http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: ноябрь 2018 года.

Температура от -5°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Рождественское "чудище" ‡флэшбек


Рождественское "чудище" ‡флэшбек

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

http://funkyimg.com/i/2KtKB.jpg

Время и дата: 24 декабря 2016
Декорации: кафе Black cat
Герои: Виктор Андервуд и Джерри Леман
Краткий сюжет:
В Сочельник лучше сидеть дома с семьей, ужинать уткой и запивать эгг-ног. Если вас черт дернул увеличить прибыль вставшей на пути великого человека кофейни, то будьте аккуратнее с запросами в мироздание, формулируйте четко, подробно и без вариативных толкований. Если кофе с собой, то в стакане, а не, скажем, на рубашке. А если относитесь к таким вещам небрежно, то не нужно требовать менеджера и винить окружающих в собственных грехах!

Отредактировано Jerry Leman (16.08.2018 22:47:43)

+2

2

Это был мокрый, по-осеннему грязный декабрь. Лужи, гниющие листья, зонтики и порывы ветра, отвешивающие оплеуху каждому прохожему. Дело вплотную приблизилось к Рождеству, и в Нью-Йорке всё дышало праздником: запахи корицы и мандаринов, старые добрые песни Фрэнка Синатры и тонкое позвякивание рождественских колокольчиков. Каждое общественное место наполнилось мраморными шарами, разноцветными картонными арлекинами и омелой. Люди испытывали ощущение праздника, ощущение счастья, долго возились с выбором подарка, бегали по магазинам после работы, развешивали по вечерам красные носки для подарков перед камином, мечтали падать в снег, чтобы сделать «снежного ангела», но какой здесь к черту снег, а все равно все ждали с трепетом этой поры праздничного пунша, апельсинов и "carol of the bell".
Виктор не очень любил эту пору, на рождественских каникулах у него все катилось к чертям. Насильственная остановка всего в этом мире на сутки - для того, чтобы, проснувшись, уныло ковыряться в пустых подарочных носках над камином. Увы, он не умел дарить все эти чудные безделушки, вроде картонных ангелочков с парчовыми крыльями, вязаных чехлов для чайника или что там обычно дарят друг другу счастливые семьи. Он разбирался в автомобилях и антиквариате, мог говорить красивые светские речи, мог склонить собеседника на свою сторону, как рапирой фехтуя в разговоре фактами и логикой или придать мотивации через угрозу крепким словцом, но он был абсолютно растерян в таких простых житейских вещах, как, например, выбор подарка для сына и супруги. И в этом году, как и в предыдущие остальные, замучив самого себя размышлениями на эту тему, но так ничего и не решив, он дал соответствующее распоряжение своему помощнику. Тот как всегда подберет что-нибудь дорогое и безликое: новый лэптоп или фотокамера самого лучшего качества для отпрыска, бриллиантовое колье или два билета в ложу на оперу Верди для благоверной. И вновь будет эта легкомысленная и неловкая обстановка, всем знакомые слова и реакции. Но это будет потом и не здесь. А пока…
Шея затекла. Мышцы заныли, и даже рассеянная попытка повертеть головой из стороны в сторону не принесла особого толка. Стоит правее отвести взгляд от монитора ноутбука, как становится понятно, что впридачу к шее, начинают побаливать еще и глаза от усталости. Он отошел из-за стола и остановился у окна, чтобы вглядываться уставшими глазами в вечерние сумерки, до последнего оттягивая момент выхода с работы.
Это власть. Здесь высшие эшелоны работают всегда. Стажеры и младшие специалисты могут позволить себе настоящую роскошь – после официального окончания рабочего дня, бросить все дела и рвануть в ближайший паб, где сегодня рождественская вечеринка и текила по акции. Все они, как правило, были еще в том замечательном возрасте, когда примитивные нервные центры порождали милое ощущение удовольствия во всем организме, когда все так раздражающе интересно, когда можно "умереть от смеха" или "лопнуть от счастья" и когда "ах" и "ой" составляют прелестный и несложный реквизит эмоциональности. Виктор со снисходительной дружелюбной улыбкой следил за веселым маленьким спектаклем, в котором здоровые желания искали себе удовлетворения. Он не видел в этом ничего предосудительного или неестественного, но сам оставался на работе до позднего вечера с работой по постановлениям, пока, наконец, не отпустил сам себя.
Декабрьская слякоть Нью-Йорка всегда немного угнетала его. Здесь если и случается снег, то мелкий, вперемешку с дождем и вечно то скапливался жесткими комьями под ногами, то превращался в ледяные голубоватые ручьи, что просачивались под подошвы ботинок. Порывы ледяного ветра обыкновенно трепали волосы и швыряли в лицо комок слепленных снежинок, что пахли талой водой с примесью машинного масла и ржавчины. Такой была обыкновенная городская зима без прикрас, которую изо дня в день видели горожане из спальных районов или отдаленных уголков мегаполиса.
Садясь на заднее сидение своего автомобиля, Виктор не имел ни малейшего понятия, что будет сейчас делать дома. Он утопил затылок в подголовнике сидения, а все мысли в думах о текущих проблемах на работе. Гребанный Джефф Холхерст из Комитета по госслужбе и труду по уши в дерьме из-за того, что IT-компания его сына выиграла тендер на систему, потратившую два лишних миллиарда. Теперь они с ума сходят от мысли, что Сунита Анвар сольет эту информацию на Ай-ти-эн. Нужно посадить Итана на телефон и подкинуть им другую новость, пусть кто-то другой примет удар. Потом вызвать Холхерста, его команду и пусть поработают с числами. Статистика, проценты, сравнение с другими странами, информация. IT-проекты всегда превышают бюджет. Сливание информации – это основа нашей государственной системы.
Из тягучих размышлений его вырвал толчок машины, перекос набок и тишина, возникшая вместо глухого и равномерного шума двигателя. Водитель выскочил вовне, чтобы поприседав возле колеса, постановить неутешительное – пробило, надо менять. Виктор с тяжелым вздохом и размашисто открывая дверцу, покинул машину. Он запахнул пальто и засунув руки в карманы, раздраженно покрутил головой. Улицы встречали равнодушными взглядами серых фасадов, пронизывающим холодом безликих высоток и яростными сигналами раздражённых автомобилей. Китайские, тайские, корейские ресторанчики, старые пабы, фонари центрального парка, люди расталкивающие друг друга локтями, спешащие по домам к теплу и семьям. Он улавливает странное, но приятное смешение запахов, улица еще не успела растворить их, это что-то горькое, вроде полыни, с привкусом кофе, и чуть – дыма. Виктор потягивает носом воздух и заходит в ближайшую кофейню, чтобы переждать там, пока Олли поменяет колесо.
- Добрый вечер. Будьте добры, кофе. Здесь. С мускатным орехом. – Он даже не взглянул на фигурку за стойкой, предпочел скрыться ко столику поодаль, неторопливо стянуть с плеч пальто, отдающее невесомым ароматом парфюма – нотки кедра, рома и цветков белого табака. Рождественского настроения по-прежнему не было, но, по крайней мере, была надежда провести вечер в тишине и с лакомым горячим напитком.

+4

3

-Эх, снега бы… - Джерри  уже привычным движением ловко обтерла носик кофе машины бумажной салфеткой и, прицелившись, запустила ту в полет. - Трехочковый! - гордо отрапортовав напарнице, рыжая повернулась, обдавая собеседницу искрами пропитанного росой халцедона. - Зачем тебе снег? Джерри часто ловила себя на мысли (само по себе уже достижение в двадцать-то лет!), что не понимает некоторые людские шаблонно-лекальные суждения. Снег зимой. Как будто без него не будет зимы. Или Рождества. Фыркнув своим мыслям, девушка искренне поприветствовала поситителя, щедро отсыпав продрогшему с дождя гостю тепла радушной улыбки. - Счастливого Рождества! - приняв заказ, юркой мышкой засуетилась она в плотном кольце оборудования: - Мы про снег, - Напарница, знавшая эту дотошную особу уже достаточно, чтобы понимать, что прятать голову в бетон пола будет даже проще, чем игнорировать вопросы, вздохнула: - Потому что какое Рождество без снега! -, Эрика знала:  даже если пробьет своей налаченной прической фундамент, все равно не скроется от нечеловеческого любопытства, приправленного нескончаемым энтузиазмом. Джерри замерла с кружкой в руке, пожевала губу, вытянула по-страусиному шею в попытке разглядеть что-то в окне и счастливо заключила: - Мокрое. - И правда, Рождество выдалось подмоченное. Прямо скажем, большая стирка, а не  чествование святыни. - А это плохо? - на пенной шапке взбитого молока появились снежинки: - Какая разница снег или нет?
-Рождество должно быть снежным! - под рисованным снегом (больше похожим на разномастный горох) теперь уже выросла елка, Джерри отвлеклась на последнюю реплику, и дерево вышло несколько кособоким: - А то что? - Нет, она не издевалась, правда. Просто не видела другого способа объяснить подруге (а Эрика считалась подругой без всяких натяжек и исключений), что степень плотности молекул воды никоим образом на наличие праздника не влияет. Снег? Дождь? Туман? Это все вода. Красивая, завораживающая вода. И любить ее можно во всех проявлениях. Джерри жила простыми правилами: дождит, радуйся дождю; метет, лови языком снежинки. Не жди удобного и правильного момента. Живи мелочами и получи максимум от тех карт, что с утра сдал тебе небесный крупье. Она так и сказала в начале дня недовольной напарнице, отфыркивающейся по-кошачьи от дождя, будто нарочно облизавшего своим размашистым языком ее, несомненно, шикарную еще перед выходом из дома прическу. Эрика глубин философской мысли не оценила, рыкнула голодной гиеной и принялась восстанавливать очередной волосяной скайскреп. - Ты несносная! - кажется, новая попытка прививки инъекцией “жизнелюбие” прошла неудачно. Налицо тотальное отторжение биоматериала. Джерри только покачала головой и, ловко качнув бедром невысокую дверь стойки, отправилась радовать своим знанием клиентов.

Молодой человек поднял глаза от лэптопа и даже благодарно кивнул.
-Латте с имбирем, апельсином и снегом, - сообщила официантка, украсив блюдце двумя улыбчивыми фигурками пряничных людей. - В честь праздника за счет заведения, - пояснила она. - Пряники, не снег. На последний пока нет лицензии, но к будущему году обещали наладить поставку! - подмигнув, Джерри посчитала миссию по улучшению микроклимата кофейни успешно завершенной и вернулась за стойку, где неподдающаяся настроенческому апгрейду Эрика уже принимала новый заказ. С таким, надо заметить, лицом, что все побеги рождественского настроения не просто завяли, а моментально перешли в стадию перегноя. Джерри вздохнула: новый гость их лавки кофейных радостей тоже больше походил на Гринча, чем на Санту. Зеленым, конечно не был, но и радушием не светился. Девушка только пожала плечами, признавая поражение. Насильно всех не осчастливишь. Пусть страдают, раз такова их жизненная цель.
-С молоком? - Эрика с присущей ей халатностью отметила в заказе только мускат. Молоко, сахар, и еще с десяток возможных параметров остались за кадром. В другой ситуации Джерри бы сделала наугад, компенсировав оплошность доброй шуткой, искренними извинениями и обещанием непременно провести очистку не только кофеварочного оборудования, но и мыслительных процессов. Что-то подсказывало, что с серьезным дядечкой модели “я старый солдат” так не прокатит.
-А я знаю? - в карих глазах Эрики было столько искреннего недоумения, будто Леман только что просила посчитать в уме предел логарифмической функции.
В этом была вся Эрика. Мисс безалаберность и богиня недовольства. Джерри обреченно вздохнула и решила-таки уточнить у заказчика. Терять время на лишний круг, не суливший, сразу ясно, приятной и содержательной беседы, не хотелось, поэтому повелительница кофейной гущи и разносчица рождественского настроения захватила порцию мокки для девушки-соседки Гринча. “Как раз столики близко! Одним заходом двоих осчастливлю”, - оптимистично мечталось официантке Леман.   Вероятно, в этот праздничный вечер всеобщее счастье не входило в божественные планы именинника-Христа, или, может, его извечный антагонист Люцифер пожелал отличиться подарком в форме локального хаоса, но карманная псина ожидавшей мокку девушки вдруг вырвалась из сумки и бросилась спасаться от хозяйского гнева аккурат в ногах Джерри. Девушка споткнулась:  “Так и знала, что не стоило пускать с псом” - тоскливо пронеслось в голове мисс Леман, чьи ноги встречу с неожиданным препятствием не оценили, отправив хозяйку в весьма артистичный полет. Каким чудом удалось схватиться за край столика и не рухнуть прямиком на Гринча, Джерри не поняла и сама. К сожалению, кофе спасти не удалось и горячий напиток теперь вольготно пропитывал завоеванные территории явно дорогой рубашки. Это был провал. Джерри с трудом подавила желание вжать голову в плечи, вместо этого пустив в ход улыбку. Несмелую, но такую искренне-виноватую: - Простите…  это был не ваш заказ.  - Как будто сей факт мог утешить облитого горячей жижей Гринча. Джерри уже было схватила салфетку, чтобы перейти к спасательной операции, но вдруг осознала, что при данных масштабах катастрофы клочок бумаги не слишком поможет. - Рубашку, наверное,  лучше сразу снять. А то еще ожог получите… - Рубашка, сразу видно, очень дорогая. Джерр даже мысленно прикинула, сколько зарплат придется отрабатывать последствия своего фееричного полета. “Три месяца без выходных или пару дней мучительного позора в доме сладких утех”. - Перспектива так себе. - Вам принести лед? - Глупое предложение,но отчего-то именно сейчас находчивой обычно Джерр не приходило на ум ни одной спасительной фразы. А ведь могла бы вместо всего этого сидеть дома с семьей и, доедать честно выигранный у брата дополнительный кусок черничного пирога с миндальными хлопьями! Дернул же черт согласиться подменить Джесс, раз у той помолвка.

