. - заключает Дэниелс, с немалой толикой претенциозности, цитируя великого Зигмунда Фрейда, которого рекомендовал читать Дэнни в зрелости. Все желание быть с мальчиком здесь и сейчас иссякает. Вот она - огромная пропасть между взрослым и подростком, которым трудно прийти к общему консенсусу. - Береги себя, Дэниел.
Эрик повернул ключ зажигания и автомобиль немного встряхнуло от разгоняющихся оборотов двигателя. Мальчик выскочил из салона и бросив на прощание стандартную фразу учителю, направился к парнишке ожидающему его у дома. Выждав несколько минут и проследив за действиями подростков, Эрик закрыл дверь за Дэнни и не в самой спокойной манере сорвался с места. Его несколько дезориентировала картина, свидетелем которой ему пришлось стать. В голову лезли подозрительные и едкие мысли. Кто этот пацан? Взгляд брошенный им на Дэниелса был весьма красноречив и кричал о соперничестве. Детская ревность куда безудержнее, чем та, которую испытывают взрослые люди. Но если у малыша Брукса есть бойфренд или хотя бы потенциальный претендент на его сердце, то к чему все эти безрассудные порывы и бесстыдные намеки на влюбленность? Быть тренажером в области сексуальной жизни и своего рода специфическим вводным материалом, благодаря которому крошка Дэнни узнает тайны своей сущности - увольте! Неужели в глазах хитрого мальчишки, Дэниелс настолько глуп и слеп, чтобы не смог познать истинных мотивов Брукса? А он даже готов был пойти на безрассудный риск ради этого невинного агнца, храм души которого полон тьмы и адского пламени.
Вовремя предупрежденная ошибка, ею не считается. Меня просто слегка занесло...
Приехав домой, Эрик долгое время стоял перед портретом Дэнни с бутылкой растворителя и ветошью. Каждый раз заносимая над холстом рука останавливалась в сантиметре от полуоткрытых губ мальчишки. Он уже знал вкус этих губ наизусть. Неужели ощущения, которые они дарили Эрику, были фарсом? Неужели внутреннее чутье мужчины подвело его и Дэнни на самом деле не тот человек, чей портрет он готов спрятать за семью замками и тайно молится на него, словно каждый раз видя перед собой святую икону...

+1

24

Маленький ребенок аморален...
...маленький ребенок
...ребенок...
Вот, кто ты для него - ребенок. Ребенок в погоне за удовольствием, что сулит неизведанное и запретное, сладкое и манящее чувство, не понимающий, что его желания могут быть чем-то плохим. Ребенок, знающий мир по книгам, но еще не научившийся читать между строк, прямолинейный, как выпущенная в стрела, которой суждено пока попадать в "молоко" до тех пор, покуда стрелок не набьет руку; он потешно обижается, стоит щелкнуть по носу или сделать "козу".
Смирись. Ты им и останешься, даже когда повзрослеешь. Всегда будет снисходительное обращение, которым обычно грешат старшие и опытные в отношении к беспечной юности, и не важно, сколько этой юности лет - шестнадцать или тридцать шесть. Достаточно того, что существует неодолимая разница в возрасте и опыте. Жизнь прожитая против жизни прожитой только на треть, на половину,  на две трети.
"Малыш...
... Береги себя, Дэниел...
Дэни..."
до чего же режет слух собственное имя, даже когда оно уже отзвучало.  голос все мерещится эхом, будто затерялся среди стен и мечется теперь, ища выход.
- Дэнька, - тормошит мальчишку Мэттью, на миг замирая, когда друг поднимает на него такое безучастное и такое несчастное лицо, будто вот-вот расплачется. - Что-то случилось? Дэнь, ну ты чего? Тебя этот в красной тачке обидел или что?
Да, хочется захныкать этому маленькому ребенку, нажаловаться, кривя рот, а потом... чтобы потом пожалели. Чтобы обязательно пожалели.
- Нет, - встряхивает Дэниел головой, - Нет, устал просто. Глаза болят. Пойдем. Ты голоден? Ты, кстати, так и не рассказал, почему тебе дома не ночуется.
Мэттью отмахнулся:
- Скучно. Мать в командировку уехала в Бостон на три дня. Хотя, знаю я ее командировки... Черные кружева не возят на симпозиум, уж поверь.
- Ты лазил у нее в вещах?
- Очень надо. Видел, как она чемодан собирает. Не очень-то она и скрывалась.
- Сэндвичи будешь?
- Буду.

Они болтали, пока сооружали два грандиозных бутерброда, и потом, когда поглощали их. Говорил больше, конечно же, Мэтт, пытаясь шутками-прибаутками развлечь мрачного и совсем притихшего Дэнни, который то и дело терр глаза.
- Э-эй, - протянул Мэттью, когда Брукс выпустил из рук  недоеденный кусок и уронил его на пол, а потом полез поднимать, сшибив на пол тарелку и едва не упав со стула. - Да ты спишь на ходу.
- Прости.
- Это еще за что?
- Фиговый из меня хозяин.
- Брось. Утром договорим. Лучше спать пошли.
Поразительно беззаботный и местами безалаберный, как выяснилось из рассказов, Мэттью, в чужом доме чувствовал себя совершенно естественно, словно они дружили с Дэнни едва ли не с пеленок, и он бывал здесь чаще, чем у себя дома, органично вписавшись в роль "нештатного" члена семьи. По крайней мере, распоряжался он довольно бойко и излишней застенчивостью не страдал. В другое время, это бы поставило Дэнни в недоумение, но сегодня он был не в состоянии удивляться или читать нотации. Единственное, на чем он настоял, так это на том, чтобы гость спал в его комнате, а сам Брукс переночует в кровати Перл. Мэтт попытался отвертеться, но хмурый взгляд покрасневших глаз переубедил его. Парню казалось, что малыш-Брукс вот-вот заплачет, но тащить из него клещами проблемы, которые довели его до такого состояния, не стал. Если не рассказал сейчас, то может и лезть не стоит. Захочет - сам выговорится. К тому же, время, и правда, было позднее, а ему, Мэтту, днем выходить на смену в кафе.
Между тем, Дэнни, отправив друга спать, и сам рухнул в постель, но заснуть так и не смог. Он ворочался с боку на бок, глядел в темноту, прислушиваясь к тишине, к тому, как затихает Мэтт в соседней комнате, и только потом выбрался из кровати, направившись в ванную. Раздевшись и забравшись под душ, он простоял так несколько минут, но вода не приносила и желанного облегчения телу, ни очищения мыслям. В какой-то момент ему показалось, что прогретый воздух в помещении колыхнулся, обдав прохладной волной спину, будто в комнату вошел кто-то еще, остановился за спиной, почти осязаемый, по-настоящему теплый. Возле уха почудилось знакомое дыхание, и теплые пальцы коснулись покалеченной руки...
"Береги себя, Дэниел...
...Дэниел...
... ребенок..."
Дэнни вздрогнул, шлепнул себя по плечу ладонью, пытаясь поймать призрачные пальцы, с трудом осознал, что это был всего лишь морок, фантазия его усталого разума. Лицо его, до того расслабленное, стало мягким,  губы дрогнули, и он затрясся в беззвучном плаче, кусая губы и сползая на дно ванны.
Вода все лупила сверху, заливая рыдающего мальчишку.