+3

4

Рождественского настроения по-прежнему не было, но, по крайней мере, была надежда провести вечер в тишине и с лакомым горячим напитком. Не на себе. Впрочем, обо всем по-порядку.
Расположившись за столиком, он расфокусированно смотрел в окно. Там у дороги качалось на зимнем сквозняке дерево с тонкими ветками, вокруг которых сейчас художественно обвивалась включенная гирлянда. Асфальт дороги казался таким же черным и влажным, как этот кофе, что стоял на соседнем столике. Ассоциация вышла совсем не аппетитная, но он только отвлекся на нее, как отвлекся следом на Олли, ковыряющимся на корточках у переднего колеса.
Последние два дня проходят в домашней суматохе. Виктор отстреливается от телефонных звонков с поздравлениями, сам чихвостит записную книжку, не забывая одарить поздравлениями старых друзей, коллег и босса. По правде говоря, такое поведение ему достаточно чуждо, поэтому зам отвечает сухо и кратко, принимая поздравления с совершенно обыкновенным, далеко не именным праздником. Внимание прочих людей ему приятно, но он прекрасно понимает, что таков уж этикет. Он погрязает в работе, точнее даже не выныривает обратно до самого сочельника и, кажется, только сейчас сидя в этой кофейни, названия которой он даже не видел, его бесконечная гонка и вся суета притормаживает, и он вправе хотя бы на один вечер отпустить от себя эти думы. Весь город утопал в Рождественском сочельнике, вспыхивая яркой иллюминацией, разливаясь мелодичной, сказочной музыкой. В церквях зажигали свечи и воспевали скорое рождение Христа, на площадях собирались люди, везде пахло корицей, еловыми ветвями и мандариновыми корками. Виктор Андервуд сидел глядя в одну точку за стеклом, как когда смотрят не вовне, а в себя. В ожидании своего кофе, он задал новому направлению дрейфующих мыслей вольный виток. Внезапно на него нахлынули все обиды, которые с юности носит с собой всякий преуспевающий человек, как иглы, впившиеся в шкуру носорога. Он привык их не замечать, оставлять за гранью ощущений. Не брать к сердцу смутное подозрение, что всем и каждому кругом что-то от него нужно. Что-то. А сам он – сдохни, никто не всплакнет. Родня оплакали бы достижения, жена - подарки, босс – хватку, друзья – надежный контакт. Никто толком не знал, что представляет собой сам Виктор Андервуд. И никому не было дела до его простых тревог и радостей. Никому. Никогда. С годами он научился получать от этого удовольствие. Украл себя у всех. Поэтому мог без зазрения совести сидеть наедине с собой, не укоряясь мизантропией.
В общем-то в этот момент все и случилось. То ли судьба и фатум решили добавить ему капельку везения на вечер, прямо сейчас выкинув из чаши его кармы черный шарик, то ли просто случайные совпадения как раз и совпали, но только он решил извлечь из кармана телефон и пролистать новостную ленту, официантка, как раз протискивающаяся между двумя столами, оказалась сбита мелкой шавкой столь стратегически верно, что непременно совершила оплошность. Она пластично полетела к нему за стол. Очень неудачно – кофе взметнулся вверх и чуть-чуть вперед, туда, где никто еще не подозревал о маленьком происшествии. Горячий и недурственный кофе быстро просочился сквозь ткань и ошпарил крепко, заставляя шарахнуться на месте назад так, что по полу лязгнули ножки стула.
- Черт! - выдохнул Виктор, а больше ничего не сказал, даже матерного. Сжал покрепче челюсть, отчего скулы на его лице очертились острее. Давно ему незнакомые девушки не предлагали раздеться в общественном месте. Самовольно, без намеков, без принуждения, не по служебной надобности консультанта в магазине одежды, не уронив чего-нибудь с полок, а вот так. Добровольно. – Черт… - повторил он, глядя вниз, на расползающиеся пятна Роршаха по сорочке, и придерживая самого себя от выражений покрепче. Там за миллиметрами оксфордского хлопка покраснела кожа. Сорочка глубокого стального оттенка матовой ткани от Тода Снайдера была безнадежно испорчена, однако Виктору было ее не жаль. Он любил опрятность и строгость, но никогда не делал из вещей культа, считая, что когда ты одет правильно, окружающие смотрят тебе в лицо, а не пялятся на твой костюм. Внимание должен привлекать портрет, а не его рама. Максимальную досаду вызвали сейчас больше дискомфортные ощущения оттого, что его попросту ошпарили горячим.
- Вы что, издеваетесь? – Он только сейчас обратил свой прищур черных глаз, волевой анфас, выправку, фонящую сквозь любой костюм, на виновницу казуса. Лучше всего для характеристики этой неловкой незнакомки подошло бы слово «лучезарная» - и дело было даже не в ее сочной рыжести, наводящей на странную мысль о том, что от девушки непременно должно веять медовым духом абрикос в нежном пушке. Она казалась олицетворением беззаботной юности, Пеппи-Длинный-Чулок, повзрослевшей ровно настолько, чтобы отличать французский поцелуй от желудевой шапочки на шнурке, и это знание лишь прибавило ей очаровательного лукавства. Такие девушки обычно оказываются в центре общих фотографий, даже если это не их день рождения или свадьба, вовлекая в свою орбиту всех прочих смертных. И даже человеку в самом мизантропическом расположении духа, вот как мистер Андервуд, трудно не ответить на ее открытую, доверчивую улыбку – пусть даже скупым, едва заметным движением губ. – Ладно, просто дайте мне сухое чистое полотенце и… что-то, чем можно попробовать избавиться от пятен… Это ведь возможно? - Шея раскрыта. Воротник от рубашки лежал на дерзких, упрямых плечах. Виктор все еще хмурился (отчего меж бровей его пролегла морщинка), когда поднимался, чтобы пройти за официанткой - за стойку, на кухню или покажет где здесь взглянуть на себя в уборной? Он ничего не смыслил в прикладном домоводстве и том, чем выводят пятна – посыпают ли солью или содой, - он как минимум хотел оценить масштаб трагедии в зеркало и вытереться чем-то сухим. – И будет неплохо, если вы все же приготовите мне кофе с мускатным орехом. Без молока и сливок. В чашку. А чашку мне за стол, - это тонкая усмешка в уголках сурово сжатых губ.

+2

5

Джерри Леман не смотрела новостей, не следила за политикой, вспышками эболы и взрывами на Востоке . Ее не слишком волновало, республиканцы или либералы у власти, и совершенно не трогал тот факт, что сенатор округа Вашингтон был замечен в публичном доме в черном латексе и с пробкой в самом неожиданном месте. По мнению самой мисс Леман лжецам из болота политики следовало бы пломбировать рты. На крайний случай прописать промывку с мылом после каждой фразы длиннее двух слов в связке. Они и за такой небольшой для словесного маневра отрезок успеют наврать с короб. В политике, как в разведке - плохо врешь - не выживешь, тебя раздавит системой лицедейства и фальши, перемелет в мелкий фарш и выплюнет в мир уже благотворительной выпечкой для приюта бездомных.
Словом, о политиках Джерри была мнения невысокого, за рокировками в высших эшелонах не следила и понятия не имела, что именно сейчас совершила преступление против страны, невольно подвергнув опасности жизнь столь важного для покоя Нью-Йорка гражданина. Она-то думала, вопрос только в штрафе, выговоре от начальства и лишении премии. Пара месяцев на хлебе и воде (черта с два она признается брату и позволит себе инфантильное иждивение) и дело в шляпе, забытое, как множество куда более серьезных конфузов в ее жизни. В свой праздник Иисус был явно намерен одарить всех. Каждого, вестимо, по заслугам, а настырная, упрямая и очень хлопотная малышка Джерри в его божественном списке числилась среди тех, кому положен уголек. Святой Ник получил высшее распоряжение, и вот ее “подарочек” обтекает коричневой жижей, хорошо хоть не дурно пахнущей.

-Вообще, грешники зовут меня Джерри, - после второго “черт” вставила-таки девушка. Надо отдать ее невольной жертве должное: он не орал, не требовал менеджера, увольнения и забить безрукую дуру камнями. Пожалуй, он был даже хорош в этой своей стальной раме выдержки. Человек-скафандр. - Черт - это только для начальства… - робко пояснила мисс “Черт”, начиная подозревать, что извечная дурость сейчас не пройдет в качестве алиби, а потому отчаянно замотала головой на закономерный вопрос, не изволит ли криворукая официантка издеваться над господином. Не изволит. И кудряшки пружинками, мол “никак нет, господин уважаемый, наша репутация куда чище вашей рубашки”. Господин и впрямь был птицей важной, это читалось в том, как держит строй ровная линия обтянутых сталью ткани  плеч, как каменно лицо, (а ведь, должно быть, мало приятного в кипятке на грудине), в холоде оникса глаз, будто отколотого от статуй Великих из Шумерских храмов или от карающей длани японских божеств, да даже в спокойной тверди голоса. Джерри поежилась. Не от страха, нет. От голоса. Для нее - вечно ко всему тянущей свои руки - стало откровением, что дрожь бьет под дых именно глубокой нотой шершавого гранита, промерзшего под тягостным дыханием снежных великанов.

-Хлорка хуже кипятка… - невпопад заметила мисс Леман, все еще барахтаясь мухой в невидимой глазу паутине властного тембра. - Ну, то есть… рубашку все равно надо сначала снять. - Вообще-то, хлорка была только техническая - мыть санузел, но о более применимых к дорогой ткани пятновыводителях под этим взглядом не думалось.

Возвращаясь к рубашке, снимать которую господин Гринч так и не сподобился, Джерри сделала вывод, что дело не в куске дорогой материи. Ну, не был посетитель похож на того, кто хранит единственную дизайнерскую вещь в шкафу, надевая исключительно на Рождество и день рождения любимой бабушки Фредрики, которой вот-вот сравняется 90, не меньше. (Потому что бабушка Гринча никак не может быть моложе, учитывая весьма зрелый возраст самого внука). Одежда на мистере “Рождественский  Кошмар” сидела так, будто каждую выточку подгоняли прямо под него, Джерри вдруг стало смешно, когда она представила, как из-под этих густых бровей вылетают жалящие зевсовы молнии, стоит неловкой белошвейке, перепуганной величием и статью заказчика, кольнуть загорелый его бок тонкой иголкой, дрогнувшей в бледном смятении изящных пальцев.

Сегодня точно был не ее день, потому как смешок провинившейся обслуги не остался незамеченным. Судорожно ища оправдание неуместному веселью, Джерри со свойственным юности простодушием, выдала первое пришедшее на ум: - Я представила себя на Вашем месте, сэр. Подумала, что тоже, наверное, не почла бы за честь столь оригинальное удобрение моего вечера. Но, скорее всего,  в итоге просто рассмеялась бы, - Джерри пожала плечами, осознала, что ляпнула глупость (очередную) и спрятала незваное смущение во взгляде, опустив ресницы, скрывая кивком неловкость не только рук, но и длинного языка.

Несколько шагов до туалетных помещений спина ее горела ощущением чужеродного присутствия в зоне ее личного пространства. - Там есть зеркало и раковина, - кивнув на дверь сообщила она, но едва мужчина взялся за ручку, почти выкрикнула предупреждающее - Стойте! Подождите меня! - Искренне мысленно обматерив себя в тысячный, кажется, раз за последние четверть часа, мисс “двусмысленность” прикусила губу и смешно, почти по детски изогнула брови: - Я Вам полотенце принесуБудет слишком, если я еще и в туалет к Вам вломлюсь, - О да, это будет слишком даже для нее, но черти всё-таки были сегодня где-то очень близко, потому что Джерри и сама не успела заметить, как смущение отступило под натиском озорного блеска и наглейшим комментарием: - Раз уж Вы даже рубашку снять постеснялись...- Решив, что кредит идиотских реплик выработан,  Джерри Леман ретировалась в подсобку, чтобы почти тут же вернуться и практически не глядя сунуть белое полотенце в руки пострадавшего, выдохув с явным облегчением, когда дверь издала спасительный щелчок.

Пока ее “Рождественский кошмар” оценивал масштаб физического и морального ущерба, Джерри пыталась собраться с мыслями и сконцентрироваться на кофе. - С миндалем. Без молока. В кружку. - Бубнила она себе под нос, пока машина, урча, готовила шот. - С мускатом, Джер… - то ли с насмешкой, то ли с опасением поправила Эрика. - С мускатом, без молока

Закончив, рыжий “черт” из кофейной лавки водрузила на поднос (от греха, дежавю и собак подальше) две кружки кофе.

-Черный. С мускатом. В кружке. - отрапортовала девушка, аккуратно установив чашку напротив мужчины. - Как Ваша рубашка? - это должно было стать жестом вежливого участия, а стало гимном женской глупости. - Я имела ввиду Вы под ней… - лучше не стало, Джерри фыркнула, явно потешаясь над собой, что-то вдруг вспомнила и с улыбкой дарителя патента на лекарство от рака, протянула  Гринчу вторую кружку.  Подумав, что тот уже окрестил местную официантку припадочной дурочкой, решила пояснить: - Эмпирики ради, давайте проверим, как я отреагирую? Будем считать это реваншем. Ваш выстрел, сэр. - Только ненормальная могла предложить облитому горячим напитком незнакомцу отомстить обидчице таким оригинальным способом. Что ж, нормальной мисс Леман давно уже никто не считал. Особенной, с придурью, пришибленной, шилопопом - как угодно, но точно не “нормальной”. Мысли, что плескаться напитками - дело, как минимум не мужское, в рыжую голову непризнанного экспериментатора не пришло, поэтому еще до свершения мести Джерри предупредила: - Блузку я тоже снимать не стану. Для равнозначности опыта. - Во взгляде ее так подначивающе плещет озорной вызов солнечными лучами сквозь серость небосвода, теплый, искренний, без страха и раболепия. Призывом вылезти из раковины бытия и условностей, и, раз все все равно пошло не так, сделать что-то непривычное, из ряда вон. Позволить себе глоток естественности. Хоть в праздник расчехлиться, побыть человеком без возраста, положения, обязательств.

От напитка веет корицей и имбирем. Рождественский спешл. -Слушайте,если мстительный полив меня не планируется, давайте я хоть выпью его с вами за компанию, не пропадать же напитку. - Точно сошла с ума! Сдурела. Праздничное помутнение рассудка.  - Послушаю лекцию о том, что криворуким и длинноязыким нельзя работать в сфере услуг, попробую помочь с пятном, если допустите к телу. - Серьезно?! Остается только закатить глаза. - ну раз пострадавшая вещь все еще на вас. - Следовало уйти, извинившись, добыть соду и нашатырь для борьбы с пятнами, но любопытную Джерри мучил вопрос. Даже два. А мучиться Леман не любила. Тем более, терять ей было уже нечего: - Почему Вы не злитесь? - взгляд задумчив, дымка роем догадок туманит зрачок. Чуть склонить голову, словно так легче рассмотреть ответ в тонких морщинках меж бровей и складке плотно сомкнутых губ. “А у глаз морщин совсем мало… Редко смеетесь, мистер Гринч?” - И за что вас Бог так наказал? - Звучало как-то оскорбительно. Еще расценит издевкой. - Ну… мной на Рождество. Смертный грех? - вопросительный излом бровей, дрогнувшие в улыбке губы, смеющиеся глаза с вертлявым, неуемным  любопытством в радужке.

+2

6

В воздухе отчетливо повеяло Диккенсом. Или Теккереем. В общем, той частью классической литературы, где можно было встретить исторгающий восклицания момент: скучный серый чиновник, денежный мешок, отрицающий все человеческие чувства, в порыве спонтанности вовлекается в нелепую авантюру с элементами сатиры и безобидного гротеска, с участием очаровательной юной особы, исполненной энергией, чувством юмора и самыми искренними эмоциями. Ведь находятся схожие черты, когда Виктор наблюдает смятение и суету официантки, то как прелестно она сделалась пунцовой, на фоне ее пылающих щек, казалось, померкли все остальные яркие краски вокруг. Она не пошла безобразными пятнами, не заливалась краской миллиметр за миллиметром, как простые смертные, нет, и здесь она умудрялась выглядеть эстетично, сияла своим лихорадочным румянцем равномерно, будто круглый китайский фонарик. Можно было бы еще немного полюбоваться этим зрелищем, если бы ситуация не начала выходить из-под контроля и развиваться все дальше и дальше, стремительно и неумолимо.
- Джерри? Я бы называл вас Стихийное Бедствие. - Всё-таки она оказалась чудесной, эта чертовка. Небось, уже порвала пару человеческих мужских сердец и с заразительным жизнелюбием переступила через поверженные тела дальше. Достаточно было взглянуть на подкупающую улыбку шаловливого дитя, которая, конечно, не верит в наказание, но абсолютно уверена в том, что тьютор обожает ее сахарные ямочки. А Виктор все еще слушал ее щебетание, когда они шли вместе до мужской уборной. Он взялся за ручку и почти выжал, когда она вновь окликнула его. Андервуд развернулся в пол-оборота, недоуменно поглядев на суетливую Джерри, которая то желала уединиться с ним, то укоряла еще не снятой рубашкой. Впрочем, Виктора устроило предложение дождаться полотенца.
- Будьте так добры… А то, знаете-ли я как-то не привык обнажаться в общественных местах. – Больше половины населения города могут знать в лицо президента страны, в которой живут, но не ведать об органах местного самоуправления и даже не интересоваться этим. Что уж говорить о юных представителях электората. Это было естественно, но тем не менее, Виктор не желал нарочно подкармливать прессу эпатажем посреди городской кофейни. Заполучив полотенце, он скрылся в комнате.
Оперевшись о каменную столешницу раковины, Виктор незряче уставился на краник подачи мыла. Повернутая ручка крана – сильный поток холодный воды ударяет в керамическую поверхность. Он складывает ладони «лодочкой», наполняя их живительной влагой, и безжалостно – холодно, чертовски холодно, - умывает лицо. Черные завитки волос, венчающие лоб, липнут к нему, взмокшие от воды; он хватает несколько бумажных полотенец, вытираясь ими. Смущенный путь короткими перегонами пальцев от пуговицы к пуговице по его пижонской сорочке, чтобы распахнув, вытереть полотенцем с груди просочившуюся влагу и безразлично взглянуть на небольшое покраснение кожи, как бывает всякий раз когда ошпаришься. Он поднял взгляд выше, прекрасно понимая, что увидит. Образ человека власти, запечатлевший в себе высокомерность заслуженной значимости, застывшие черты спокойной отстраненности от мирских сует. Не молод, но и не дряхл, в уголках глаз разбегались паутинки морщин, рот был ожесточённо сжат, и что-то в тонких, упрямых губах было соблазнительно-варварское, словно схваченное в момент сильнейшего порыва отчаянной душевной страсти. Годы идут, а он все такой же.
- Рубашка не очень, я решил ее выбросить. – Отвечает он все так же ровно и буднично, когда снова встречается с шебутной рыжей девчонкой, на этот раз застегнутый на четыре пуговицы. - Сам я в порядке, пустяки. – Он расслабленно складывает одолженное полотенце на край стойки и очередной взгляд удивления обращает на Джерри, которая хочет плескаться, но не хочет раздеваться. А зря. Вик был бы не против. И в этот момент он вдруг засмеялся. Правда, ей удалось рассмешить его до смешков этим его бархатным баритоном, рассыпчатым смехом на обертонах, будто вымоченных в дубовой бочке с бурбоном. - А вы отчаянная. - Смеялся уже глазами. Только на дне зрачков буря вертит, кроет теменью. - Давайте направим ваш энтузиазм в конструктивное русло? Попробуете спасти сорочку от утилизации? А потом выпьем вместе кофе. – Так они прогулялись уже до кухни. На этот раз вместе в эту святая святых для служебного персонала, где удостоились внимания сразу двух пар глаз. К слову, глаз довольно уставших и не слишком радостных по понятным на то причинам. Виктор кивнул обоим, надеясь остаться неузнанным и остался в стороне, пока Стихийное Бедствие по экстравагантному имени Джерри найдет средства для избавления от пятен. Или что-то в этом роде.
Он встал у стены и задумчиво почесал скулу, размышляя над вопросом о злости и грехах. Большая власть требовала избавляться от лишних эмоций, как от тянущего на дно балласта, оставляя только необходимый минимум, позволяющий участвовать в гонке, радоваться победе и рваться в новый тур бесконечного соревнования: кто кого быстрее предаст и продаст. Они не грешили, они выживали. Страх повредить собственной репутации, тщательно, по кирпичику выстроенной, присутствовал, конечно, но не более того – этаким ненавязчивым фоном.
- Мой единственный грех, и он огромен, в том, что моя совесть ни в чем меня не обвиняет. – А потом, удостоверившись, что дверь закрыта, и на него не наставлены камеры телефонов, Виктор вновь спешно стянул сорочку, прихватив за загривок. Приглушенный свет изъел опьяняющий сумрак, словно мутный рыжеватый растворитель. Лег темным загаром на голый широкий торс. Соски обрисовались бурыми каплями мазута. От отрогов ребер грудной клетки до капризного взъема кругленькой бедренной косточки струной натянулись мышцы. Смуглая кожа была гипсом из учебной мастерской - бархатная, живая текстура. Он никогда не оценивал собственную телесную привлекательность, но знал о пугающей безупречной анатомичности линий. Как говорила его супруга в первые годы их брака: "Какие-то тела хочется мять, тебя же хочется рассматривать. Мять здесь до странности нечего".
- А что не так с вами, Джерри? – Не без любопытства спросил, отдавая испачканную сорочку в ее руки и наблюдая за ее манипуляциями. - За что вам поставили смену в такой вечер, когда все отпрашиваются домой, поздравлять семью? А главное, как вам удается быть… такой? – Пытаясь не нарушить вероломно личное пространство, Виктор осторожно взял ее за плечи и повернул к зеркалу, что висело поблизости над умывальником. Теперь они стояли перед зеркалом вдвоем – рассеченная пасмурной складкой переносица чиновника и светлый лик официантки, вскинутый к отражению, как честная церковная подать. - Глядите. Такая улыбчивая. Глаза влюбчивые.

+2

7

Стихийное Бедствие по имени Джерри воспринимает новость о бесславной гибели великого творения дизайнерского гения легко и стойко, едва кивнув острым своим подбородком, скользящим по касательной взглядом вдоль ворота и липнущего к груди пятна,похожего на щуплого, недокормленного дракона с подбитым крылом, ниже по аккуратно отсроченным отверстиям под пуговицы, теперь пустующим, к поясу брюк, почти невидимому за выпущенной полой подмоченной ткани: - Вы правда считаете, что она больше никуда не годится? - столько искреннего удивления в мягкой податливости голоса, мастикой изгибающегося под простые слова. И столько же неподдельного изумления в глазах. Конечно, на встречу с директором топовой компании такую уже не наденешь, но… Джерри не любила выкидывать вещи. Вернее, были такие, с которыми она рассталась без тени тоски, но вещи с историей? Вот вроде этой самой рубашки. Сколько всего произошло сегодня, сколько эмоций и оттенков чувств вспышками неосязаемой памяти осели поверх глубокой стали тонких волокон. И выкинуть? Со всем ли в жизни этот человек расстается так просто, без доли грусти? Джерри кусает губу, досадливо, как поступаешь, обманувшись во вкусе шикарного свиду пирожного, чья начинка горчит и отдает вчерашним днем, а то и прошлой неделей. Мисс Леман только качает головой, вздохнув: кто она такая, чтобы спорить с законным владельцем.

- Вы со всем в жизни расстаетесь вот так легко? - вдруг срывается с увлажненных кончиком языка губ, но ответа она не ждет, уверенная, что столь наглая выходка не заслуживает ничего, кроме молчаливого осуждения грубой бестактности или просто слишком ошеломленная глубокой щекочущей дрожью, коей пробрался под ворот ее блузы неожиданный смех, тихий, напряженно-жесткий, словно все в этом человеке было заковано в кандалы. Свободный, величественный на первый взгляд, теперь казался он пленником себя самого. И второе дно черных глаз, лишь на несколько секунд потеплевших оплавившимся огарком стеаринового агата, служило лучшим подтверждением невесть откуда взявшейся догадке.  Замерев, грешником, чьи обращения к небу вдруг получили ответ вербальный, оформленный льющимся прямо из белой ваты облаков голосом,  названная Бедствием изучает остывающий, вновь индевеющий камень зрачка, пронизывающий хуже суровых январских ветров на побережье.

Не напомнив, что еще две фразы назад рубашка была приговорена к бесславной кончине в душной и злачной утробе мусорного бака, Джерри провожает этого странного клиента на кухню. Ей в лицо бросаются вопросительные взгляды сотрудников. “Опять набедокурила?” - ошметками тины плещется веселая насмешка в болотистой радужке повара Карлоса. “Что-то будет” - предвкушающе подрагивают уголки губ его помощника.

Здесь, в защищенном обычно от посторонних месте, Джерри чувствует чужеродность гостя куда острее, тонким осколком разбитого фарфора это ощущение скользит вдоль ребер,вызывая одновременно напряжение по телу и легкую дрожь по пути следования.

-Хоть здесь вам повезло, -
замечала ли она прежде, насколько мужественно-притягательным может показаться небрежный жест в сумраке тусклой, желтой люминесценции? - Моя совесть - редкий проглот. - Частенько Джерри думала, что совесть ее, явно выданная двойной мерой, орган лишний, сильно мешающий жить. И все же совсем уж без нее остаться не хотела бы. Будь при рождений строгость выбора, Леман бы предпочла оказаться излишне совестливой, а не черствым чурбаном без вектора и мерила поступков. - Вы не похожи на беспринципного мерзавца, - отчего-то замечает девушка, не сразу осознавшая свершившийся факт оголения, на котором так отчаянно настаивала с момента кофейного полета. Впрочем, голый торс не становится источником смущения. Джерри медленно, ничуть не стесняясь своего интереса и даже не пытаясь скрыть любопытства, отмечает рубленую безупречность линии ключиц, напряженное плато грудины с очертившимися на встречу прохладному воздуху пиками сосков, покатое пореберье межой до окаменевшей тверди живота, тонущего под темной тканью брючного пояса. Таким взглядом искусствовед ласкает статую Апполона только что добытую археологами на раскопках в Дельфах. Рука заученным жестом тянется к железному щиту шкафчика, где неловкая Джерри хранит свою личную мазь от ожогов. Уж сколько раз она ошпарилась на рабочем месте! - Волдырей нет, жить будете. Это снимет зуд, - тюбик опустится в мужскую ладонь, а рубашка перекочует в не слишком надежные женские руки, которые тут же обрушат на сепию расплывчатого дракона снежную метель содового порошка.

Что не так с ней? Вопрос достойный диссертации. С ней вечно все не так,если верить людской молве. Джерри поднимает взгляд от своего тряпичного пациента, распластанного на ладони под шипящей шапкой содовой кашицы,сбрызнутой водой. -  Полагаете длинного языка и непростительной неловкости мало для вечного трудового рабства? - в голосе ее смешинки, пузырьками свежего лимонада с цитрусовой кислинкой в ведущей ноте. - Я просто подменяю коллегу, - беспричинное откровение прервано нежданным вторжением. Мягкая округлость плеч приобретает черты застывшей глины, пропекаясь, будто в печи под жаром не горячих на первый взгляд пальцев.

Отражение в зеркале как минимум странное. Напряженный мужчина с оголенным торсом. Нерушимая твердь скалистых скул, жесткие рамки межбровных морщин, кажущиеся по-летнему смуглыми ладони на белом хлопке недорогой униформы, натянувшейся теперь на груди и легшей податливыми заломами складок под фалангами пленителей-пальцев. Несколько удивленная девушка, совсем еще молодая, замершая в вопросительном замешательстве. Зеркало искажает пространство и кажется, что хлопок рубашки на  спине Джерри не отделен воздушной прослойкой от высеченного из дикого, плохо отшлифованного гранита неприкрытого тканью тела. - Мне не удается. Я такая есть - рассеянно признается девушка, чей звонкий голос кажется звучащим на несколько тонов тише. Задумчивый взгляд ее тонет в зеркальных образах. - Вы сняли рубашку, но остались в маске. А я ношу блузки, но не  прячу души. - Звучит слишком по-взрослому для столь юного вида особы. Откуда кому-то знать, сколько жизненного опыта уже пришлось ей хлебнуть. - Я вынужденно на работе, а куда не торопитесь вы? - ловко вывернувшись из этих аккуратных то ли недообъятий, то ли недотисков, Джерри салфеткой собирает отшипевшую соду с поблекшего, но не исчезнувшего пятна: - Вы были правы, подручными средствами первой помощи не спасти, - заключает девушка, развернувшись к Гринчу лицом. - А вас еще можно. - она вновь улыбается, кивая на тюбик с кремом, успевший перекочевать на край рукомойника. - Противник лекарств или вам помочь? Там кофе уже перешел в стадию фраппе. Не самый лучший вариант для сочельника. - Шутка, уже не первая за сегодня, сглаживает углы недавнего бестактного вмешательства в чужую жизнь. Люди не любят личных вопросов. Не стоит их задавать. 

Влюбчивые, улыбчивые глаза смотрят теперь в лицо. Строгое, жесткое,напряженное. Почему люди так любят хмурится? Почему вечно выбирают тяготы, а не радости? Что ведет их к такому выбору. - Вы не любите Рождество? - мокрое пятно становится едва влажным под шумным продувом сушилки для рук и рубашка возвращается владельцу, хоть первозданный вид вернуть ей и не удалось. Это с самого начала было нерешаемой задачей.