***
Нет, надо было пропустить сегодняшние занятия. Надо было, вообще, на них забить. К чему это все теперь?
Но упертый Брукс все же притащился к классу, хотя лицо его было осунувшимся из-за практически бессонной ночи, а воспаленные красные и припухшие глаза ясно выдавали в нем недавнего плаксу. 
С самого утра, Брукс был совершенно растерянный, будто все еще пребывал в кровати, в то время как тело, по своему почину, прогуливалось сначала по дому, потом по городу. Позавтракав с Мэттом, отвечая невпопад на вопросы и скомкано распрощавшись, пообещав позвонить, если что-то произойдет и просто так, чтобы друг не волновался, Дэнни засобирался на занятия. И лишь на половине пути к арт-школе вспомнил, что забыл папку с бумагой, оставил в другом рюкзаке краски, а в том, что он тащил на плече сейчас, не было ровным счетом ничего из привычного художественного инвентаря, кроме старенького блокнота с эскизами. Это обнаружилось уже в метро, а возвращаться не было времени. Тогда-то и родилась идея не ходить вовсе - соскочить на ближайшей станции и отправиться бродить по городу, потому что дома в одиночестве было еще паршивей. Впрочем, через пару дней станет полегче - вернется семья. Пережить  бы только.
"А куда ты денешься?" Брукс мысленно пожимал плечами и соглашался - действительно, никуда. И ехать на занятия придется, иначе его прогул сочтут детской выходкой. Обидели деточку, поглядите-ка...
В класс он вошел первым. До начала еще минут двадцать оставалась, и коллеги по ученической скамье порядком притомившись от летних занятий, не слишком спешили в мастерскую. Зато Эрик Дэниелс неизменно был на месте.
В сторону Брукса он даже не взглянул, не соизволив оторваться от газеты и только бросив сухое приветствие в ответ. Мальчишка прошел к своему месту, положил вещи и немного потоптался у мольберта. Тишина и отрешенность Эрика его угнетали,  юноша то сжимал, то разжимал кулак, то принимался за суетливые бесполезные действия, вроде заточки карандашей, то поглядывал на двери. Потом, вроде как, решился и подошел к учительскому столу.
- Простите, - чуть хрипло сказал он, перебарывая сухость во рту, - Мистер Дениелс, мы можем поговорить после уроков? Я хотел бы кое о чем спросить...
- На все вопросы по теме я отвечу во время урока. Тратить личное время преподавателя после занятий - моветон, Брукс. Если я доходчиво ответил на твой вопрос, будь добр займи своё место и приготовься к работе.
От такой отповеди Дэнни оторопел. Что произошло? Вчерашний разговор так повлиял на резкую смену отношений? Тот поцелуй? Или Эрик злится на себя за то, что позволил себе слабость, а на Дэнни теперь по-подлому вымещает? Сердце мальчишки-Брукса сначала оборвалось, заныло, в глаза будто песком сыпанули - навернулись слезы. За что он с ним так? Или же его просто поставили на место. В какой-то мере попользовались, поиграли на чувствах, а теперь иди куда хочешь - ты мне не нужен. Иди, ребенок, и не мешай взрослому серьезному дяде учить таких же молокососов, как ты, жизни и нелегкому ремеслу художника.
"Ребенок..."
Снова это скребущее разум слово.
И еще более резкое. Резче, чем обычно:
"Брукс!"
Дэнни проглотил подкативший к горлу комок, сцепил зубы, прогоняя от себя слезливые настроения, место которых занимало раздражение, вскорости рискующее стать злостью.
- Да пошло оно все... - рявкнул Дэнни, крутанувшись на пятках и бросившись к своему рюкзак, попутно стреножив несколько мольбертов. - в жопу!
На ходу закидывая ношу на спину, он ринулся на выход, столкнувшись в проходе со своим давним обидчиком Санни.
- Эй, придурочный, что с тобой? - верзила попытался схватить верткого Дэнни за шиворот, но тот вывернулся, зарычал, вскидывая бешеные глаза, от взгляда которых Санни попятился.
- Катись ты, Санни, - ударом отбив от себя чужую руку, Дэнни что было сил оттолкнул обидчика плечом с дороги и бросился по коридору на выход, под недоуменными взглядами одноклассников.
"К черту," - стучало в висках в унисон со сбившимся дыханием, - "К черту тебя! К Дьяволу!"

Отредактировано Danny Brooks (20.12.2018 15:37:02)

+1

25

Всего час до рассвета, а в глазах словно солью засыпанных, режется и рвется наружу до боли знакомое чувство отчаяния. С тоскою глядя на руки породившие настоящий шедевр изобразительного искусства, Эрик роняет на них тяжелую голову и укрывает истошный крик, который звенит по нервным окончаниям и пробирается вдоль спинного мозга. От сильного напряжения глаза мужчины наливаются кровью, а вена на виске вздуваясь, пульсирует так, будто грозясь разорваться. Он сидел на полу в луже едко пахнущего растворителя, так и не решившись испортить свое бесценное творение. Одним ли форматом холста заключенным в портретную раму ограничивается сей шедевр? Чем больше художник думал об этом, тем больше заблуждался в своих чувствах. Наверняка Дэниелсу просто-напросто было сложно принять факт того, что ему может нравится кто-то вроде Дэниела Брукса. Но что хуже, его до чертиков нервировала взыгравшая ревность невесть откуда взявшаяся. Эрик не имел прав на Дэнни. Их физическая связь ограничивалась минутным порывом, на который способен любой человек в момент неподвластного ему приступа черной меланхолии. Это всего лишь поцелуй - уговаривал себя мужчина, в попытке найти железный аргумент против горького привкуса ревности. Нет прав, значит нет причин ревновать. Все эти хождения по мукам лишь плод впечатлительности и тонкого восприятия чужой природы. Но как быть с чувством, которому пока не находится правильно подобранного слова, но которое уже открыто резонирует со звенящим чувством одиночества? Как заставить себя принять правильный выбор?
«звонок мобильного»
Эрик безучастно смотрит в одну точку на горизонте, совершенно игнорируя звонок из дома. Сестра не оставляла его в покое на протяжении всего вечера и когда солнце показалось на горизонте, её попытки добиться от младшего брата аудиенции возобновились с еще большим упорством. Ей пора бы уже оставить в покое Эрика и не тешить себя ложными иллюзиями касательно его приезда на похороны отца. Единственный мужчина в их семье умер, а тот, которого они желали видеть чисто из формальности - просто однофамилец. Никогда не замечая за собой бессердечия, Эрик впервые не колеблясь совершает весьма хладнокровный поступок. Когда телефон перестает звонить, он блокирует все номера родных и вносит их в черный список. Конечно они могут набирать его с чужих номеров и дальше испытывать на совесть, вот только... Не станут. Так уж повелось в ИХ семье (Эрик не в счет), что обиды не прощаются.

***

- Доброе утро. - не глядя в сторону вошедшего, лишь замечая боковым зрением неуверенно переминающуюся с ноги на ногу фигуру у дверей класса, бесцветно произносит мужчина. Никакие догадки или живая картинка человека не требуются Дэниелсу, чтобы узнать, кто пришел на занятие первым. Нарушив тишину и покой класса, Дэнни долго копошился в своем углу, подогревая волнение учителя. Безусловно, Эрик не показывал своих истинных эмоций. Как человек опытный, он умело скрывал от чужих глаз то, за что порой может стать стыдно. Газета в его ладонях стремительно размякла в тех местах, где влажные пальцы сжимали её с неистовой силой, поэтому художнику даже дышать приходилось через раз, чтобы предательская бумага не оборвалась и не упала ему под ноги. Страшно представить, сколько потребовалось самообладания Дэниелсу, чтобы не сдать себя с поличным. Его глаза глядящие сквозь линзы очков на один и тот же заголовок, различали лишь очертания текста и его цветовую гамму. Эрик не читал содержимое статьи, да и редко когда можно было застать его за чтением бульварной прессы. Эта газета и тот тон с которым он отвечал Бруксу, были простой театральной постановкой. Стоит отметить, что драма разыгравшаяся за доли секунд оправдала все ожидания Эрика. Уровень его бессердечия рос в геометрической прогрессии. Без тени эмоций и хоть какой-то душевности, мужчина обрушивает на беззащитного и открытого Дэнни Брукса весь запас ледяного равнодушия. Его ответ поистине ранит не хуже ножа и причиняет мальчику непоправимый урон, а самого Эрика оглушает тот фонтан остервенения и показной ненависти, с которыми Дэниел покидает застенки учебного заведения. Стоит отметить, что пятая точка художника все же поднимается со стула на пару сантиметров в тот момент, когда крик Брукса разбивается о стены коридора и остается эхом звенеть в ушах. Мужчина роняет газету, роняет себя на теплое сидение и вновь роняет тяжелую голову на ладони. Пальцы стискивают волосы и треплют так, будто бы желая преподнести себе самую настоящую встряску. Эрик поступает слишком жестоко, но быть может это именно тот самый выход из сложившейся ситуации?
- Все собрались? - немного придя в себя и все же вспоминая где находится, спрашивает Эрик, обращаясь к немного опешившим подросткам. Он встает со своего рабочего места и поправляя прическу, грубо запуская в нее подрагивающую пятерню, он скрещивает руки на груди. - Если да, тогда продолжайте работать над вчерашним заданием.
- Брукс куда-то сбежал. - желая подставить однокашника, подает голос Санни, на что Эрик отвечает самым холодным менторским тоном:
- Дэниел Брукс нарушил дисциплину, поэтому срок его обучения сегодня подошел к концу. Прошу старосту группы вычеркнуть его из списка учащихся. И если вопросов больше нет, приступайте к работе. Прошу у всех прощения, мне нужно ненадолго отойти. Ведите себя примерно, если не хотите вылететь раньше срока.