+2

8

Он сознательно опустил ответ на вопрос о легком расставании. Эти моменты избирательной глухоты обычно проходят незамеченными. Взгляд ни за что не цепляется. Отрешенно пропускаешь мимо ушей, пока смотришь в себя, сквозь людей, глубоко им внутрь, как прожигающий рентген. Обнаженно и безнаказанно. Молчание вползает в рот, растягивается, словно кошка, которую чешут за ухом. Иногда оно бывает красноречивее любых слов. Как рассказать кому-то о жадном желании обладать? Присвоить, продраться сквозь чье-то яростное сопротивление. Откуда в людях берется это разрушительное, жадное желание сделать другого беспомощным и присвоить? Годами задавал себе этот вопрос, но ответа не нашел, на смотря на прочитанные тома монографий о людской животной природе и природе людской животной агрессии. Так и остался со знанием, но без инсайта. Невозможно всегда сдерживать в себе агрессивное желание завоевывать и обладать, если оно тебе свойственно так же естественно, как объекту – манить и убегать. Это был знакомый гон охоты, отзывчивый, как дикий пес при виде парной бараней мякоти. Опасливый флер смущения - доверчивые, влажные оленьи глаза – как отмашка к хищной погоне, когда хочется агрессивно вцепиться в загривок и повалить на свежий чернозем, тяжело подмять под себя податливое, беззащитное тело, присвоить то, что пытается украсть фатум. И глаза при этом всегда с блудной зеленью, как топкое болото, что тиной обляпает по ступням, а после затянет до смертного хрипа и чудо, если не наглотаешься до лёгких. Нет, Виктор Андервуд не любил отдавать то, что считал своим. А тряпки это всего лишь тряпки.
- Найдется много людей, которые с вами не согласятся, но спасибо на добром слове. – Он принял от нее тюбик крема, но так и держал его, покуда они оба заплетали друг друга в паутину рассуждений и повествований, пока зеркало послушно отражало их обоих, а белая сыпучая сода устало боролась с кофейными пятнами. - Вы на редкость проницательны. – Это уже не про мерзавца, а про маску. Как ничтожно мало времени ей понадобилось, чтобы узнать ее очертания на его лице. Виной ли тому ненавязчивое уродство и детство, напоенное настороженной дистанцией взрослых, или сосредоточенный труд, о котором в основном приходится молчать, но Виктор не слишком любил рассказывать о своих томлениях. Тревоги, и добрые, и злые, держал при себе. И даже объектам его сердечной привязанности не очень-то перепадало новостей о его ласковых чувствах. Переживал в себе, покручивал в этом бурливом котле ковш рассудительного анализа и, поразмыслив, так по склянкам и не разливал свое зелье. Бывает, выловит лягушку, да кому она вареная нужна? В момент острой горячности телефон разбить, стул, морду – это мог. А чтобы по-людски и словами… Да еще про трудности свои. Зачем? Полегчает разве? Не любил себя чувствовать уязвимым, а девчонка эта с первого взгляда – слишком зрячая к ближнему своему, одно уязвление. Глаза бы на таких не смотрели.
Но на нее глаза смотрели: деликатные движения салфеткой, снова улыбка, лучезарные омуты.
- Скорее не куда, а откуда. С работы. – Но в отличие от нее он был там добровольно. "У меня, наверное, крыша поедет, если я хоть день посижу без дела". Наедине с собой он слишком усердно принимался заниматься самоедством, выковыривая из своего сознания какие-то совершенно нелепые мысли, развивая их, обсасывая все детали, закручивая все куда-то совершенно не туда, отчего в итоге начинал паранойить и раздражаться. Зная свою эту черту, Андервуд не оставался в одиночестве надолго, лишь изредка позволял себе расслабиться и насладиться покоем. Движение - жизнь. А еще самый эффективный способ не сожрать себе мозг. Суета была только на пользу душевному состоянию, не оставляя времени для ненужных рефлексий, порой задремывая от усталости на заднем сидении служебной машины, Вик чувствовал себя одним из тех средневековых одержимых, что плясали до упаду на городских площадях, обращенные сами в себя, не заботясь ни об отсутствии музыки, ни о насмешках зевак. Стоит остановиться, сбиться с безумного внутреннего ритма, как сразу рухнешь замертво. Он не знал, как долго сможет выдержать, но был уверен, что слова «Я устал» годятся только для надгробной надписи.
– После того как я получил горячий кофе снаружи, то уже не против остывшего внутрь. – Подобие шутки со слегка приподнятыми уголками губ как подобием улыбки. Он взглянул на рубашку, по его мнению, выглядящую еще плачевнее, чем до этого, но ничего не сказал. Чтобы не смущать Джерри, он сам выдавил из тюбика мазь на кончики пальцев и втер дотрагиваясь осторожно до покраснений кожи на грудине. Он чувствует на себе ее пытливый взгляд и поднимает глаза, устанавливая прямой контакт.
- Скорее я просто не умею его праздновать как положено. Ну знаете, со всеми этими клише, от которого большинство получают удовольствие. – Завинтил крышку, накинул на плечи рубашку. Когда они вернутся в зал, он непременно накинет поверх пальто, пытаясь прикрыть следы. - Кажется, так еще с детства повелось, у моей семьи были другие приоритеты. - Откровенность за откровенность в какой-то мере приятны, а вот с другой стороны будили в душе массу тягучих горьких воспоминаний, от которых Вик давно привык убегать. Но в любом случае, подобные истории делали их людьми. Простыми, обыкновенными людьми, у которых были радостные моменты, была семья, праздники, подарки... Здесь и сейчас чиновник выпутывался из кокона Мэрии, которая обыкновенно стирала в нем личность, оставляя лишь податливую глину для того, чтобы слепить новый винтик громадной машины политики. Впрочем, уходить от ответа он не стал, ведь порой просто необходимо вспомнить, кем и чем ты был, чтобы черпнуть оттуда силы и двигаться дальше. Однако вопрос застал врасплох. Почему? Увы, не все святочные истории одинаково сентиментальны и заканчиваются чудом, иногда ангелы с благой вестью запаздывают или не появляются вовсе.
Андервуд-старший время от времени из здорового цинизма рассказывал своим подрастающим сыновьям поучительные случаи, чтобы они с детства не питали иллюзий относительно того, что в каждой гостиной на Рождество сверкает огнями елочка, вокруг которой собирается сияющее улыбками дружное семейство. Отец всегда был для них с Алексом чем-то вроде божества, которое время от времени общается с простыми смертными. Его главный принцип, в общем, здорово пригодился ему в жизни. «Если ты чего-то не можешь, значит, хочешь недостаточно сильно», - говаривал он, когда им случалось жаловаться на неудачи. Проблемы начинались тогда, когда их с ним желания не совпадали. Отец вообще постоянно стремился их жестко контролировать, а мама любила повторять: «Если без чего-то ты можешь обойтись, значит, это тебе не нужно». Такой вот родительский дзен. Для его матери-итальянки всегда было важно произвести впечатление на родных и соседей, доказать всем, что она идеальная хозяйка и мать. Надежный домашний тыл для отца. У нее оставалось не так много времени, чтобы любить Вика и Алекса, зато у них всегда была безупречная одежда, чистые уши и разнообразное питание. Взамен от них требовалось не путаться лишний раз под ногами у взрослых, помогать и прилежно учиться. Позже он думал, что оба родителя грамотно отлучали каждого из них от своего тепла, чтобы освободить место для светской жизни или работы. Как-то –ап! – в один прекрасный день ты уже больше не самый маленький, более того, в свои четыре слишком взрослый, чтобы клянчить сказку или объятия. Тут уже быстренько учишься без посторонней помощи справляться с букой под кроватью и доставать себе сок из холодильника. Это в итоге тоже оказалось очень полезно – знать, что твои проблемы никто не решит лучше, чем ты сам.
- Как однажды в сердцах сказала матушка – "в этой семье всем плевать друг на друга. У каждого есть он сам". – Забавно, что сейчас он мог бы сказать то же самое о своей нынешней семье. Вик одернул сорочку и глянул в направлении двери обратно в зал. Он все еще надеялся на компанию стихийной рыжей девушки, чтобы все-таки испить свой заказ. Горячим или холодным уже неважно. Андервуд кивнул двум господам в униформе и вышел из кухни обратно, направляясь к столику и не оставляя Джерри шанса покинуть его.
- У тебя когда-нибудь было такое, что тебе не хотелось возвращаться домой, потому что ты не знаешь, что там делать? - Он соскальзывает на «ты» - само собой. И отодвигает для нее стул за его столиком, приглашая присесть.

Отредактировано Victor Underwood (22.08.2018 16:01:08)

+2

9

Жадно втягивая глубоким вдохом жаркий воздух кухни, пропитанный ароматами выпечки и приправ, Джерри думает, что найдется много людей, которые верят в НЛО, теорию всеобщего заговора и второе пришествие эльфов. Тонущая в обтягивающем омуте отчего-то пьянящего ее голоса, она не озвучит своей ремарки, понимая, что Гринч так же далек от эльфов, как Наполеон от Святой Елены в лучшие годы венценосного правления.

Прохлада оседает шалью на освобожденные, враз полегчавшие плечи, и груди свободнее под расслабленной теперь тканью. - Это не комплимент, - Разве нужны мужчине его полета комплименты? Тому, кто настолько пронизан чувством достоинства и величия, что может себе позволить спокойную снисходительность к мелочам. Отсутствие склочности - вот что в глазах мисс Леман делало этому мужчине честь. Очень много чести. Полураздетый, в тени технической ниши помещения “стаф онли”, он смотрелся Александром, снизошедшим до встречи с живущим в бочке бродягой. Ей стоило бы прислушаться к мудрости веков. Возможно, обладай Джерри даром предвидения, знай наперед, сколько боли принесет ей это случайное знакомство, она бы улыбнулась и не позволила Гринчу заслонять собой солнце. Или, наоборот, обладая сведениями из будущего, понимала слишком отчетливо, что без некоторых людей солнце просто перестает существовать, даже если номинально подсвечивает небосвод, как много веков доныне.

Оставив безответным комплимент, отчего-то звучавший обвинением в суде, рыжее наказние случайно заглянувшего в кофейню любителя муската наблюдала, как мутная мазь тонко ложится на  покрасневшую кожу, как едва ощутимо даже для взгляда касаются потревоженного тела пальцы,  как ткань рубашки, небрежно накинутой быстрым, легким жестом,  оттеняет широкий покат плеч, ластится к их жару холодным свечением.  Она не спрашивает о работе,  которая не достаточно любима, чтобы удержать от выхода в дождливую, пусть и праздничную, ночь и при этом достаточно важна, чтобы захватить в сочельник. Работа - не то, о чем говорят с клиентом, облитым кипятком. Обычно с такими клиентами если и говорят, то только в присутствии менеджера. Сбой в шаблоне свербит где-то в подсознании, но Джерри не удается уловить кончик этой мысли, чтобы раскрутить ее клубок до полноценного, стоящего вывода. Завороженная, она смаргивает при звуке голоса, дивясь едва различимой веселой ноте в словах, явно предназначенных быть шуткой. Взгляд ее теплеет, хотя еще недавно любой, мало ее знавший, мог бы поклясться, что искренней и более солнечным он быть не может. Так просто не бывает в природе. Уголок губ, слегка приподнимается  в момент, когда девушка на секунду прикрывает глаза, что делает  расчерченное тенями лицо задумчиво-неземным. - Холодный ли, горячий… лишь бы не теплый. - Джерри Леман не любит полутонов. В ее палитре запрет на серость  и промежутки. Рвущаяся к вечному счастью, она живет крайностями и не выносит томительного ожидания где-то между двумя  показателями. Бросив мимолетный взгляд на часы, мерно отбивающие остатки вечера до самого почитаемого американцами праздника, она послушно идет за мужчиной, радуясь, что менеджера сегодня уже нет. Тот покинул пост еще в начале дня. Вполне логично: кому охота работать в Рождество? Тому, кто кроме работы ничего не имеет? Или тому, кто искренне ненавидит всю эту сладкую подсвеченную красным и золотом суету? К какой категории причислить Гринча. И Гринч ли он на самом деле?

Их кофе все еще ждет, да и куда деться двум кружкам с неприбранного стола, явно помеченного  дорогим пальто, небрежно висящим рядом. Эрика окружена заказами и совершенно очевидно недовольна отлучкой коллеги. Джерри пожимает плечами, мол, “ как видишь, очень занята важным гостем”. Удивленно приподняв бровь в ответ на галантность, которую редко проявляют к персоналу и обслуге, склонив слегка голову в немой благодарности, она садится на предложенное место, не заботясь о царской осанке и женственной позе. Расслабленная, настоящая, она не рисуется ни перед человеком, чье пальто стоит больше их недельной выручки, ни перед бедным актером в костюме Санты, что стоит  через дорогу, позвякивая колокольчиком и собирая пожертвования. Джерри Леман такая, какая есть. Людям предлагается решить, нравится она им или нет, но опции частично модифицировать, раскроив под себя не предусмотрено. Указательный палец задумчиво очерчивает край кружки, заходит уже на третий круг, когда внимательный  прищур глаз, почти, к слову,  на тронутых косметикой, впитывает слова, ища в них затаенные эмоции. Этот странный разговор, оставляющий ощущение второго дна, скрытого в чемоданчике фокусника, заходит в неожиданно личное пространство. - А кто решает, как положено? - уточняет она вдруг, просто потому что просто не может молчать. Потому, что всегда была противницей показателя “правильно”. Кто, кроме самого человека может знать, как хорошо и правильно именно для него? Кто сказал, что  Рождество должно быть красно-золотым, с индейкой, семейным ужином и эгг-ногом? Почему он не может стать шумным муравейником, тонущем в невероятном многообразии вкусов и оттенков? Или тихим уединением сплетенных тел, чьи напряженные мышцы оттеняет лишь пламя камина, и треск поленьев смешивается с глубоким стоном, отмечая веху, где кончилось вчера и началось сегодня. - Главное как раз получать удовольствие. Каким способом - это детали. - Сколько раз она щедро делилась этой своей философией, ставшей давно уже жизненным кредо. Как мало тех, кто всерьез прислушивался к словам, оброненным про между прочим. Джерри готова была поспорить, что и Гринч не прислушается. Даже не смотря на то, что в его жизни явно недостает нацеленности на личное счастье. Это очевидно для нее теперь, когда в чашку кофе размягшим печеньем падает признание. Джерри поднимает глаза, ловит взгляд, и удерживает его с пару секунд, всматриваясь в то, что скрыто за твердью очевидного: - Вам не кажется, что если не знаете, что делать дома - верный признак того, что вам там совершенно нечего делать? - С виду совершенно пустая игра слов, перекидывание мячка из левой ладони в правую. Как много смысла вложено в эту противную филологам тавтологию. Наверное, многие на ее месте преисполнились бы сочувствия к тому, кто не ощущает желания родниться с близкими в такой момент, стали бы думать, что или кто тяготит этого сильного мужчину в собственном доме. Джерри не была сердобольной. Она любила детей и собак, жалела бродячих кошек, но люди… Каждый сам делает выбор. И она ни за что на свете не поверила бы, что рамки условностей сильнее твердого нрава, так очевидно выпирающего из скафандра натуры Гринча. Если он тяготится  домом, это его выбор. И последствия этого выбора лежат на его же плечах. Никто не должен делить этот груз. Никто не вправе смягчить тяжесть. Если тебя что-то не устраивает в жизни, ты просто меняешь исходные данные. Поэтому в глазах ее только легкая задумчивость. Ни намека на такое прогнозируемое чисто женское участие, ни обволакивающего уюта поддержки. Только немой вопрос: - Если все так, почему вы ничего не измените?”. Но вместо этого ключевого и важного,  с губ срывается банальное: - Как вас зовут? - Ну не продолжать же в мыслях звать его Гринчем или кошмаром на рождество! В самом деле, особенно когда он ее имя уже знает. - Там, где каждый сам за себя семьи нет, - уверенно сообщает девушка, отодвигая от себя остывший напиток.  Уж она хорошо знает, о чем говорит…

-Значит, наш дом уже больше не наш? - она слишком юна, чтобы смириться с такой новостью, но достаточно взрослая, чтобы осознать всю ее глубину. - Просто потому, что отец его проиграл? - Как можно вот так взять и заложить столь важное место? Дело даже не в том, что теперь им будет негде жить. Это же их дом. Здесь она упала со сливы, сломав руку. Здесь Макс гонялся за ней по двору с водным пистолетом, в который залил краску едко-зеленого цвета. Здесь отец тайком целовал маму в основание шеи, думая, что дети заняты игрой и не видят ничего дальше лего. Это их история. В каждом кирпичике. Как можно было вот так беспечно с ним расстаться? - Почему ты не злишься? - она не понимает. Разве не должна мама кричать, бить посуду, обвинять отца в безалаберности и предательстве семьи? Почему в тревожной грусти ее глаз смиренное беспокойство и ни грамма злости?
-На что? - уточняет женщина и Джерри, не выдерживая накала бушующих в душе эмоций, вскакивает со стула.
-Как на что? Он проиграл наш дом! - Голос ее звонкий, кажется слышен во всех уголках. Мать только с укором качает головой.
-Каждый имеет право на ошибку, милая. И на поддержку. Семья - это место, где тебя поддержат, где ты никогда не будешь один. Осуждения хватает, понимания всегда мало. - Джерри эти слова кажутся невероятной бесхребетностью и только спустя много месяцев, она вдруг осознает всю глубину материнской мудрости. Семья - это место, где ты никогда не будешь один и не останешься без поддержки. И с тех пор именно этим принципом живет младшая Леман.


-Вы в самом деле собираетесь ее викинуть? - Джерри вдруг кивает на рубашку, о которой, кажется, оба они уже забыли. - Лучше пришлите ее на этот адрес. С пометкой для Джерри. Можно? - это звучит бесконечно глупо и, несомненно, уверит его в ненормальности встреченной сегодня особы. Джерри не очень заботит, считает ли ее Гринч нормальной. А вот рубашку, чья жизнь закончится на теле какого-то бомжа, очень жалко. Джерри коробит, что после соседства с таким крепким, вырезанным  искусным божественным скульптором телом, дорогая ткань станет обнимать дурно пахнущую расплывшуюся фигуру, чьи складки вырвут с мясом дизайнерское серебро мелких пуговиц,тех, что так игриво мелькали, сжатые  властными пальцами,когда Гринч застегивал рубашку после промывки содой. Разве не кощунство позволить грязным, мозолистым сарделькам бездомного касаться этой идеальной округлости мелких деталей?   Уже сейчас у находчивой Леман на этот не слишком, по сути, значимый предмет одежды есть весьма недурственный план. - Не подумайте, что я фетишистка. Вовсе нет. - она смеется весело, открыто, хоть и довольно тихо, прячет улыбку, подпирая лицо ладонью, так что сгиб указательного пальца слегка оттягивает нижнюю губу. - Я серьезно. Какая вам разница?

Отредактировано Jerry Leman (22.08.2018 18:32:31)

+2

10

Каждый праздничный вечер имеет свою окраску, свой характер, свои особенности. Бывают вечера, что начинаются со скованного молчания, а потом перерастают в шумные вечеринки. Бывают вечера другого рода - они выдыхаются в самом начале, когда кончается запал - как раз в тот момент, когда праздник должен быть в самом разгаре. Но бывают и такие, которые вообще не поддаются описанию. Поразительные, совершенно непредсказуемые, похожие на какой-то пленительный сюрреалистический сон, который раньше и представить себе было сложно, а теперь вот ведь, все именно так. Даже игра в слова как в сказочной грезе маленькой Алисы приобретала особенное послевкусие, если их связывать в кружево собственных выражений; Виктор без труда понял каламбур. Сам знал, что все в его руках. То, что им было выстроено, щепетильно воссоздано, в его силах и разрушить. Но политика давно перестала быть только работой. Она пронзила и семейную сферу, искажая ее на свой лад и превращая в единый механизм. Миссис Андервуд была чертовски похожа на своего мужа. Это в своем роде созависимость, удушающая и крепкая, как омерта. В мэрии не существовало ни одного человека, кто был бы в курсе о махинациях заместителя так, как знала о них она. Она, вкрадчиво советующая ему за дверьми спальни наилучшую стратегию и способы манипуляции всякого, кто окажется на пути. Этот брак уже давно фатально приблизился к церковной формулировке «пока смерть не разлучит нас». Они уже слишком много знают друг о друге. Настолько, что если кто-то из них решит начать новую жизнь, они окажутся в опасной ситуации «кто кого убьет первым». Давно переставшие быть семьей, а напоминающие политическую партию, они никогда не говорили об этом. Всех все устраивало.
- Возможно так и есть. А ты ушла от ответа.
Как будто где-то под потолком в проигрывателе мурлыкает Синатра с его этими рождественскими напевами, кому-то несут десерт, люди за столиками меняются – уходят, приходят, - время словно меняет свою структуру, а Андервуд случайно цепляет взглядом заоконные дали, где дорога и бегущие мимо редкие автомобили. Преимущественно такси.
- Меня зовут Виктор. – Приятно познакомиться. Врать не стал, но ему хотелось сохранить свое инкогнито как можно дольше. Теперь не отвлекается ни на что, а смотрит лишь на нее. Он никогда не видел таких ярких серых глаз, как у Джерри – что-то среднее между кобальтом и опалом, завораживающее, навевающее мысли о благословенной прохладе в раскаленном аду суеты. Улыбка у нее была веселая, заразительная и ласковая, если приглядеться. Очень красивая девушка. А еще… Ускользающее слово на кромке сознания рождается по слогам. Словно кожуру-чешую очищает себя от прочих никуда негодных синонимов, истрепанных по краю, как книжные страницы -  бахромой. Не-за-у-ряд-ная. Редкое словечко. Странное. Вот так по слогам-ступенькам, толчками пробирается в голову, выпихивает прочее остальное. Вот она сидит – незаурядная, красивая – напротив. Когда ее руки опущены вниз и обнимают пальцами каштановую древесину можно долго рассматривать овальные ногти. Что-то есть в них от рисовых зерен.
- Если ты этого хочешь… - Мешает ложкой остывший кофе в чашке, опускает взгляд вниз на манжеты, отмечает, что края, сцепленные серебристой запонкой, изрядно замяты. - Меня не затруднит. Дарить подарки мне нравится. Принимать - нет. Мне нравится, что они делают людей чуточку счастливее. Увы, чувствовать подобное я не умею. Для меня подарок от кого-то - повинность, взятка или же задаток, который обязательно нужно вернуть. Они вынуждают меня чувствовать себя обязанным и зависимым. – Он делает глоток и ловит этот привкус мускатного ореха, растворенного в умеренной кофейной горечи. Ему ничего не стоит отправить ей рубашку, хотя, признаться, такую оригинальную просьбу он слышит впервые. Оказывается, дарить женщинам подарки не так уж и сложно. А то за прожитый полтинник жизни привыкаешь к их высоким желаниям и мечтам о прекрасном. И даже, вроде как, стараешься этим скрытым требованиям, читай желаниям, соответствовать. Даришь украшения, цветы, устраиваешь свидания в дорогих ресторанах, а лежанию на софе поздним вечером предпочитаешь прогулки по городу, укутанному ночной иллюминацией. А всё почему? Потому что для них хочется стараться. Но оказывается женщины умеют радоваться даже обыкновенным приятным мелочам. Или перед ним просто самая необыкновенная девушка.
- Повесишь здесь в память как трофей или будешь сама носить? – Когда он шутит на его лице лёгкий оттенок улыбки, спокойной, даже умиротворенной, но, если честно, немного усталой. Он прикрывает ее чашкой кофе, когда делает еще пару глотков.
В очередной раз в кофейне распахнулась дверь. С улицы дыхнуло влажным ночным ветерком. Очередной гость повертел головой по сторонам, но не обратил никакого внимания на баристу, приветствующую его. Внешность незнакомца хорошо характеризовалась словом "не совсем". Он не совсем жгучий брюнет, у него не совсем выразительный взгляд. Не то, чтобы бледная кожа и не такие уж и аристократические черты лица. Одет был аккуратно, до некоторой придури, свойственной только тем, кто несколько лет оттарабанил курсантом в военном училище. В слякотную погоду его обувь была в идеальном состоянии. Он быстро обратил свои внимательные глаза за столик Виктора и Джерри, и когда подошел к ним взгляд у него был сосредоточенный, всполохи решительности унимались в глубине влажных зрачков.
- Сэр, я поменял колесо. Машина готова. – Он говорил с этим кошмарным и безупречным «окающим» и «акающим» британским акцентом. – У вас все в порядке? – Скользящее и до оскорбительного бесстрастное внимание по спутнице. И по сорочке босса тоже.
- Ожидай. - Последняя фраза брошена очень небрежно, как недокуренная сигарета, спешно затоптанная в пепельнице и брошенная тлеть, пока не догорит до конца. Андервуд не считал более нужным говорить с Олли, он недоволен, что их с Джерри беседе помешали, а потому мог себе позволить пассивно-агрессивную небрежную вальяжность самоуверенного чудовища. Еще так некстати курить захотелось.

Отредактировано Victor Underwood (23.08.2018 16:52:35)

+2

11

- Вы тем же согрешили дважды, я не стала укорять, - улыбка становится широкой, слегка насмешливой, такой лукавой, будто уличающей в беззлобном обмане. Она могла бы промолчать, туманно пожать плечами, или что там принято, когда желаешь нагнать таинственности и подогреть интерес. Джерри не считала нужным разжигать огонь там, где запрещены пожары. Укор его звучал тем забавнее, что сам мужчина жил полутонами недоговоренного, умалчивая ловко и искусно, дозируя информацию. Кем он был? Владельцем медиахолдинга? Из тех, что, еще в начале карьеры разнося кофе на должности “первый на подхвате”, учатся ловко играть словами, вкладывая двойной, а то и тройной смысл между строк, говорить, ничего не сказав, молчать, сказав куда больше, чем часовой монолог. - Я всегда стараюсь быть там, где мне хочется быть. И не быть там, где не хочется. - Джерри опустила ответ только потому, что считала сказанное до этого куда важнее собственного признания. - И да, я здесь потому что хочу здесь находиться. Даже в сочельник. В том числе за этим столиком, - предвосхищая  новый вопрос, отвечает она, достаточно искренняя, чтобы казаться прозрачной каплей хрусталя, не в самой изящной огранке, из тех, что покупают своим девушкам юноши, едва встающие на ноги. Недорогой, неблагородный камень, совсем не ценный, но он помнится, порой, куда больше, чем последующие бриллианты и изысканные топазы. Она смотрит открыто, спокойной уверенностью подтверждая, что не смущается ни мыслей своих, ни убеждений, ни признаний довольства беседой. Пожалуй, это было лучшей частью работы с людьми - новые знакомства, случайные разговоры, спонтанные откровения с людьми, которых больше никогда не встретишь. А если и встретишь, ограничишься вежливым кивком и участливым пожеланием хорошего дня. Безопасное доверие. Иллюзия причастности. Вот и этот… Виктор ( называть его мысленно по имени было крайне непривычно) тоже всего лишь прохожий, появившийся здесь случайно.

Виктор… Джерри склонила голову набок, вновь прищурилась, почти по кошачьи, как пушистые властители планеты, всеобщие  любимцы, прикрывают глаза, урча от монотонного почесывание за ухом или по шее. Рубленые линии скул, твердость дуги подбородка, решительный росчерк губ… Все в нем подходило этому победоносному имени. Виктор... Ей вдруг стало интересно,  сокращает ли кто-то это пышущее силой сочетание букв. Обычно краткие формы доступны родным и друзьям, но не может быть, чтобы друзья и родные знали его так плохо, меньше, чем узнала она за короткий диалог, десять минут топлесс и полчашки остывшего кофе. Не может быть, чтобы для близких не было очевидно, что короткий укол шпаги “Вик”, как обычно принято, слишком слащав для этой формы и слишком безволен для содержания. А скандинавское Тор излишне импульсивно и неуместно романтизировано. Ни одна из форм ему не подходила. Совершенно. С тем же успехом, так же невпопад, его можно было называть Дэвидом или, скажем, Энди. Джерри поморщилась, не думая, что  такая реакция на представление может показаться странной и даже невежливой.

Она не заметила, обратил ли мужчина внимание на очередную странную выходку, слишком увлечена была открывшимся именем. Виктор... В ее окружении было всего два носителя этого имени и, что забавно, обоих она не жаловала при всем своем человеколюбии. Это не мешало медленно перекатывать буквы на языке, смакуя, пробуя, как новый вид арабики. Насыщенный сильной прожарки, с терпкой горчинкой, древесными нотками и ореховым послевкусием. Это странно, но купаж ей нравился. А вот остывший кофе в кружке нет. - Без сахара, - вырвавшись из полета своих странных и неуместных фантазий, заметила девушка, кивнув на позвякивающую глухим стоном ложку, когда клетка столовой керамики прерывала ее рвение выбраться на свободу из тянущего темного напитка. - И уже невкусно. Вы ведь, наверное, любите все самое лучшее, нет? - К чему этот вопрос? Клише, так принятое среди общества. Виктор назвал ее проницательной, но этой характеристики не хватало, чтобы сковырнуть хоть кусочек скорлупы и узнать, что там внутри? Пекан? Грецкий ли орех, лесной ли? С умыслом ли замолчал он фамилию? То, чем принято прикрываться или отгораживаться, то, что выставляют напоказ, будь она хоть сколько-нибудь престижна или на слуху. Она и сама не называла полного имени. Какая разница?

Очередной раз встрепенувшись от непривычного, так быстро наступившего “ты”, оседавшего в сознании обманчивой видимостью знакомства не минутного и важного, коим, их беседа, конечно, не являлась. Возможно, именно потому сама Джерри продолжала держать вежливую дистанцию или еще потому, что формальное “вы” было ему к лицу, как дорогой дизайнерский костюм, как тот парфюм, запах которого отчетливо ощущался даже сейчас, на расстоянии, но лучше всего тогда, когда руки его лежали на тонкой ткани ее формы, а между телами было всего несколько сантиметров вежливости. - Не умеете чувствовать счастья? - Она, конечно, не верит. Нет  на свете того, кто не был бы счастлив хоть раз. В детстве ли при получении подарков от Санты, в юности ли, получив письмо из желанного колледжа, в первый ли такой ожидаемый и пленительный поцелуй, в яркую вспышку звезды, сорвавшейся в омут ночной глубины. Хоть раз, хоть на секунду каждый на этой планете был счастлив. Мог об этом забыть, мог отгородиться от неугодного умения (ведь быть счастливым это не только радость, но и труд), но точно не являлся неспособным ощутить пьянящую радость в груди, от которой трудно вздохнуть,  словно бы приходилось вручную раздирать альвеолы легких. - И какой был самый ценный подарок вами полученный? Я не о материальной ценности сейчас. Деньги ничего не значат, когда речь идет о внимании и искренности, - Она была полностью в этом уверена. Что есть деньги? Разве золотой кулон важнее деревянного? Того, что мальчишка-сосед, подарил ей на Рождество перед отъездом в другую страну. “Ты мой лучший друг”, - эти слова и сейчас грели ее лучше любой шали, а тот кулон никогда не обесценится, будь в распоряжении Леман хоть все сокровища Британской короны. - Мы все от кого-то зависим. Физически, финансово, морально. Иногда это внешние обстоятельства, но чаще личный выбор, вы не думаете? - Она задумчиво поглаживает большим пальцем губы, как делает всегда, когда размышления затягивают ее глубоко в лабиринты философских мыслей, выход из которых удается найти только следуя на легкий едва различимый тон смеха, путеводной нитью зовущий вернуться сюда, к нему, в этот их странный диалог. Джерри вновь озаряется светом улыбки, теперь уже загадочной: -Кто знает… - легко разведенные в неопределенном жесте руки, но глаза утверждают, что ответ есть. Это озорство,  эта лукавая шалость дает понять, что все менее прозаично, более оригинально и не без налета  пыльцы легкого сумасшествия в стиле Джерри Леман. - Может закончу начатое? Сделаю ярким примером авангардного искусства, -- самое забавное, что именно это она и собирается сделать, но Виктор, конечно, воспримет ее слова шуткой, даже мысли не допустив, что эта странная девочка-солнце бывает еще более сумасшедшей и экстравагантной в своих идеях, чем сегодня.

Ее слова находят отклик в темных глазах и Джерри ловит себя на мысли, что этот блеск скрытой улыбки, замешанной на сарказме и легком уколе затягивает ее в опасный омут желания смотреть в глубину зрачка еще и еще. Она переводит взгляд на вошедшего, смаргивает. Кто это? Водитель? Телохранитель? Два в одном? Еще один человек в футляре. Строгий, подтянутый, застегнутый на все пуговицы. Джерри вдруг думает, что этот не был бы так великодушен на месте Виктора и точно не стал бы вести философских бесед с ошпарившей его обслугой. И в момент, когда мысленный реверанс великодушию собеседника срывается с мыслительного веретена, Виктор обдает пришедшего сухим приказом. Джерри резко поворачивает голову, брови ее едва заметно дрогнут на переносице. “Вот как…” Это крайне странно. Великодушие по отношению к незнакомой, криворукой девчонке, испортившей дорогую вещь и холодный сухой лед приказа человека, с которым работаешь каждый день. Человека, ни в чем не провинившегося. “Сколько еще граней скрываете вы в себе мистер Виктор Гринч” - думает девушка, кусая губы в размышлении на столь занимательную тему. Она не замечает пустого, равнодушного взгляда подчиненного Виктора, а если бы и заметила, едва ли оказалась бы задетой. Высокомерие людей - вещь слишком глупая, чтобы принимать близко к сердцу. Отмахнувшись от визитера, как от рекламной паузы, пущенной в самый интересный момент, Джерри вдруг задает вопрос, который не должен был прозвучать: - Каким должно быть Рождество, чтобы вы получили от него искреннее удовольствие? - Она хотела спросить, любит ли его сотрудник свою работу так сильно, чтобы ожидать хозяина у кафе в сочельник. Или ему тоже нечего делать дома, как и нанимателю, но вместо этого ее занимает сам Виктор. И его нелюбовь к рождеству. До чего странная девушка. До чего хаотично смещаются ее приоритеты от одного к другому, как буйки в шторм.