***

- Ты уверен, что хочешь исключить Брукса из своей группы? Ты же говорил, что он твой первый кандидат на гранд.
Заместитель директора и глава приемной комиссии в одном лице - Джонатан Ривз был старым другом Эрика еще со времен художественной академии. Они учились на одном факультете, но обладали совершенно разными талантами - один был гениальным художником, второй оказался талантливым преподавателем и экспертом по художественной теоретике. Ривз давно приглашал Эрика на работу в школу искусств, придерживаясь мнения о том, что гениальность должна плодиться и размножаться, и для этого не обязательно вступать в половой контакт. Джон был из тех друзей, которые умели слушать, но не навязывали Эрику свою правду. Впрочем в случае с Дэнни, Ривз был крайне обескуражен, когда бледный словно стена и одну за другой выкуривающий сигарету Дэниелс, объявил о решении исключить самого талантливого студента своей группы.
- Он был единственным. - нервозно потирая переносицу и теми же пальцами удерживая дымящуюся сигарету, ответил Эрик, не глядя в глаза другу.
- Тогда в чем проблема? Между вами черная кошка пробежала? Или...
- Я наверное просто не подхожу для роли преподавателя. Это слишком для меня. Эти дети. Этот мальчишка. Он ребенок, понимаешь?
- Стоп! Только не говори мне, что... Черт, Эрик! Ты с ним...- Джонатан резко встал со своего огромного черного кресла и кинулся к художнику, тряся его за плечи. -...спал?
- Нет!!! - поднимая руки кверху, истерично вопя и всем видом демонстрируя свою невиновность, Эрик испуганно вперился в лицо Ривза, который весь вспотел от перенапряжения.
- Ладно-ладно, прости, я порю пургу. Но и ты ведешь себя странно. Я не узнаю тебя, правда. - Джон усадил Эрика в кресло и отбирая у него сигарету, затянулся, пристраиваясь на столешнице. Дэниелс очень нервничал, наконец растеряв весь свой запас самообладания. Рядом с Джонатаном он мог вести себя совершенно раскованно, да и скрывать что-либо от человека, с которым знаком больше десятка лет, не было причин.
- Я веду себя с ним также, как когда-то вел себя со мной Майкл, понимаешь? - после долгого молчания, удерживая виноватый тон, признался Эрик.
- Хочешь сказать, он в тебя втюрился? - невозмутимо спросил Джон.
- Думаю, да. - ответ Эрика по эмоциональной нагрузке напоминал глобальное потепление. Ривза резко бросило в жар. Он затушил сигарету в пепельнице и тихо матерясь за спиной Эрика, чуть не продрал дыры в карманах брюк, в которых спрятал кулаки. Они очень чесались приложиться о смазливую мордашку драгоценного дружка, в чью сознательность, ответственность, воспитанность и главное профессионализм верил Джонатан до последнего. Но мужчина никак не мог представить себе сценарий, который вырисовался у него на глазах.
- Ну что же - ты попал. Теперь я понимаю твое решение исключить Брукса. Отчасти оно несправедливо, так как парень талантлив. Но с другой стороны, ты лишаешь его и себя провокации. Мы можем сгладить ситуацию, отослав его данные в другую школу или академию, и замолвить за него словечко. Вам нельзя пересекаться. Прежде всего, на кону стоит твое имя, Эрик. Лишиться всего из-за скандальной истории с педофилией...
- Прошу, не говори мне таких слов... Я и так чувствую себя последним сукиным сыном.
- Прости. Не переживай, я замну это дело. Твоя репутация не пострадает.
-...
Эрик ничего не ответил Джонатану, так как вопрос репутации стоял у него далеко не на первом месте. Сейчас. Его больше всего заботили чувства Дэнни. Этот мальчик не был простым ребенком переживающим пубертатный период по накатанной. Он был маленькой Вселенной, которую хотелось заключить в объятия и уберечь от всех черных дыр, которые способны разрушать надежды, веру и мечты. Дэнни был шедевром, обрамить который дано далеко не любому встречному-поперечному, а испортить - как пить дать! Глубоко в душе, Дэниелс чувствовал на себе приятную тягость ответственности за человека, который влюбившись, оказался на распутье дорог. А ведь и правда, Дэнни человек. Обидно унижающее его достоинство - ребенок, наверняка задело мальчика не меньше тех напоследок брошенных Эриком слов. У мужчины накопилось столько причин для «прости», что раздутое бессердечие в котором Дэниелс решил поупражняться, тут же оказалось стопроцентным притворством.

***

После вечерних лекций, Эрик и Джонатан отправились в бар. Алкоголь шел с таким трудом, что после третьего бокала рома с колой, у Эрика появилось горькое послевкусие отвращения. Чего не скажешь о Ривзе, который от эмоциональной нагрузки подсознательно возжелал разрядки в виде бессознательного состояния. Джон напивался так быстро, что пить с таким человеком было гиблым и скучным делом. За какой-то час с небольшим, Джонатан упился до комы, а Эрику пришлось везти его домой и отдавать в руки возмущенной жены, которая до последнего ревновала супруга к его красивому дружку. После свадьбы София оттаяла к Эрику и кардинально сменила свое отношение.
- Спасибо, милый. Береги себя.
- Не за что. Прости, что не уследил за твоим благоверным. До встречи.
Разбитый эмоционально и уставший за последние пару суток, в которых сон представлялся каким-то истинно эфемерным событием, Эрик вернулся домой к полуночи. Приведением он проплыл мимо консьержа, который силился догнать художника и оповестить о визите племянника. Но Дэниелс не желал никого слушать, слышать и тем более видеть. Он нажал на кнопку лифта и добравшись до своего этажа, вышел в коридор, который в полночь обычно был всегда пуст...

+1

26

Они столкнулись на пороге. Дэнни беспокойно оглядывался по сторонам, будто опасался слежки. Вид у него помятый, несколько подавленный, его губы подергивались, словно мальчишка неслышно ругался.
- Черт побери, Дэнька, я только хотел идти к тебе!
- Не надо ко мне, ладно?
- Ладно, чего уж там. Проходи, - Мэттью сдвинулся с дороги, пропуская гостя в дом и запер за ним дверь. Любопытных соседей он не боялся, а вот Брукс, кажется, немного расслабился в помещении. По крайней мере, его плечи, до того напряженно сведенные расслабились, взгляд стал мягче, рассеянней.
- Что случилось?  Ты так внезапно позвонил…
***
(Часом ранее.)
- Ты мне нужен, - без приветствий зашипел в трубку Дэнни, едва друг ответил на вызов, - сейчас же.
- Стоп-стоп, погоди секундочку, - ошарашенный Мэтт, видимо прикрыл микрофон ладонью, что-то кому-то сказал, куда-то вышел и теперь заговорил в полный голос, а не шепча, как минуту назад. – К чему спешка?  До вечера это не подождет? Парень, я ведь на работе - и мне не хочется с нее вылететь.
Это немного остудило Брукса и он перестал метаться по переулку, удивлено взглянул себе под ноги, обнаружив смятый конфетный фантик, который принесло ветром, и вздохнул: об том он, как раз, и не подумал. Да и даже если бы Мэтт был бы свободен, это еще не означает, что он должен нестись к нему по первому же требованию.
- Ты мне нужен, - сдавленно прошептал в трубку мальчишка. – Сможешь после работы?
- Смогу. Я приду к тебе, хорошо?
- Ага…

***
- Почему ты не на работе?
Дэнни совершенно проигнорировал вопрос и серьезно уставился на Мэтта. Он забегал в кафе не так давно и ему сказали, что парень отпросился пораньше и убежал домой, именно поэтому Брукс решил перехватить его и успел как раз вовремя.
- Ну, - Мэтью замялся, почесал в затылке и неловко улыбнулся, - ты был настолько взволнован и расстроен чем-то, что я просто извелся в ожидании конца смены, а в итоге наврал управляющему, что звонили соседи мол, заливаем мы их, авария и трубы прорвало. Меня отпустили, но я должен буду отработать это время.
Мэтт все еще стоял в прихожей и вертел в пальцах ключи. Что-то в состоянии Дэнни его беспокоило, но ему не удавалось уловить что именно, а приятель, видимо, не был настроен на откровенность. По крайней мере не так сразу. Но и тут Мэтт ошибся.
- Я тебе нравлюсь? – с убийственной серьезностью спросил Брукс, испытующе глядя на парня.
Мэтт почувствовал, что ему становится жарко из-за пылающих ушей, а по спине с шипением катятся капельки пота. Живот подвело от волнения. Дэнни ему нравился с самой первой их встречи, но малыш-Брукс так недвусмысленно уворачивался от всех попыток Мэтта сблизиться, что тот почти было отчаялся, и тут такие вопросы…
- Нравишься, - с трудом проглотив сухой ком, ответил он Дэнни.
- И тебя не смущает…- Дэнни поднял вверх протез правой руки и слегка потряс им, чтобы его слова были истолкованы правильно.
- Ни сколько, - Мэттью позволил себе улыбнуться и подойти ближе.
- Ясно, - пробормотал Брукс, опуская голову и закусывая губу, будто рассматривал ответ Мэтта со всех ракурсов, раскладывая его на отдельные звуки и ища в них скрытый подвох, а затем так же внезапно вскинул голову, прищуриваясь будто учитель на экзамене. – Ты хочешь меня?
- Что?!
Мэтт поперхнулся и едва не просел: колени дрогнули и почти подогнулись. Ему стало дурно почти до тошноты. Он даже попробовал выдавить из себя жалкую пародию на улыбку, но серьезная мордашка Брукса убила попытку в зародыше.
- В смысле? Дэнни, что на тебя нашло?
- Ответь мне. Ты хочешь со мной переспать?
И он шагнул ближе, хватая Мэттью за футболку на груди. Мэтт невольно приобнял его, не давая, как обычно, увернуться, но Брукс и не думал увиливать. Он был необычайно бледным, его глаза беспокойно бегали, но цепкие пальцы только крепче сжимали в кулаке ткань.
Мэттью наклонился к нему и, не встретив сопротивления, поцеловал. Каждая секунда прибавляла ему смелости: поцелуй стал более настойчивым, объятья – крепче. Дэнни не протестовал и даже робко, как Мэтту показалось, отвечал.
- Ты не ответил мне, - спустя минуту или несколько, никто за временем не следи, Брукс все же отстранился настолько, чтобы не дать Мэттью снова сбить себя с толку. – Ты хочешь?
- Да, черт тебя дери, хочу! – вспылил было Мэтт.
И тут Дэнни улыбнулся.
- Где у тебя душ?

***
Все это было слишком неправильно. Сгоряча, впопыхах, от злости. Он проклинал Эрика, его дурацкие принципы, его видение Брукса, его всего с головы до пят, с его надменной холодностью и снисходительностью, с обжигающей страстностью и эгоистичностью. И в то же время больше всего на свете он хотел бы оказаться сейчас рядом с ним. С человеком, рядом с которым Дэнни ощущал внутренний покой и согласие, чего не могли добиться его врач и родители. И весь этот прогресс летел коту под хвост.
Чем больше Брукс думал об Эрике Дэниелсе, тем больше злился. Вспоминал его ледяной голос, его позу с которой он произносил те слова – и приходил в бешенство. А бешенство толкало его на поступок, который Дэнни не совершил бы в трезвом уме.
- Ты уверен, что хочешь этого? 
Мэттью был таким аккуратным и предупредительным, что можно было подумать, будто это он девственник, которого ждет первый в жизни серьезный опыт. Впрочем, Дэнни нервничая, хотя внешне это выражалось ледяным спокойствием. Быстро приняв душ и зачем-то натянув на себя обратно белье и брюки, мальчишка теперь истуканом стоял у кровати перед Мэттью.
- Уверен, - сказал он, когда друг потянул его за руку, вынудив сесть рядом и снова заключил в поцелуй.
Дэнни отвечал невпопад, сталкивался с парнем зубами, возился и пытался расправиться с застежками на его штанах, но пальцы не слушались.
- Ты дрожишь весь, - обняв мальчишку за плечи, Мэттью аккуратно уложил его на спину, погладил по щеке. – Боишься, да?
- У меня это впервые, - поморщился Брукс.
- Тогда закрой глаза и постарайся сосредоточиться на ощущениях, - посоветовал Мэтт. И как только ресницы Дэнни пустились, его губы чудесным образом оказались не на его лице, а на шее, под ухом. Ласковый, чуть взволнованный шепот согрел мальчишку, а приглушенный голос показался очень похожим на голос Эрика.
«Эрик…»
- Не бойся, малыш, - повелительные нотки в его тоне, тепло – они успокаивают нервы и волнуют воображение.
Перед внутренним взором проступает лицо, выученное до мельчащей детали, до самой неприметной морщинки. Широкие ладони нежны и обходительны, тепло чужого тела помогает отогреться, а от влажных прикосновений языка становится чуточку щекотно. Дэнни приоткрывает глаза и сквозь сеточку ресниц смотрит на размытое лицо в полумраке комнаты, на темные волосы, которые неловко поглаживает, выгибаясь навстречу ласкам. Реальность растекается, подменяя действительность желаемым. А губы Мэтта все проворнее выписывают на теле Дэнни одним им понятные узоры, касаются сосков, от чего Дэнни на кровати едва не подбрасывает – это и щекотно, и приятно одновременно. Он издает тихий смешок, действующий на Мэтта ободряюще. Ладонь парня протискивается под поясницу, за резинку белья и сдвигает его вниз. Губы снова начинают ползти по коже, изводя ожиданием и предвкушением. Мышцы живота невольно подбираются, мальчишка дышит чаще, то и дело облизывая пересохшие губы, ощущая, как одежда соскальзывает с его бедер. Ему становится стыдно за свою наготу, но в то же время хочется, чтобы приласкали еще - и Мэттью  спешит оправдать ожидания.
Но ожидание обрывается на полу стоне, когда Дэни звонко запечатывает себе рот ладонью, закусывая мякоть так сильно, чтобы боль отрезвила его раньше, чем он позовет по имени того, другого. И Дэнни сразу съежился, подтянул колени к животу, едва не свернув Мэтту челюсть и лишив пары зубов. Все возбуждение пропало втуне, осталась лишь сосущая пустота и чувство вины перед Мэттью
- Я не могу. Прости, Мэтт, я не могу. Я еще не готов… Я…я…
Дэнни скатился с кровати, кое как возвращая штаны на положенное им место и впопыхах натягивая футболку. Он так суетился, что не устояв на ногах, больно приложился плечом об угол шкафа.
- Дэнни, постой.
- Не могу. Так неправильно… Черт…
- Дэнни! – Мэтт ухватил его за руку и попытался остановить, поговорить, объяснить, но Брукс дикими, полными слез глазами взглянул на него и на вдохе всхлипнул, вырываясь:
- Прости! Прости, ладно. Ты замечательный! Это просто я… Я ненормальный… Я не могу.
Он сбежал оставив озадаченного приятеля одного.