Отредактировано Jerry Leman (23.08.2018 19:45:02)

+2

12

- Умею. – Лениво провожая вниманием подтянутую мужскую фигурку как плохого пажа; в блеске арканящего взгляда угрюмое веселье. - У каждого человека в жизни обязательно есть момент, который является высшей точкой его существования. Очень часто ты не отдаешь себе в этом отчета, и лишь потом, оглядываясь назад, спохватываешься: вот ведь оно, то самое, ради чего я, должно быть, родился на свет. Но уж поздно, туда не вернешься и ничего не поправишь. – Он не хотел говорить о своем сыне вслух и открыто как о том самом подарке, который сделал его счастливым, и бесценность которого он по-настоящему оценил намного позже. Не хотел скрываться, не хотел слишком хорошо врать, но умел умолчать. В профессиональной политической риторике это называлось "отвечать рядом" – отвечать формально по теме, но так, что к самому вопросу это не имеет никакого отношения. Просто потому что, наверно, этой истории было самое место в тишине его памяти, очень изменчивой и переборчивой, по-дружески подставлявшей солнцу внимания лишь доброе и славное. Так жизнь его представлялась при беглом взгляде назад чередой успехов и побед тщеславия. В личные каньоны между ними Виктор предпочитал не заглядывать. Когда-то в юности ему казалось, что там таятся монстры. Сейчас они словно заросли и оставались безводными трещинами в плодородной почве его Эльдорадо. Вежливо пялиться в них его заставляло лишь пронзительное чувство вины – нечастый гость в этом разгульном уголке вселенной. Если разбираться, он всегда причинял страдание тем, кто его окружал. При всех его попытках казаться честным, терпеливым, справедливым и разумным. Как же живут те, кто даже не пытается?
Мужчина быстро отвел взгляд на чашку, прежде чем мысли его снова заполонил образ сына – сначала в его лучшие дни, чтобы с каждым мгновением утрачивать свет и краски, раз за разом проходя путь от ангельски красивого мальчика до дерзкого, разболтанного и до невинности уверенного в повсеместном «можно». Иной раз подбирает фразочку по слогам, а иной - что в голове то и на языке. Сначала иметь детей – это просыпаться оттого, что на тебе рисуют фломастером; - это только допив кофе, обнаружить на дне чашке пластилин; - это лего в твоем ботинке. Позже иметь детей – это осознание, что вместо воспитания ты скинул его на тьюторов. А ведь именно воспитание – это то, чем ты должен рассчитаться за этот подарок. За это счастье.
- Мой самый ценный подарок тоже налагает на меня определенные обязательства. Но иногда они бывают приятными. - В хаосе собственной жизни иногда возникали провалы, и нужен был стимул, чтобы реальность не растекалась в уродство; важен был дом, соблюдение банальных ежедневных ритуалов. Безукоризненные сорочки и оксфорды, кофе, вид на город, завтрак (единственное, что отлично научился готовить, когда в жизни появилось отцовство) и целая прорва того, что касалось работы.
- А от кого или отчего зависишь ты? - Главное – не упускать инициативу. Шахматная рокировка временной уступчивости, когда прячешь свои тайны за уютной телесной солидности и крепости собственного костяка, но норовишь заглянуть в чужую. Так себе любил чужие правила, все норовил диктовать свои. Учиться смирять характер было поздновато. - Или на этот вопрос тоже очень хорошо промолчишь? Начинаю чувствовать себя как на интервью. – Или как в игре кригшпиль шахматами, где каждый игрок видит лишь свои фигуры, а фигуры противника не видит. Оставалось только смотреть и слушать. А правильно слушать — это своего рода искусство. Надо вообразить, будто ты — пустая склянка, прозрачный сосуд, сообщающийся с собеседником при помощи невидимой трубки. Пусть содержимое из визави по капельке перетечёт в тебя, чтобы ты наполнился жидкостью того же цвета, состава и градуса. Чтобы ты на время перестал быть собой и стал им. И тогда человек станет тебе понятен по всей своей сути, и ты заранее будешь знать, что он скажет и что сделает. Джерри хотелось слушать. Джерри хотелось познать. Но его не отпускало ощущение, что она постоянно лавировала где-то между, ускользала от его алчного желания узнать о ней больше. Пряталась за шутками об авангарде и снова выглядывала вовне. Виктор не любил авангард и современное искусство в частности, оно изрядно поистрепалось, оставив из любопытного только тех, кто ходит на это смотреть. Искусство, он верил, должно либо закреплять красоту свей эпохи, либо бороться, воодушевлять, нести идею и смотреть в будущее. Изгвазданная рубашка несла идею... Синдрома случайной встречи? Последнее время его больше пленяли фотографии, эти плевки в вечность или как там их назвала одна некая русская актриса. Живописные полотна величайших мастеров можно боготворить, растворяясь в бессмертной манерности гениев; здесь же всё до иронии просто – застывшая анафаза мёртвого кадра и живой реакции на то, как безупречно оно прекрасно.
- В приятной незаурядной компании. - Странность, когда люди вокруг проходят через руки и глаза – сквозь, как прозрачный и призрачный поток, в котором за душу ничто тебя не цепляет. Тогда по-настоящему стопоришься на полпути, когда замечаешь не только форменное эстетическое удовольствие, но и содержательное. И его-то желаешь выкусить из-под шкуры, примеряясь к девушке на каком-то своем тонком уровне бытия. Эта старая охотничья чуйка никогда не подводила. И нет резона поддаваться рефлексии, потому что наизусть знаешь себя и тот самый важный пункт в колонке под именем этой рыжей девчонки – «она не оставляет меня равнодушным». И этот джокер, который бьет четыре туза.
- Быть может поэтому теперь мне не хочется торопиться и отсюда. - Отчего нужно всегда смотреть так насмешливо, чтобы укрыть в норах зрачков беглую нежность усталой капитуляции? - Сколько стоит мой кофе? - Он снова коротко улыбается этой своей улыбкой глубоководной мурены. Одним глотком допивает кофе. Полез в карман пальто в поисках курева. Сигаретку достает, портсигаром клацает. Не был уверен дозволено тут курить или нет, поэтому разминал в пальцах фильтр, хотя обычно не имел такой привычки. - Через сколько закрывается ваша кофейня? - Он демонстративно смотрит на часы после. Но не для того, чтобы поторопить, а для того, чтобы подчеркнуть, время не раннее. - Сегодня такси дороже. Я подвезу тебя. - И он даже не спрашивает разрешения, обходится без неуверенных "ты не против?" или "может быть я могу?". Он может, хочет и сделает. И не примет отказа.

+2

13

Журналист или политик?- гадает Джерри, пока ловкие мячики слов прыгают туда-сюда в устах опытного жонглёра. - Политик или журналист?

Кем бы не оказался ошпаренный ею визитёр, он был темной лошадкой не по причине неясности профессии и неполноты имени. Оставляя после каждой фразы томное послевкусие недоговоренности, вкладывая в паузы целые абзацы молчания и отары невысказанных намеков, он спрашивал меньше, чем любопытная официантка, но получал раза в три большое ответов. Возможно, именно эта мысль заставила Джерри наигранно-вопросительно изогнуть левую бровь, намекая, что если он и вправе ощущать себя на интервью, то скорее в роли журналиста, чем героя.

Виктора легко представить лицом с обложки. Пристальный взгляд, обдающий рентгеновским облучением даже просто с фотографии, сильнейшая доминанта властного величия человека, привыкшего получать желаемое. Даже если это просто кофе. Даже если с первой попытки что-то пошло не так. Сдержанный заголовок, точным апперкотом до мыслительного нокаута. “Не хотела бы я быть вашим подчиненным, мистер Рождественский сюрприз”. Можно довольно закономерно предположить, что все сотрудники, на какой ниве бы не приходилось им трудиться, давно уже привыкли, что их внешний Диор и Карден с покладой из тонкой кольчуги ежовых рукавиц и незаживающими синяками под карающими шипами приказов.

Человек, который нацелен на результат. Все эти размышления о предназначении и цели рождения для неамбициозной официантки, ничего не понимавшей ни в философии, ни в психологии, кажутся глиняным великаном на ногах-макаронах. И вот этот Колосс  степенно ступает по вязкой жиже реальности, с каждым шагом все сильнее пошатывается. Джерри молчит и не спорит, хоть могла бы легко утверждать, что знает все о смысле жизни. Своей ли, Виктора, любого другого человека. Ей хочется наклониться к мужчине через стол, так близко, чтоб под натиском сетей прямого контакта глаз нельзя было уйти от ответа и спросить: “Вы счастливы?”. Но вопрос этот кажется наивным и детским, почти смешным, когда ставишь его в один ряд с именем человека, не знающего, чем заняться дома в Рождество. Допустимо ли назвать такого человека счастливым,  в самом деле умеющим распознать счастье в деталях и, ещё важнее, живущим только по законам такой вот чувственной морали?

-Как и все мы, я завишу от сделанного выбора, - можно ли обвинить ее в использовании приемов обтекаемого скрытого смысла, что так любит призвать на свою службу Гринч? - И раз уж это мой выбор, то он меня не тяготит.
- Она многое уже пробовала в этом большом муравейнике чужих друг другу безликих жителей многоквартирных ячеек-сот. Достаточно, чтобы понять: было бы ошибкой выбрать путь медсестры, учителя, экономиста и журналиста. Даже историка и культуролога. Все это может оказаться неподходящим и будет горько за потраченное время. Счастье же всем к лицу и никто на смертном одре не жалеет, что было счастлив.

Отчего-то даже немного обидно, что о лучшем подарке в жизни Виктора так и не удалось узнать. Что радует людей его уровня? Тех, у которых есть все? Джерри всегда считала, что пресыщенным людям труднее всего угодить с формой проявления  симпатии. Виктор не казался исключением. Какой подарок мог бы размежить в скупой улыбке эту плотную линию губ, будто настойчивый неугомонный язык претендующей на внимание любовницы? Что должно лежать в перевязанной лаконичной коричневой лентой коробке, чтобы маслянистый бурбон взгляда растерзало побегами теплой признательности и удивлённого довольства. И возможно ли это. Есть ли шанс хоть однажды поколебать эту фундаментальную стойкость выдержки? Этот вопрос занимает любительницу эмпирики Леман настолько сильно, что ей приходит на ум сразу несколько вариантов испытания выдержки крепкого орешка. Там, где кофе не справился при всей своей горячности, справится ли хлесткий удар, признание в любви, в скорой кончине? Что могло бы хоть на мгновение выбить почву из под ног привыкшего владеть ситуацией любителя муската? Вот перегнись она через стол и поцелуи его, неожиданно, спонтанно-настойчиво, это бы сработало? Но жажда открытий и экспериментов в юной почитательнице Архимеда и Ньютона не так велика, чтобы целовать незнакомых мужчин в разы старше ее самой только лишь с тем, чтобы подтвердить или опровергнуть выдвинутую гипотезу. Даже если очень интересно. Даже если после такой отчаянной выходки (побило бы все сегодняшние рекорды), ее можно будет безоговорочно признать “ незаурядной компанией”, только в таком контексте это вряд ли станет комплиментом. Заторопится ли он после таких научных изысканий домой? Вопрос интересный, но апробации не подлежит. - В таком случае, устроить себе счастливое рождество вам совершенно несложно, - парирует Джерри, чтобы отвлечься от своих мыслей и не потерять ход беседы. Но в голову лезут образы химика, который шарахнулся от юной студентки, будто от чумной, едва она непрозрачно намекнула на химический интерес не к предмету, а к носителю. Бедняга боялся директора и потерять работу. Чего боялся этот человек, чьи пальцы надрывно медленно прессовали фильтр сигареты? И как оторвать взгляд от завораживающих методичных движений? Отчего такой простой жест в свете недавних мыслей приобретает оттенок интимности? Джерри недовольно морщит нос, укоряя себя в том, что думает о глупостях.

-Кафе закрывается в 10, я ухожу примерно с полчаса после этого, - начинает девушка, когда до затуманенного мыслями сознания доходит окончание фразы, бывшей то ли предложением, то ли приказом. Звучало точно как последнее. Рыжие дороги бровей взлетают вверх, как шапочки выпустившихся бакалавров: -Вы всегда задаете вопросы с приказным подтекстом? - однако в озорном блеске серого лукавства нет ни возмущения, ни обиды, только ирония и сдерживаемый смех, психом бьющийся в радужку, будто это мягкие стены палаты-изолятора. - Столь щедрым жестом доброй воли вы рискуете встретить рождество в салоне автомобиля. Если очень повезет, то на обратном пути в компании этого вашего педантичного водителя, в худшем - со мной ещё по дороге туда. Я еду в область. -  Конечно, он прав: такси до дома родителей в такой вечер и такой час обойдется по стоимости, как аренда чугунного моста или частного вертолета. С другой стороны, рождество бывает всего раз в году и Джерри точно решила, что проведет его дома, пусть даже не успеет к полуночи, но утром проснется уже в своей детской спальне с лавандовым пологом над кроватью. - А кофе - легкий кивок на пустую кружку,- за счет заведения, учитывая доставленные неудобства и моральный ущерб. - Ее смех тихий и уютный, словно вязаный бабушкин плед, такой же простой, невычурный и поразительно домашний, прерывается голосом подошедшей Эрики, хмурой, как отец-коп, чья четырнадцатилетняя дочка только что сообщила, что беременна от государственного обвинителя.

-Тебе там Дэн звонит. Третий раз. А мне надо отойти,
- не дождавшись ответа, обычно не слишком расторопная в вопросах уборки столиков девушка забирает чашку и молча уходит, напоследок поджарив взглядом плечо засидевшейся в бездельи подруги.

-Прошу простить, дела, - Джерри разводит руками, извиняясь шутливо и легко, но отчего-то ощущает, что уходить совершенно не хочется. Странный их диалог занимает сознание Леман и когда она поднимается, уточняя: - Повторить вам кофе? Тот что внутрь, - маленькая ремарка,призванная вернуть шутливость тона? Или завуалированный вопрос: будете ждать еще сорок минут до конца моей смены?  В пальцах недопитая кружка кофе, в глазах невысказанный вопрос. Приличные девушки не соглашаются на столь двусмысленные предложения. Приличные девушки оскорбляются даже только самим фактом допущения их согласия. Свободные девушки не любят приказов и когда решают за них. Гордые - со всем справляются сами. А счастливые… им плевать на морализованное “можно-нельзя”, стандартизированное “хорошо/плохо”  и горделивое “я сама”. Счастливые девушки делают то, что им хочется и приятно. А ей, Джерри, хочется еще пару минут наблюдать, как твердый натиск подушечек пальцев мнет податливую бумагу, как отсвет выпущенного озорного огня ляжет свето-тенью на резкие черты, как примнется волевой линией губ податливый край сигареты и довольство осядет удовлетворением в зрачке. Как белесый ореол тумана порционным выдохом игриво прикроет часть лица загадочной вуалью…

Слегка тряхнув головой отогнать ни с чего взорвавшуюся сочным образом фантазию. Беспардонно-нагло подавшись вперед, Джерри наклоняется, чтобы без спроса вызволить табачную страдалицу из мучителей-пальцев и ответить-таки на заданный еще в начале беседы вопрос: - Когда я ловлю себя на мысли, что мне нечем заняться дома, то сразу ищу новый дом, где мне точно найдется занятие,- заправив за миниатюрное ухо аннексированную виновницу трети раковых заболеваний легких, девушка с усмешкой кивает в сторону барной стойки, где скромно красуется не слишком приметная табличка “no smoking”. - Мне пора, впереди еще сорок минут работы. Сделаете ставку, сколько клиентов я успею полить за это время? - Это предложение все-таки дождаться или очередная ребяческая шутка? Впрочем, ставки остались не приняты, ибо Эрика многозначительно подняла над головой телефон и Джерри пришлось сдаться настойчивости жаждавшего ее общения Дэна.