***
- Вы к кому? - пожилой консьерж отвлекся от своего занятия - нудного разгадывания кроссворда в нью-йоркском еженедельнике и вскинул глаза на мальчишку, ураганом пронесшегося через холл.
- Я к мистеру Дэниелсу.
Подросток выглядел скверно, хотя и лучше, чем в тот день, когда мистер Кингсли видел его впервые. Точно, это же племянник одного из жильцов.
- Не стоит так бегать, юноша, - нравоучительно поджал губы старик, - Здесь скользкий пол. Ваш дяди нет дома. Я бы заметил, если бы он вернулся. Полагаю, вам следует позвонить ему и договориться о встрече.
Дэнни досадливо цыкнул, но все равно продолжил путь к лифту.
- Я подожду его, - не обращая внимания на ворчание старика, Дэнни скрылся в кабине.
...Ждать пришлось долго. Но когда двери лифта раскрылись, выпуска в коридор знакомую фигуру, Дэнни, до того сидящий на полу, встал,  шагнув из темноты на свет.
- Нам нужно поговорить. Сейчас, - цедя слова, начал было он, но Эрик и не взглянул в его сторону, прямо как тогда в классе.
- Возвращайся домой, уже поздно.
Мужчина прошел к двери, отпер замки и зашел в квартиру, но Брукс, доведенный до отчаяния собственными чувствами, злостью на этого человека и его равнодушием, не дал двери закрыться, сунув в щель ногу, а потом и проникнув в помещение.
- Почему вы так со мной поступаете? - Дэнни закричал, едва дверь гулко хлопнула за его спиной. - Сначала отталкиваете, будто я в чем-то виноват перед тобой, затем и вовсе готовите мое отчисление. Эмили мне сказала. Решила, что  должен об этом знать. Это несправедливо, Эрик, это подло! - прокричал он в спину мужчине, по видимому, решившему его игнорировать, в надежде, что подросток сам уйдет. Дэнни поймал его за руку и рванул на себя, вынудив обернуться, посмотреть. - Отшвыриваешь, словно глупого щенка, когда надоело с ним возиться. Наигрался, выходит - и с глаз долой. А я даже ответить тем же не могу! Думал легче станет, если с Мэттом пересплю, но ни черта не смог. Сбежал, прямо как ты.Я думал, что нашел того, кто поймет и примет меня. Как вы говорили, предначертанного, да? Того, кто заметил сначала меня, а уже потом обратил внимание на внешний дефект. А на деле… - нервно дернув за крепления протеза, Дэнни отсоединил его от руки и бросил на пол, содрал с культи защитный чехол. – Вы это хотели увидеть?! Это все, что вас интересовало во мне?! Доволен теперь?! Надоели целые куклы – захотелось сломанную? Только за этим я тебе нужен был? – Голос мальчишки дал петуха, Дэнни подавился очередным всхлипом, нервно вытер мокрую от слез щеку о плечо. - А потом вы струсили, Эрик, и теперь прикрываете свою задницу. Мое отчисление  нужно лишь для того, чтобы ты смог сохранить свой чертов душевный покой! Чтобы никто не узнал, даже не пронюхал о том, что произошло. А знаешь что? Мне на хер не нужен этот вшивый грант. А ты, ты не имеешь права нести весь этот возвышенны бред, которым обычно пудришь студентам мозги на занятиях, потому что ты эгоистичный, самовлюбленный, надменный, заносчивый трус – вот ты кто.
Ухватив мужчину за грудки, Дэнни выглядел безумцем. Можно было решить, что он вот-вот кинется на своего учителя, но мальчишку только сотрясали беззвучные слезы. Последнее он уже сипло прошептал, опуская голову. Умом понимая, что перешел всяческие границы и в праве ожидать много нелестных слов в ответ.
Как же горько и больно. Он ошибся и в нем, и в себе. Влюбился так глупо и безнадежно, что теперь его сердце вот-вот разорвется на части от невыносимой боли. Как же больно понимать, что был законченным идиотом. Придумал сказку, убедил себя, что нужен и важен для кого-то; что его могут полюбить…
- Трус... Но я все равно хочу быть с тобой, - обреченно пробормотал он.

Отредактировано Danny Brooks (02.01.2019 10:48:49)

+1

27

О нет! Нет! Нет! Нет!
Едва нашедший временное успокоение Дэниелс, чуть было инфаркт не получил, узрев у порога собственной квартиры, слабо освещенного коридорными светильниками мальчишку. Это был Дэнни, конечно. Его подрагивающая фигура указывала на волнение с которым он явился, и над которым он был не властен. Художник мысленно считал свои шаги, ощущая резкую тяжесть в ногах и сильное сопротивление. Он будто бы попал в водоем с сумасшедшим течением и по стечению обстоятельств, вынужден идти против него. Куда проще было бы развернуться и сбежать прочь, чтобы не видеть тех глаз, которыми Брукс будет обжигающе заглядывать в саму душу мужчины. Он наверняка будет искать в ней остатки совести, будет косвенно указывать на причиненную боль и заставит Эрика еще больше усомниться в себе самом. Но если мужчина покажет свою спину и не даст Бруксу возможности хотя бы выговориться, сможет ли он потом простить себя за такое? Дэнни имеет право хотя бы на достойное прощание.
- Возвращайся домой, уже поздно. - противореча самому себе, Эрик совершает последнюю попытку отвадить от себя влюбленного подростка. Взглядом цепляя пол, стены, дверной замок и даже царапину на ручке, но никак не желая устанавливать с мальчиком зрительный контакт, Дэниелс трижды промахивается в попытке вставить ключ в замочную скважину. А когда дверь открывается и он изобретательно демонстрируя навыки просачивания сквозь узкий дверной проем, попадает в квартиру, настырный мальчишка подражает его примеру, при этом рискуя получить ушиб стопы.
- Да я же ясно дал тебе понять! - вспылив больше от испуга за легкий удар пришедшийся по ноге Дэнни, Эрик все же захлопывает дверь и раздраженно бросает ключи от квартиры на тумбочку в прихожей. Его ладони нервно ерошат волосы, скользят по щекам и укрывают глаза, которые так и хочется вытащить из орбит, чтобы на веки вечные утратить зрение и больше не видеть страдание, самыми едкими красками нарисованное на лице Дэниела. Мальчик что-то кричит ему в спину про отчисление, о котором узнал от старосты группы, а Эрика меньше всего сейчас заботит именно вопрос обучения. Каким бы подлецом не оказался Дэниелс, он предпринял бы самые радикальные меры, но не допустил бы, чтобы Дэн зарыл свой талант глубоко под землю. Он нашел бы другие заведения, приобщил бы известных педагогов и составил бы самую лестную протекцию, только чтобы мальчика приняли в стены лучших альма матер. Вот только Дэнни настаивал на другом и причина его появления на пороге дома учителя никак не касалась вопроса учебы. Все это проговаривалось для связки слов, для более тяжелой эмоциональной нагрузки, чтобы заставить бессердечного мужчину прямо посмотреть в глаза своему страху и своей слабости, что хватает за руку и настойчиво топает ногами, брызжет слюной и захлебывается слезами.
Нет, только не плачь...
Эрик пятится от Дэнни, будто бы каждое слово мальчика равносильно молитве изгоняющей бесов из тела грешника. Все что он говорит чистая правда. И не обязательно быть взрослым и опытным человеком, чтобы признать все поступки Дэниелса подлым промыслом. Он виноват и в принципе заслуживает быть проклятым этим малышом. А Дэнни, хоть и силится высказать все свои обиды по максимуму, все равно дает крохотные эмоциональные отсылки и путается в обращении, то ТЫкая, то ВЫкая мужчине. Им руководит страх, неуверенность и желание получить все же снисхождение человека, который безжалостно отталкивает его и ранит так глубоко в сердце, что глубже не бывает. При всем желании ответить мальчику взаимностью, Эрик не вправе это делать. Уж лучше бы он подарил свое сердце какому-то рубахе-парню и горел счастьем, находясь под его эгидой. И только подумав об этом, Дэнни признается Эрику в том, что хотел отдать себя тому самому Мэттью, к которому мужчина приревновал мальчишку. И ревность угнетаемая здравым смыслом, тут же разгорелась в художнике пуще прежнего. Он сжал кулаки, сцепил зубы и весь напрягся, ожидая услышать нелицеприятный для себя поток информации. 
- ...сбежал, прямо как ты.
И словно гора с плеч обрушивается. Эрик слышит лишь то, что хочет слышать. Его совершенство все еще остается нетронутым и девственным. И как бы не отвергал его, а так и хочется срывая глотку прокричать с самой высокой башни Нью-Йорка - мой! И будь в крови художника чуть больше хмеля, а в душе меньше моральных мытарств, то он непременно поступил таким образом. А пока, его совершенство срывает с себя весь защитный слой. Он все равно, что обнажает перед Эриком свою душу, роняя при этом такой чистоты слезы, что в их искренности язык не повернется засомневаться. Мужчина замирает в оцепенении, видя как Дэнни бросает на пол протез и вздергивает вверх покалеченную в прошлом руку. Его оглушают признания Дэнни. Его словно на части препарируют и тут же каждой части вместо порядкового номера присваивают конкретное слово:
-...ты эгоистичный, самовлюбленный, надменный, заносчивый трус – вот ты кто.
Мальчик хватает мужчину одной рукой и из последних сил сдерживает рыдания, в которых они могли бы утонуть вместе после. Эрик горько улыбается краем рта, сознательно кивая. Да, он именно такой, каким его описал Брукс. Человек себялюбивый и при этом испытывающий страх перед возможностью кроме себя, полюбить кого-то еще. Снова.
- Трус... Но я все равно хочу быть с тобой, - бормочет Дэнни, своими мокрыми от слез губами. Он успел достаточно промочить рубашку мужчины и найти для себя самое уютное место на его груди. До этого истуканом стоящий Дэниелс, вдруг протянул руки к мальчику и крепко его обнял, укрывая лицо в вихрастой макушке. Он сладко потянул носом запах Дэнни и ощутил в нем нотки спелого персика и городской пыли. Его плечи все еще вздрагивали от истерики, которая стала громче и отчаяннее. Эрик делает полшага назад и хватая Брукса за предплечья, пытается чуть отстранить от себя. Наверняка тот чувствует в этом движении негативный посыл и боится вновь стать отвергнутым, но художник спешит его тут же утешить, наконец заглядывая в самые чистые и бездонные глаза.
- Разве заслуживает такой ужасный человек как я, такого прекрасного, чистого, смелого и честного ангела? Я не одной слезинки твоей не стою, Дэнни. Не стою твоих стенаний и криков. Не стою того, чтобы ты волновался и что хуже - испытывал горечь разочарования. Ты глубоко ошибаешься, думая, что я отношусь к тебе, как к какой-то кукле или меня волнует лишь твоя внешность. С первых секунд, как я увидел тебя в классе, у меня что-то оборвалось в душе. Для меня - весь ты - совершенство. - Эрик нежно взял искалеченную руку Дэнни, будто бы ощущая между своими пальцами недостающие пальчики мальчика. Он поцеловал её так ласково, что плачь Брукса немедленно перешел в надсадные всхлипы. Он прижал его руку к своей щеке и улыбнулся так тепло, как не позволял себе никогда.
- Для мужчины нет ничего более ценного, чем обладать совершенством. Для кого-то это женщина, для кого-то целая держава, а для меня - обладать тобой будет самым большим подарком судьбы. - Эрик аккуратно стер с глаз Дэнни слезы и нежно поцеловал в тех местах. А после его губы медленно опустились от раскрасневшейся щеки к губам мальчика, и поцеловали их так, словно они вечность не виделись. Лицо Дэнни было соленым от слез и хотелось поскорее стереть все следы грусти с него. Не чувствуя никакого сопротивления, мужчина легко поднял Дэниела на руки, так чтобы он крепко обвил ногами его поясницу, и продолжая целовать, понес к себе в спальню. На ходу сбрасывая обувь с себя и снимая с мальчика кроссовки, Эрик внес Дэнни в спальню и аккуратно уложил на постель. Наконец разрывая поцелуй, который отбирал у мальчишки силы, а у Эрика последние капли сдержанности, мужчина серьезно спросил, убирая со лба Дэнни влажные пряди:
- Я не буду спрашивать, уверен ты в своем выборе или нет. Я не обещаю, что будет приятно и легко. Но если ты хочешь, чтобы я стал у тебя первым мужчиной, я это сделаю. Я буду с тобой, Дэнни, как ты хочешь. Но... - Эрик отстранился от мальчика, начав расстегивать одну за другой пуговицы на рубашке. Потом расстегнул ремень и молнию на джинсах. Все его действия сопровождались непрерывным зрительным контролем происходящих с малышом Дэнни метаморфоз. Заметны были стеснение и даже легкие нотки страха, но в целом, мальчик не показывал неготовности. Отнюдь, его тело так и дрожало, притягивая к себе внимание взрослого...
- ...ты понимаешь, что это не просто поцелуй? Я собираюсь заняться с тобой любовью.