Отредактировано Jerry Leman (25.08.2018 00:49:18)

+2

14

Приказной подтекст? Скорее, игра любезная (привычная?) его сердцу, в которой он щепетильно заботится только о козырных для него правилах. Это как бесцеремонной грубостью потянуть за волосы к себе, давая сказать скороговоркой, что хотела и, вдыхая чужое сопротивление со рта с наслаждением взрезать между губами языком, сцеживая со слюной томливые брызги яда.
- Почти.
Иногда, когда он лукавит, то слегка сжимает руку и задумчиво прикладывает костяшку указательного к губам, словно хочет удержать себя от того, чтобы покусывать собеседника. Всегда думал, что его почти невозможно прочитать. Что заместитель мэра города Виктор Андервуд не идет с сурдопереводом, но иногда может оказать милость дать его сочинить самостоятельно. И это сродни великой оказанной чести тем, кому не позволено проронить хоть слово, или тем, кто знают тайны, которые им положено вкусить из его рук и хранить под языком, периодически пробуя на вкус, чтобы не забыть. Когда-нибудь его люди-тайники перельются из себя через край, выплеснутся в красное и далёкое море, оно будет тёплым, как кровь, но таким же непостижимым, как флорентийское небо.
- Любой из этих вариантов лучше того, который светил мне еще час назад. Как минимум оригинальнее. - Людям обычно трудно привыкать друг к другу, притираться в общении со всеми этими навязанными социумом формальностями. А потому если начать со свиданий, прелюдии затягиваются и обретают сношающий сознание потенциал ядерного оружия, выматывают нервы до глубинного экстаза от мелких прикосновений. Анализируя это, Виктор порой позволял себе идти на поводу у своих случайных, спонтанных импульсов. В конце концов, когда им еще случаться, если не под Рождество?
Он успевает заметить еще одну приближающую к ним фигуру раньше, чем пасмурная официантка попытается напомнить им о реальном мире за границах их уединенного гармоничного микромира за столиком, где, казалось, говорить можно было до утра, до первых рассветных лучей. Он молча смотрит на тщедушную девушку, на чьем лице все тяготы сегодняшней смены. Взгляд мужчины не выражал ни похвалы, ни радости, ни презрения, исключая даже замаскированную язвительность под маской пристального взгляда. Статика лица и вежливое молчание на упоминание Дэна, которому неимется настолько, что он названивает вот уже в третий раз, бедолага. Виктор слегка мотает головой в отрицательном жесте, отказываясь от еще одной порции кофе для себя, и улыбается на мимолетно проскочившую шутку. Какая же она легкая, какая глубокая в своей философии и при этом очаровывающая шалым лукавством чертовки, точно знающей о своей неотразимости.
А потом она вытягивает у него сигарету с этим непередаваемым выражением лица и залихватски прячет за ухом. Виктор прикован к зрелищу и все что может, это опереться лопатками в мякоть спинки стула, отяжелевшую и примятую в сумрачном теплом воздухе. Сейчас глаза его забрало колотым льдом, неровным, бугристым, как в канале черная вода; точно смотрит сквозь озорную морозную вязь на окне из тепла собственного сознания на пеструю карнавальную улицу, в знакомое чужое лицо шалуньи и плутовки. И ничего кроме этого выразительного вида, потому что… ну что тут скажешь? И нужно ли еще что-то говорить?
Он лезет в карман за портмоне, думает, что кроме карт навряд ли найдет там хоть сколько-нибудь налички (он даже не помнит, когда последний раз хоть что-то покупал за живые банкноты, а не переводом или глухим «шшшх» карты), но там лежит единственная купюра в сотню долларов, ее и оставляет на столе.
- Это за эспрессо для «этого моего педантичного водителя». С собой. - Поднимается, отодвигает стул, отходит от стола, помогает подняться Джерри, аккуратно выдвигая стул из-за стола, одновременно с тем, как девушка решает из-за стола подняться. Он сует руки в карманы, плавной походкой провожает ее к стойке, чувствуя на себе пару провожающих взглядов, обычно обязательно сопровождающих всякого, кто передвигается в зале, где большинство статичны. А дальше… он просто дождется своего эспрессо, украдкой наблюдая за её руками, колдующими у кофемашины. - Буду надеяться на свою исключительность в подобном происшествии.
Улица встретила его привычными видами серых фасадов, холодком подступающей ночи и сигналами проезжающих мимо автомобилей. Улица была недовольна, улица злилась из-за редких прохожих и непрекращающихся мелких моросящих капель, но Виктор все равно глубоко вдыхает влажный запах зимы - на самом деле, это все прохладный нью-йоркский воздух, пропахший смогом и суетой. Андервуд останавливается рядом с крылечком кофейни, достает свою заветную сигарету, испытывает чувство, сравнимое с жаждой, когда еще некоторое время задумчиво крутит между пальцами хрустящий ватный фильтр. Он много лет курит и знает, как сигарета даже в большей степени, чем ее содержимое успокаивает нервы и прекрасно дополняет бренди. Виктор прихватывает фильтр губами, прикусывает зубами в жесте, который не значит ровным счетом ничего. Пальцы откидывают звонкую металлическую крышку, выдавливают бугор фирменной зажигалки и вышибают искру. Оранжевая вспышка заметалась отражением костра в зрачках. Затянулся и выдохнул вверх и в сторону дым. Горьковатый дымок табака приятно вплетался в то что осталось от аромата мужского парфюма, а огонек тлеющей сигареты перемигивался с бледными язычками огней на улице. Он сам себе распахивает дверь на заднее сидение авто и опускается внутрь с тем облегчением, которое испытывает гонщик, решительно сошедший с трассы и предпринимающий поход пешком до дома, куда привык приезжать. Безэмоционально передал эспрессо Олли и смотрел в окно, там хмельные гуляки перебирали ногами до дома. Он подумал, что есть что-то в том, чтобы оставить автомобиль и бессмысленно нашагивать километры, возвращаясь домой в утреннем мареве пробуждающегося мегаполиса в почти интимной уединенности с прилипчивым туманом, мусоровозами и дворниками, а еще стайками диких собак, кружащими вокруг переполненных за ночь жбанов у задних дверей респектабельных кабаков. Раньше часто на вопрос «почему?» отвечал себе банальное «захотел быть оригинальным», а теперь с уютным удовольствием мечтал о подобном возвращении к себе, с долгими прогулками, перекурами на мостиках для самоубийц и чередой размышлений под играми бесстыдной фантазии. Это уже кризис среднего возраста или еще нет?
Пока на переднем сидении англичанин молча хлебает кофе, Виктор предупреждает, что в четверть одиннадцатого выйдет рыжая мисс, которую нужно пригласить к нему на заднее сидение и отвезти туда, куда она скажет. В этот момент голос вмиг становится хриплым, слегка севшим, от холодного воздуха или табачного дыма. Он устало проводит ладонью по шее, сжимает её пальцами, поднимает голову, снова бросается к сигарете и докуривает ее в приоткрытое окно.
«Full moon and empty arms
The moon is there for us to share
But where are you?»*

- мелодично мурлычет Синатра из радиоприемника, как будто все вокруг лишь декорации черно-белой мелодрамы. И под все эти никчемные по сути думы, переливы случайной музыки и привкус табака, приближение к совместной поездке делается почти сладострастной пыткой, когда очарованию долгожданной цели приходится отступать под натиском наслаждения изматывающим процессом его достижения. Виктор потянулся, вновь разминая затёкшую шею  и с досадливым неудовольствием посмотрел на часы. Стрелка сдохла где-то между «ещё не скоро» и «терпение – добродетель». И всё же прохладно. Он прикрыл окно и запахнул пальто; ничего вычурного по фасону, просто чёрный кашемир. В какой-то момент он прислонился виском к стеклу. Оно прохладное, но не дрожит и не упирается в кожу болезненно.И волной облегчение по взбудораженным нервам, когда можно, наконец, вплавиться телом в мягкость сидения, отпуская рассудок отдрейфовать в дальние дали. В такой тихой мутной дреме на несколько минут обычно ничего не снится, такой сон быстро наваливается, заволакивая уставшее сознание, но и отпускает от себя легко.

* Frank Sinatra - Full Moon And Empty Arms

+1

15

Лишившись достойного занятия (если бессердечные пытки ни в чем не повинной сигареты можно именовать столь патетично), пальцы его, казавшиеся почти смуглыми на фоне бесконечно белой, зимней кожи узкой девичьей ладони, прошли  дальше по неопознанному (или наоборот?) маршруту удержания внимания. Привязанный бодливой козой взгляд юркнул следом, тронул равнодушием элитарный покрой хранителя пластика и ценных набитыми на них картинками бумаг, вернулся к пальцам, выудившим из пасти сонного кожаного питомца аккуратную, без заломов купюру. “Интересно, как часто, мистер Гринч, вам достается такой дорогой кофе?” Своенравная улыбка-насмешница растягивает уголки губ, Джерри не удается ее сдержать. Да и стоит ли? Кто бы мог подумать, что за порчу имущества ей еще и приплатят? В первое мгновение, она даже помышляла отсчитать дорогому клиенту сдачу. Выглядела его щедрость, оплатой услуг гейши. Тут вам и почти чайная церемония, и занимательная беседа, и даже предложение не сдерживать себя в узких рамках тесных одежд. Задумавшись, девушка даже собрала губы в сморщенную на солнце ягоду брусники. Столь же густо продернутую прожилками, но степень кислоты по внешним данным казалась неразличима. Что-то решив, Джерри не стала забирать купюру со стола, только кивнула. И то не слишком понятно, была ли отрывистость жеста скупой благодарностью за услужливую обходительность, достойную дамы на свидании, а не провинившейся официантки, или принятием оплаты испорченного кофе по тарифам ресторана, где обслуживают клиентов с фамилией, насчитывающей не менее 12 поколений великих предков. “А иным вот не нужно роты звучных прадедов за плечами, чтобы излучать величие каждым своим вдохом”, - она ощущает спиной внимательный взгляд холодного оникса, взявшегося коркой ещё в конце беседы. Шум машины, старательно извергающей из себя эспрессо, сплетается с настойчивой чечеткой неумелого танцора-вибровызова. Дэн. Джерри уже знает, что услышит много приятностей за какой по счету… седьмой(?) пропущенный, но не кидается навстречу безрадостной перспективе получить выволочку. Сначала она сделает кофе Виктору, проводит до выхода натянутую горделивость осанки, продышит чеканку шага, в такт, будто считаешь па в танце. И только потом ответит боссу. Кафе не горит, пара лишних вызовов не сделают ее жизнь ни лучше, ни хуже.

-Передайте вашему педантичному водителю, что кофе горячий. Если пить на ходу и второпях, можно пролить и ошпариться, - в наигранно-услужливом участии смешинки, в глазах бесята. Отчего-то Джерри кажется, что водитель не отнесся бы так спокойно к порче костюма, как его великодушный в честь праздника хозяин. Она не предлагает сдачи, он не намекает на такую необходимость.

Протянутый стакан прикрыт пластиковой крышкой и заботливо обернут новогодней картонкой с зеленью морды пакостливо улыбающегося Гринча. Бог знает, зачем  на маленькие стаканчики доставили именно этот принт. Венти щеголяет Сантой, гранде - Рудольфом, а толл вот Гринчем. Никаких намеков, чистое совпадение. Из тех, что лучше любого спланированного. - Счастливого Рождества, сэр. - Звучит как “прощайте”, и только не тронутый ледоколом взгляд подсказывает юной веселушке, что этот мужчина всегда получает желаемое. Даже если дело касается простой прихоти, алогичной и неподдающейся объяснению. Освободившаяся от груза напитка рука заправляет за ухо рыжую прядь, натыкается на сигарету, выуживает ее, недоуменно вертит перед глазами и, улыбнувшись невероятно провокационно добавляет игривое: - Конфисковано во избежание нарушения законодательства, - уходящую из тепла кафе спину греет задумчиво-ветреная улыбка, а динамик назидательно напоминает “the weather outside is frightful”,  но оставшаяся в кафейне рыжая шкода не согласна с Мартином в корне, хоть и подпевает себе под нос задорное “let it snow”, вдавливая клавишу быстрого набора, прижав к уху телефон и ловко курсируя между столиками туда, где на круглом панкейке темного дерева крыльями бабочки трепещет стодолларовая купюра.

Разговор выходит неприятным, как можно было догадаться, Дэн требует выйти на смену и завтра, потому что ему вдруг кажется логичным и крайне прибыльным, если “Черная кошка” будет одним из весьма малочисленных заведений открытых в Рождество.
-Чтобы это было прибыльно придется залить каток прямо на площади напротив. Ах, напротив же нет площади, - скептично протестует Джерри и разговор сводится к категорическому отказу: - Рождество я встречаю с семьей. - Конечно, до семьи еще надо добраться и при мысли о призрачном уже почти шансе вспоминается недавнее предложение Гринча. Даже интересно, он уехал, но обещал вернуться? Или так легко отказался от желаемого? Насколько желаемого? И в чем смысл этого его спонтанного предложения? Слишком много вопросов, особенно когда в дверь вторгается толпа из семерых шумных ребят, жаждущих всего и сразу. Эрика тактично отходит в сторону, мол, я свое отпахала, пока ты там шушукалась с дорогим гостем.  Стоит признать, она права, так что Джерри берется за любимое дело с привычным энтузиазмом и  веселостью. Она шутит с ожидающими кофе молодыми людьми, что-то легкое и бессмысленное, получает пару комплиментов, банальных, хоть и приятных, но совершенно пустотелых. И на фоне этой вот игры слов, по своей форме и содержанию так сильно уступающих недавней беседе, мысленно проигрывает в голове двуликие фразы ушедшего мужчины. Загадочного, как черная дыра. С такими же засасывающими глазами, демонская ловушка для юных и неопытных душ.

Она думает о Гринче и после закрытия, даже больше, чем с отвлекающим фактором приходящих и уходящих клиентов.  Третья попытка закрыть кассу и свести баланс заканчивается крахом.  Откуда-то  всплывает излишек, Эрика разводит руками. Это только кажется, что плоха лишь недостача. Обе крайности нехороши. За них не погладит по голове Дэн и точно не похвалят проверки. В глазах рябит от столбика цифр, перепроверка  не дает никаких результатов, пока глаз не стопорится на цифре 100. Джерри заметила бы сразу, но из этой суммы вычли стоимость вылитого на Гринча кофе, заказанного им второй раз и даже того, что Джерри сделала себе, хотя напитки сотрудников не оплачиваются.

-Откуда я знала, что ты его угощаешь! - капризно закатила глаза напарница, хотя Джерри прекрасно понимала, что это было ее “уроком” за слишком большой перерыв в рабочую смену. Часы свели руки-стрелы на цифре одиннадцать, а шансы попасть домой до полуночи к нулю. Джерри вздохнула, сварила три больших порции кофе, упаковав в подставку навынос. Аккуратно уложила в пакет несколько любимых фисташковых эклеров, кусочек черничного пая и пару выплетенных в форме ели миндальных безе. Эрика вышла первой, Джерри всерьез опасалась, что мстительная девушка еще и закроет кафе с ошибками, которые потом расхлебывать Леман.  Ровно одиннадцать щелкнули часы. Сдавленный писк заработавшей сигнализации, щелчок замка. И тяжелый вздох. Рождество будет либо в такси, либо в квартирке в одиночестве. Может, стоило принять приглашение Гринча?

Как раз в момент тягостных дум ее и одернул слишком правильный британский акцент.
“Педант-водитель!” - Джерри даже улыбнулась, гадая, прислал ли Виктор своего служащего, после того как тот доставил хозяина домой или…

- А я могу отказаться? - шутливо уточняет она на сообщение, что велено проводить и отвезти. В глазах упакованного в условности и должностные обязанности британца читается замешательство. Джерри смеется. Она не спрашивает, где сам Виктор, только пожимает плечами и идет за сопровождающим: - Вы готовы встретить божье рождение  в компании божьей кары? - Но ее шутка не трогает ни глаз, ни губ мужчины. Джерри с тоской вспоминает реакцию его хозяина, пусть не очевидную, но наличествующую и с тоской думает, что впереди весьма скучная поездка к дому. С простым таксистом было бы куда веселее - все они редкие болтуны, будто молчаливость расценивают профнепригодностью. Перед ней раскрывается задняя дверь дорогого автомобиля и Джерри думает, что за сегодня могла бы уже привыкнуть к такому обращению. Даже забавно. Взгляд ее натыкается на спящего мужчину, брови изгибаются в вопросе, губы - в улыбке. Возможно, эта поездка не будет такой уж скучной. Скорее совершенно нескучной. Джерри садится в сдержанное тепло салона, дорогого, но не вычурного.

-Рождественский ужин, сэр. - насмешливо сообщает она, предусмотрительно отодвигая  стаканы с кофе от подальше от Виктора и его дорогого пальто. - Черный, с мускатом. К применению внутрь. - Она не спрашивает, почему он здесь, зачем ждал и что все это значит. Какая разница? Рождество в машине, в компании Гринча? С кофе и фисташковым лакомством? Даже если это очень опасная темная лошадка? Почему нет? Так она рождение Христа еще не отмечала. - Раз уж мы будем праздновать в машине и втроем… - Один из стаканов протягивается Виктору, второй сдержанному, манекену-водителю. - То вам придется разделить со мной хотя бы десерт. Какое Рождество без сладостей? - она звучит совсем по-детски. Слишком искренне-воодушевленно для человека, который опоздал домой к празднику, провел последние тридцать минут в омуте скучных столбцов цен и теперь встретит главную ночь в году в компании странного мужчины, чьи мотивы ей непонятны и его еще более странного водителя, пугающего своим отстраненным равнодушием и пустотой. Что-то вспомнив, опытным шарлотаном-фокусником, девушка выуживает на слабый подсвет от фонаря сигарету: - Я вам задолжала, кстати, ваша сдача и чек в пакете со сладостями.