+1

28

...мокро.
Это рубашка на груди Эрика насквозь промокла от слез Брукса. Мальчик перестал себя сдерживать и рыдал горько и безутешно, в любой момент ожидая толчка, когда опомнившийся Эрик решит, что ему это надоело, что надоело слушать поток юношеских упреков и признаний, которые лишь раздражают его. Он не надеялся на слишком многое, скорее хотел выговориться, выплеснуть тот ураган эмоций, что вот уже несколько недель не дает ему покоя, поделиться ими с виновником своих волнений, даже если это означало вывернуться наизнанку, сорвав с себя все защитные барьеры. Но иначе нельзя. Иначе сам Дэнни себе не поверит, не говоря уже о другом, а том, которому адресованы все эти слова и слезы.
"Я стал редкостным плаксой," - укорил себя юноша,  затихая в бережных объятьях Эрика, совсем неожиданных и таких мягких, что мальчик поперхнулся очередным нервным всхлипом, ощущая движение теплого воздуха в своих волосах но тут же снова сжимается, весь напрягается, будто в предчувствии удара, когда вынуждают отпрянуть. Мутные, заплаканные глаза находят лицо мужчины, а слезы все продолжают катиться по щекам, несмотря на слова и тон, с которым Эрик успокаивает его.
Столько дурных слов он сказал ему, столько всего вывалил, что сейчас достоин разве что разноса, а так же быть выставленным за дверь, но услышанное и увиденное обрывает тонкие струнки в душе. Дэнни снова всхлипывает, прикрывает рот ладонью и еле слышно икает, во все глаза смотря, как Эрик без страха и отвращения прикасается к нему, к той самой части тела, на которую сам Брукс не мог смотреть спокойно, когда на ней не было протеза. Это было так удивительно и так больно - внутренне, не внешне - что мальчик как завороженный наблюдал за мужчиной, и готов был поклясться, что ощутил это снова - эти живые искры, разбегающиеся от места прикосновения с чужой кожей. Точно такие же, как в первую их встречу, чего так испугался юноша, снова почувствовав себя целым. И теперь кажется, будто давно замершая ладонь придет в движение, расправится и коснется волос на виске художника. Дэнни не заметил, как потянулся к нему второй рукой, проделывая мысленный жест в действительности, безотрывно глядя в глаза напротив. Значит, не ложь, и Эрик, действительно, чувствует то же самое. "Как хорошо..." - облегченно стучится в двери разума мысль, а Дэнни улыбается, робко и чисто.
До чего же смущают слова Эрика. Лицо расцвеченное красными пятнами, снова вспыхивает, и Дэнни рад отвлечься на поцелуй, пылко приникая к горячим губам, пахнущим алкоголем. Он обвивает руками шею художника, а чуть позже и талию - ногами, доверчиво прижимается всем телом, не боясь упасть - знает, что держат крепко и надежно. Поцелуй долгожданный, горько-сладкий от слез успокаивал мятущуюся душу, словно обещание, что вот теперь-то все будет хорошо и даже лучше. Поцелуй лишает сил, конечности кажутся такими тяжелыми и неуклюжими, все тело - точно из свинца отлито, но эта тяжесть приятная, не имеющая с усталостью ничего общего, от нее поднимается жаркая волна, а внутри рождается комок легкой паники и неверия - неужели, это случится.
- Я... Я понимаю, - облизывая пересохшие губы отвечает Дэнни, на миг прижавшись щекой к широкой ладони. Глаза его неотрывно следят за Эриком, стараясь не упустить их виду ни одной детали: как ловко они расправляются с пуговицами и другими застежками, какое при этом у него лицо, как взгляд его слегка прищуренных, будто с поволокой, глаз, заставляет сердечко трепыхаться маленькой глупой птичкой, подкатывая к горлу. Дэниел знает, к чему все идет Но так любопытно, так хочется прикоснуться. Его ладонь ложится на торс Дэниелса между полами  распахнувшейся рубашки, касается кожи несмело, пробуя на ощупь, прослеживая очертания мышц - вверх от живота к сильным плечам. Сталкивает рубашку с них, желая видеть больше и уже зная, как сильно будет смущаться, когда вся одежда с обоих будет снята. Он не умеет кокетничать, еще совсем не знает всех этих сексуальных уловок, которыми пользуются любовники Эрика, и мало о том задумывается. Он лишь искренне и беззаветно хочет отдать себя человеку, которого так неожиданно и так пылко полюбил.  Пусть он юный и глупенький, пусть...
Взволнованный шепот слетает с его губ, когда Дэнни привстает на постели, потянувшись за новым поцелуем, хоть так стараясь скрыть новую волну смущения, затопившую его:
- С самого первого дня, когда ты первый раз прикоснулся ко мне и я почувствовал себя снова целым, я боялся тебя. Боялся и больше всего на свете хотел принадлежать тебе. Тебе одному. Я люблю тебя.

+1

29

Я люблю тебя...
Это никогда не были просто слова. Словно интимное таинство произрастали они из глубин сердец, достигая звучным эхом до желанного объекта. Их чистота и искренность проверяются так просто, без каких-либо заморочек. Одного взгляда достаточно, чтобы правда всплыла наружу, а ложь осталась таковой лишь на словах, не имея никакого веса. Любовь не умеет лгать - она либо есть, либо нет. 
Я люблю тебя...
Иногда эти слова труднопроизносимые. Легче признаться через прикосновение, через поцелуй, через трепетный стон срываемый с уст. Вначале, каждое слово, будто бы весит тонну и дыхание так и перекрывает неясно откуда взявшийся ком. Приходится учиться заново дышать, а вместе с тем и говорить. Слышишь себя и не понимаешь - кто говорит? на каком языке? А сколько стыда и неловкости испытываешь, представляя себя одинокой нагой фигурой, которую бросили в самую гущу пытливой толпы. Признание в любви никогда не дается просто, когда любишь по-настоящему, без притворства. Это целый ритуал, завершив который, уже не мыслишь другого существования, становясь зависимым от взглядов, от действий, а также легкого шлейфа уже поостывших встреч. Становясь ведомым, все чаще ловишь себя на мысли, сколько раз за сутки желал сказать «люблю» вслух, а сколько в своих грезах уже успел донести.
Я тебя люблю...
Бывает ли их слишком много? И есть ли какой-то разумный предел, который не привнесет в жизни обоих смертную скуку? Говорить чаще или дозировано потреблять, словно бесценный эликсир долголетия... Находить повод, чтобы лишний раз не довести до точки кипения. Дарить обещания, которые рано или поздно не сможешь исполнить. Ведь так и хочется служить не просто напоминанием, а яркой печатью на сетчатке гореть - чтобы знал, чтобы помнил, чтобы никогда не смел сомневаться!
Таким было «я тебя люблю» Эрика... в прошлом. Именно так он сгорал от чувств и бездумно посвящал всего себя недосягаемому образу, в котором желал узреть истину любви. Он свято верил в тот образ и был им очарован до слепоты, до глухоты, до полуобморочных состояний. Он знал обо всех его изъянах, но наивно полагал, что взаимные чувства преображают людей. Эрик верил в красивую сказку и жил иллюзиями, видя будущее таким, каким не видят его нормальные люди. Он и до сих пор иногда заблуждается, стоя на распутье реальности и вымышленной фантазии, в которой он еще способен любить столь многогранно и возвышенно, что целого мира не хватит, дабы кинуть его к ногам нового возлюбленного.
Прости, малыш... Но я не могу так просто сказать тебе что-то подобное.
Это не означало, что Дэниелс не желал дать им с Дэнни своего рода шанс. Он не боялся подарить Дэнни свое сердце, так как мальчик достаточно в нем нашкодил, чтобы оно бесстрастно взяло и закрыло для него свои двери. Мужчина не хотел говорить Дэнни слова, которые будут брошены на ветер. Не хотел пустых обещаний и ложных надежд. Он хотел уверенности в завтрашнем дне, который наступил бы для них обоих, а не порознь. А пока... Эрик готов подарить Дэниелу то, чего мальчик жаждал больше всего.
- Я отвечу тебе - спасибо. - душевный шепот ложится поверх лба Дэнни. Эрик постарался выразить свою благодарность так, словно отвечая мальчику той же монетой, но переиграв ключевые фразы. Уж лучше он покажет на деле, какие чувства и какие эмоции способен пережить зрелый мужчина. Художник мягко укладывает Брукса на едва смятую постель и тянется к его вещам, которые снимает с особым эстетическим наслаждением. Его пальцы умышленно скользят под тканью, касаясь горячей кожи подростка практически невесомо - но обжигая. Он стягивает футболку Дэнни через голову, но не спешит избавлять руки от пут рукавов. Поднятые над растрепанной макушкой руки, остаются зажаты между легкой тканью и мозолистыми пальцами художника. Эрик расстегивает свободной рукой пуговицы на джинсах Дэниела и рывками стягивает их с бедер, увлекая за собой чистую белую ткань белья, оставляя мальчика абсолютно неприкрытым и пристыженным. Маленький проказник возбуждается быстрее, чем Эрик успел даже подумать. Коварная улыбка расползается по лицу мужчины, вскрывая словно вены на запястьях, все его самые грешные желания.
- Ты прекрасный, Дэнни. Настолько прекрасный, что мне становится не по себе от мысли, что кто-то еще мог касаться тебя здесь, - Эрик нежно обхватил губами маленький сосок на груди Брукса, лизнул его и жарко выдохнул, наблюдая за искренней реакцией податливого тела. - и здесь...
Дорожкой из поцелуев, Эрик спустился к паху мальчика и оставил жадный засос на внутренней стороне бедра, ощущая как подрагивающий и невинный орган последнего, трется об его щеку и оставляет влажные полосы. Его стоило срочно взять в плен и утвердиться в роли хозяина. Отныне любая подобная реакция и вожделение Дэнни, будут направлены только на одного человека. Эгоистичный и патологический собственник, Дэниелс ненавидел делить своих любовников с кем-то. Что касается Брукса, его он не мыслил ни с кем, кроме себя от слова вообще!
- Позволь я сперва удовлетворю тебя. Ты такой нетерпеливый, что у меня просто выбора другого не остается. Я бы хотел взять тебя силой, но не хочу оставлять плохие воспоминания. Я постараюсь быть как можно нежнее, обещаю. Забудь обо всем. Человек, которого ты хочешь - рядом с тобой. Я твой, Дэнни.
Закончив последнюю фразу, Дэниелс опустил голову и прильнул губами к маленькой и влажной головке члена Дэнни. Сперва это были просто поцелуи, после - настойчивые ласки языком. И под конец, мужчина полностью взял в рот твердую плоть, которая билась и распалялась под его языком, находясь в тесном плену губ. До последнего сдерживающий свои стоны подросток, вдруг раскрыл рот в немом крике, а после тяжело задышал. Поглядывая на то, как малыш Брукс кусает в неистовом порыве свои алые губы, как жарко мечется в жесткой хватке все еще не разжатых пальцев и практически молитвенно шепчет обманчивое «нет» - Эрик ускоряет свои постыдные действия и позволяет мальчишке кончить себе в рот. Пряная горечь остается в виде желанного послевкусия. Мужчина отпускает руки мальчика и отходя от кровати с особым восхищением рассматривает плод своих сексуальных трудов. Он утонченно поглаживает едва саднящие губы и улыбается Дэнни, который лежит и дышит с трудом. Живот мальчика судорожно вздымается вверх-вниз, выдавая остатки наступившего удовлетворения.
- Может быть остановимся на сегодня? Нет? Хочешь дойти до конца? - Эрик пытается сквозь поволоку в глазах, рассмотреть все те живые реакции, которыми был одарен Дэнни. Мужчина снимает с себя рубашку, убирая её прочь. Его джинсы и тяжелый ремень громко падают на пол. Он покачиваясь переступает через штанины и остается в одних черных плавках с белой широкой полосой на которой значится известный бренд. Его красивое тело украшенное редкими татуировками слегка блестело от капель пота. Рельефные мышцы, будто бы любовно прорисованные рукою самого Леонардо да Винчи, играли под кожей при каждом легком движении. Эрик заботливо и незаметно для Дэнни достал из прикроватного ящика презервативы и лубрикант, думая прежде всего о защите малыша. Пришлось аккуратно подтянуть все еще изнеженное посторгазменной истомой тело мальчики ближе к изголовью кровати, любовно обложить его подушками и накрывшись одеялом, лишить себя последнего элемента одежды. Эрик не хотел стеснять Дэнни еще больше, показывая свое нагое достоинство, ведь любая мелочь в первом сексе, могла стать в дальнейшем фатальной ошибкой.
- Иди ко мне. Просто прижмись крепко и почувствуй меня. - Дэниелс лег сверху на Дэнни, оказываясь меж его ног и упираясь локтями в подушки. Его пах плотно прижался к паху мальчика, позволяя тому привыкнуть к новым ощущениям. Было жарко и каждая минута их тесной связи превращалась в тягучую нугу. Эрик с нежностью гладил мальчика по щеке, следом целуя.
- Я войду, когда ты сам попросишь.

+1

30

Казалось бы, он должен ждать, что ему ответят тем же, эхом отразив признание, но благодарность звучит искренне, и от нее становится теплее, чем от тысячи других слов. И ему ни сколько не обидно, наоборот. В юном сердце снова пылает счастье, отогретое осознанием того, что его слова приняты и не остались без ответа.
А еще он вспоминает, что наверное точно так же несколько дней назад Эрик раздевал его бесчувственного. Желал ли он тогда его? Продиктована ли нереализованной потребностью в близости необходимость написать тот портрет? Да и какое это имеет сейчас значение. Дэнни невольно сравнивает несостоявшуюся близость с Мэттом и понимает, что ни какая бурная фантазия не сделает реальным желаемое. Он понимает, что едва не совершил самую большую глупость, после которой вряд ли осмелился бы смотреть Эрику в глаза, словно этим поступком он был способен предать собственные чувства к этому мужчине. И был рад, что сбежал, а перед другом он извинится позже. Но сейчас... Сейчас его тело походило на сплошной оголенный нерв, слишком честное и правдивое, бесстыдное, требующее к себе внимание и удивленно открывающее новые оттенки чувственного удовольствия. Когда кожу будто покалывает, от каждого касания, а дыхание перехватывает; когда губы находят и ласкают самые чувствительные участки тела, умело играя на нем, точно на инструменте волнующую мелодию. Дэнни понял, что пропал, и уже не слушал ничего из того, что говорил ему Эрик. Смысл слов не долетал, только интонации - теплые, разжигающие кровь все сильнее. И он старался смотреть, не упуская ничего, но глаза против воли закатывались и закрывались, а перед ними во тьме плясали цветные пятна и искры, в то время как от маха во все стороны расползалось тепло, закручивающее мышцы в жгуты, приносящее невиданное по своей силе удовольствие, ослеплявшее разум. И, когда ощутив, что подступает логичный финал, Дэнни закричал, ему показалось, что голос его звучал оглушительно, но на деле он не издал ни звука. Воздух будто выдавили из легких, а сам он выгнувшись и задрожав, без сил упал обратно на простынь, не чувствуя себя самого.
Это и есть "заниматься любовью"? Не просто быстрый секс со случайным партнером, который в сущности тебе безразличен. А именно то самое?  Когда слово "мой" пряным медом растекается на языке... До чего же хорошо. Но ведь и это не все, и он жаждет большего. Жадно желает получить от этой ночи все, что только может, ощутить любовника целиком, всей поверхностью кожи. Снаружи, внутри, глубоко в своей душе.
- Да, я хочу, - едва слышно выдыхает он, устыдившись своей ненасытности и того порочного любопытства, с которым наблюдал за обнажающимся мужчиной.
Какие же они разные... Хрупкость юности, которая еще не скоро войдет в силу, и зрелая красота, от которой сложно отвести взгляд. мальчик хотел бы прикоснуться к объекту своего желания, робко попробовать повторить недавние ласки, не сомневаясь, что Эрик стал бы его направлять, но коварный обольститель предусмотрительно лишил прыткого юнца сил. Заботливый, умелый , в его руках Дэнни становился податливым материалом, из которого без зазрения совести можно было ваять все, что душе угодно. Восхищение в его глазах так и искрило, когда художник вновь оказался рядом, прижался всем телом, и мальчик ощутил... Он удивленно охнул, поерзал, потираясь о напряженную плоть животом, и обнаружил, что не настолько уж и устал. Что сил в нем хватит для продолжения, а сонная истома пропала, давая возбуждению новый виток.
- Можно? - облизнув искусанные губы, Дэнни чуть ниже подкатился под мужчину, осторожно обнял коленями его бока. Его лишили возможности рассмотреть любовника полностью, но не запретили прикасаться. От волнения задержав дыхание так, что втянулся живот, мальчик просунул ладонь в образовавшуюся щель и тихо воскликнул, коснувшись кончиками пальцев упругой плоти. "Неужели, он... целиком... ох..."  - он нервно сглотнул. Наверное, его лицо с удивленно округлившимися глазами доставило Эрику неописуемое удовольствие. Но любопытная юность продолжая исследовать, тихонько касаясь члена мужчины пальцами, опасаясь навредить или сделать неприятно, при этом вглядываясь в лицо напротив и неумолимо краснея, будто его застигли за чем-то неприличным. Когда собственный градус кипения Брукса достиг пика, он он все же выдернул ладонь, нежно и осторожно погладил мужчину по спине, поцелуем коснулся его губ, отчаянно жмурясь.
- Хочу быть только твоим, Эрик. Весь, целиком... - он порывисто прижался, дрожа и точно во хмелю шепча - Возьми меня. Прошу.

+1


Вы здесь » Manhattan » Эпизоды » Нарисуй мне лето цвета твоих глаз ‡эпизод