+1

16

Дело было в том, что Оливер никогда не считал себя остроумным и при встречах с веселыми и находчивыми людьми (уж тем более девушками) вместо того, чтобы попытаться отшутиться в ответ, что в его случае получится неудачно, предпочитал вместо этого просто промолчать. Его сакральное молчание как минимум избавляло его от возможности показаться глупым или нелепым. Вместо этих чужих ярлыков, он предпочитал заранее сам на себя повесить ярлык угрюмого молчуна.
Он провожает к машине, всё так же вежливо открывает ей дверь в салон, а потом - закрывает, как только юная леди устраивается на пассажирском сидении. Впрочем, Оливер не считает ее столь юной, он сам кажется лишь на пару-тройку лет постарше ее. Водитель обходит машину спереди, проводит кончиками пальцев по черному, блестящему капоту. Он садится за руль, быстро, рывком подбирая полы плаща и закрывает за собой дверь. В машине всё чисто до невозможности, словно она только из салона, но водитель и его работодатель быстро сошлись во мнении, что именно так и должен выглядеть изнутри служебный автомобиль. В машине нет ничего, что принадлежало бы ему, что бросалось бы в глаза. Нет пресловутых ёлочек или дешевых накладок с ароматической жидкостью на решетке кондиционера. На брелке с ключами только фирменный брелок, никаких эмблем или символических безделушек. Тут же никаких брошюр, карт, фантиков, жвачки. Только бардачок, где документы на машину, заламинированный пропуск на служебную стоянку и диски с музыкой. Ранние сонаты Шопена, оперы Верди, все хиты Тома Уэйтса.
- По какому адресу вас доставить, мисс? - И после ответа, Олли одобрительно кивнет. Снимет ручку передачи со значка "P" на значок "D" и тронет машину с места. И пёстрый центр вечно не спящего Нью-Йорка, не уступающего в безалаберности даже Вегасу, медленно меняется, утекает, оставаясь где-то позади вместе с пёстрыми вывесками, магазинами и ресторанами. Поток людей и машин крайне редок и меняется: то меньше, то еще меньше. Кто-то едет с работы, кто-то на работу, спешат люди на свидания, к семье, к омеле, к собакам и кошкам; мимо проносится скорая, сверкая россыпью проблесковых маячков на всю округу. Авто съезжает на набережную. Здесь часто бывают пробки, но не в это время, по двести пятнадцатой въезжает в соседний район. По левое крыло тянется береговая линия - тёмная, без конца и края. Ярко-желтые будки спасателей, изрыхлённый босыми ногами, песок и пустота почерневшего побережья. Потом, поворот на третью улицу и дальше на ***- стрит.
Виктор проснулся почти сразу, когда почувствовал чужое присутствие рядом и открыл глаза. Темные очертания машины с небольшой подсветкой отдельных элементов на приборной панели его давно не пугают, он всегда помнит, где он и с кем. Окно немного опущено, впуская времена года и тихий шепоток ветра. В расслабленных пальцах давно погасший телефон. Дыхание замедленное, словно ленивое; в ночных полутенях политик словно осунулся, побледнел, но в хитрых, цепких глазах плавленый воск ласкового довольства.
- Я рад, что ты приняла мое предложение. – Он спрятал в карман телефон и забрал у нее из рук пакет, чтобы от искреннего любопытства заглянуть внутрь. Виктор равнодушен к сладкому, но все равно визуально находит десерты эстетически-аппетитными, если такой термин в принципе применим к сдобе. – Я думал, этот Сочельник уже не станет еще более нетривиальным, но только что планка повысилась. И мне это нравится. – А еще ему нравилось следить за новой знакомой. Она была самодостаточна, магнетически притягательна без всякий стараний на то. Как фламандское полотно. Она была хороша, полна света, цвета и красок. Своей кристальной чистотой, какой-то разумной внутренней непорочностью она удивительно не вписывалась в напряженный мир Андервуда, в черную гарь и алые всполохи инквизиторских кострищ, потных пыточных, в предательство духовных путей и тщеславие возведенное в абсолют, которые он считал чувственной мерой. И в тоже время Джерри славно гармонировала со всем этим экстатическим безобразием, как сошедший с гравюры ангел, мирно взирающий на то, что заставляет амбициозного трудоголика душевно метаться, а главное возбуждало и опустошало перекипевшие чувства.
- Говорят, сладкое любят люди, которые испытывают нехватку внимания и любви. – Которых по тем или иным причинам недолюбили родители или отчаянно не везет с личной жизнью. – Веришь в это? - в голосе, опохабленном усталой хрипотцой, табачной шершавостью нот, свойственных тем, кто провел ночь в работе с частыми перекурами, в голосе этом контрастное спокойствие. Он не знает и не загадывает во сколько попадет сегодня домой, но думает, что по прибытию наберёт горячую ванну, ляжет в неё и распарит грубую щетину, чтобы побрить щеки, и чтобы стащить с себя запах и наваждение Джерри-из-кофейни. Он не знает смоется ли с него этот запах и поволока или ему потребуется ни один день и нечто большее недвижимого разбухания в горячей воде, чтобы мысль волочиться за ней самым паскудным образом покинула его голову. Но стоит ли? А может..?
Машина плавно притормаживает на светофоре. Вокруг никого. Олли с приглушенным "спасибо" хлебает кофе. Виктор только что отправил в рот кусок фисташкового лакомства и теперь со всей безмятежной непосредственностью протянул ее навстречу Джерри.
- Попробуешь?
Как ребёнок. Как мальчишка.
Вот только кричащий о своей интимности жест, заманивающий навстречу вкусить эклер из его рук, выглядел отчаянно по-взрослому. А он смотрел на нее. Близко и пристально. Ближе был только сам эклер к ее губам. Виктор предоставлял Джерри элементарный выбор: приоткрыть рот и дотянуться до угощения, перехватить эклер самой или вовсе отказаться.
- Это вкусно. Тебе понравится.

Отредактировано Victor Underwood (27.08.2018 18:18:19)

+2

17

Уютным это авто можно было назвать с тем же правом, что и его хозяина понятным. Не было в сдержанной пустоте базовой комплектации никакой подсказки для жаждущего знаний, оголодавшего сознания. Пусть изначальный комплект и шел с роскошной пометкой “VIP”, но не становился от этого теплее и говорливее. Все в музейной чистоте салона молчало, будто поставлено на паузу в ожидании. Так смотрится машина на тест драйв, так готовят к ренте квартиры. Безличие деталей,даже бездетальность. Музыкальная пауза в густом букете дробных шестнадцатых, напряженное ожидание, манящее сочную кульминацию. Затянувшееся. Ни намека на личность Гринча. Кроме того факта, что лицо это важное, не бедное и не бедствующее. Ничего из того, что не было бы прочитано  ещё в первые секунды по кофейной гуще, бодрым течением завоевавшей площадь груди.

-Приятно знать,что ожидание не было скучным, - в темноте салона дразнящий блеск глаз только удваивает силу воздействия. Решение Гринча кажется наиболее логичным. Чем ещё заняться в ожидании девушки? Мечтами, конечно. В идеале о даме, так то если у вас с этой дамой уже увлекательное турне или,  даже простая, пока, интрига, зажатая меж прологом реальности и эпилогом тоски, на худой конец  животные до пошлости шашни. А если вы просто путешественник, погревший ладони у чужого очага, пригубивший из выскобленной чаши горячего нутряного жара и пошедший своей дорогой? Тогда в ожидании лучше всего спать. Спать хорошо в любой непонятной ситуации. Если не станет яснее, то посильнее точно.

Она хотела добавить не слишком честный укол хлестким “хорошо,что хоть в машине вам есть чем заняться в Сочельник”, но промолчала, глядя в слепой почти задумчивости на размытые расфокусом взгляда очертания пальцев, уверенным жестом собственника вскрывающие пакет. И столько было естественного,врожденного величия в единственном касании, что стало казаться будто не только пакет со сладостями и машина с водителем принадлежат здесь ему. Будто и сама она, Джерри, своим необдуманным, небрежно-опрометчивым согласием подмахнула незримый контракт бесправия и принадлежности, не читая, не ведая, что при соприкосновении с пальцами этот договор выжигает клейма, течет по лабиринтам вен и прорастает росянкой в альвеолах.

-Что нравится? Сладкое? - поддевает Джерри, ощущая спиной, как хрустит под неуклюжей шуткой тонкий лед черно-тихого океана его глаз. Предупреждение, сразу красной карточкой. Неверный набор букв. Слишком топорно, слишком нешуточно. В череде двусмысленностей этого вечера сладкий вопрос провисает нелопнувшей по невероятной случайности паутиной, прогнувшейся под каплями-репликами, добавляемыми по одной, аккуратно, будто игра в дженгу. И вот строение качнулось, опасливо,креном к пизанскому плагиату.
Легкое движение головой, чуть досадливое, едва различимое признание  - еще не туше, пока только переход в партер.

Парирует. Выпад, проход под корпус,но в этот раз мимо. Только еще одно движение, мол, не засчитано, промазал. Губы подгибаются подковой, ресницы встречают друг друга на полумере прищура. - Говорят, нельзя говорить с незнакомцами и опасно садиться в машину к мужчинам, о которых знаешь лишь имя, - Опасно ли? Зеленый коридор или ловушка? - Как видно, я не слишком суеверна. Или просто плохо воспитана вдобавок к невероятной  двигательно-словесной неуклюжести.

Полуанфас молчанием в полную ноту. Дымкой любопытства по сладости в пальцах, вдоль линии губ, чуть скрытой примятым в решительности оскверненной чистоты нетронутого искусства, неловкой рукой первогодки, неощутимый пунктир то и дело сбивающегося с прямой  траектории внимания. Пунктир - это дрожь страниц. Дрожь внутренняя, осевшая чернилами, увековеченная, не скрытая, безмолвная. Тем глубже, чем шире размах, тем насыщенней, чем толще линия. Первая зарубка над ущельем двух дуг, куда добрался зеленовато-соблазнительной нежностью тягуче-воздушного крема поверженный. Мелкий тремор. Медленней, держи строй. И снова осечка. Соскользнуло на пике у подъема, поблескивающего на столь не вовремя (или наоборот) глянувшем свете шпиона-фонаря влагой. И снова медленный вывод симметрии, слегка нарушенной, но более уверенным штрихом. Партизаном на пальцы и по касательной в яркий перелив огней на улице. Гирлянда. Традиционно выдержанные цвета. Дань обществу. Так принято.

Сколько в нем традиций? Сколько пренебрежения ими? Где в этой пропорции подлинное смекливо пропускает маски вперед? Живет ли он всегда одним лишь признанием верховенства личных желаний и целей? Всегда ли побеждает, наметив цель?
За окном темной громадой встает дубовая аллея. Взрытая буграми суставчатых корней земля, авторитет разросшихся ветвей, величие. Стоит, сморгнув, перевести взгляд и все - новый пейзаж. И твердь полудрагоценного камня седеет прожилками пытливости вызова. Подначивающее “рискнешь?”. Победа над многозначностью. Открытый, прямой вопрос. Или уже утверждение, снисходительно запрятанное в оболочку выбора?

Двумя пальцами Джерри отламывает небольшой кусочек эклера. Непростительное варварство жеста встречено возмущенным оплетением крема по пальцам, попыткой пленить, не поддаться. Ни взгляда на них, только в чужие зрачки-сверла: “Я вас не боюсь. Вы за меня не решаете”. Отвоеванный кусочек скрывается в едва приоткрытых вратах губ, оставив после себя лишь несколько крупиц памяти на розово-тенистых припухлостях, жадных до сладости, ловящих испачканные пальцы. По очереди, сначала большой,  потом указательный. Негой довольства,томного наслаждения в недвижном зрачке, дрожью ресниц. - Тем, кто не любит сладкое, просто в детстве запрещали слишком многое. Трудно наслаждаться запретным, не каждый рискнет, - еще кусочек отправляется в рот. - А к любви это никакого отношения не имеет. - И сразу, без паузы между философскими размышлениями и пустой банальностью жизни: - Конечно вкусно. Эти мои любимые, - улыбка, почти самодовольная, щедрый, голодный глоток кофе, вместо муската приправлен хитрецой: - Мой отец коп. Завтра буду знать о вас все, - блеф. Без сомнения, неклассическое такси привлечет внимание родных, но сытные подробности вечера не всплывут в емкости допросов. - Тогда и решу, что стану делать с рубашкой, когда та уже будет не на ваших плечах, - кольцевая композиция их беседы с вечными отсылками к более ранним абзацам. Игра слов и междусловий. Фехтование подтекстами. “Слишком юна!” - протестует разум. - “Не юнкеру тягаться с офицером”. Но азарт пьянит бравадой вседозволенности. Это просто поездка в машине. Одна поездка. Без продолжений и реплея. Маленькая шалость в коричной ночи Рождества. Веселость в напряженном многоточии. - Оставьте пару откупных оправданием за опоздание для тех, кто не дождался вас этой ночью, - кивок к сладостям. - Или вам они неожиданно пришлись по душе слишком сильно? - Почти физически поддевает взглядом, будто подцепив край натуры острым коготком. “Ваша многослойность граничит с излишней одетостью”,- повиснет молчанием. - “Что любите вы, кроме себя?”. К чему приходит человек, отжив экватор? О чем жалеет? О чем грезит вечерами,позволив обнять себя  упругой спинке привычного кресла?

Машина останавливается и знакомый пейзаж за окном тоскливо манит своей привычностью. Приехали. На приборной панели видно время. Две минуты до Рождества. Можно успеть по-ребячески добежать к дому. Можно. Или аккуратно поправить горчичный шарф, нащупать ручку дверцы, до щелчка, бросить беглый взгляд на фигуру случайного спутника и обдать его снопом бенгальских-чертей смешинок из глаз: - У меня смена в Новый Год. Если вдруг не будете знать, чем заняться дома. И наденьте нелюбимую рубашку- поймать губами остатки эклера, слишком мало выступающие от пальцев чтобы избежать встречи, и одним резким движением оказаться вне владений Гринча, на морозном декабрьском ветру с крупицами твердеющего дождя. - Счастливого Рождества, сэр.- Ровно полночь. Самое время явиться домой. Обоим. Вот и закончилось Рождественское приключение. Завтра будет новый день, и в нем не будет кафе, кофе, Дэна, Гринча. Только улыбка мамы, подначивания брата и лимонный пай ароматом до самых спален на втором этаже. На террасе открывается дверь, хмурый отец привычно-подозрительно оглядывает машину, ловит дочь в объятия и скрывает в проеме света уютом семейного тепла.

+2

18

Пауза – мистический остаток, не разложимое на части целое, неделимое, как нельзя разделить отчаяние, утешение, нежность. Паузы между встречами и между фразами. И эти паузы… Теперь они кажутся такими мягкими и обволакивающими в противовес тому редкому взаимному молчанию в кафе, которое могло навевать собой легкую прохладцу. Теперь в этой камерной обстановке они кажутся естественным продолжением самого разговора, когда можно общаться между собой безмолвно – глазами, дыханием, краткими движениями, как когда небольшое скольжение кадыка чуть вверх-чуть вниз отвечает плавному изгибу кистей тонких рук, заскользивших по обивке кресел. И все вокруг не восклицания и не вопросы, не порывы и не стремления, не лекции, не проповеди, но одно лишь настроение. Как будто легкие наполнены смесью тумана и дыма увлечения. Как будто прошлое и будущее сузилось до этого самого настоящего, до этой машины, заключив их в свои объятия и что-то нашептывая обоим на ухо. Теперь пальцы пахнут не только крепким кофе и декабрьской ночью: теперь в них достаточно нот, горечи и сладости, чтобы говорить друг с другом тепло и откровенно, вслух и беззвучно, и умещать в сказанное мысли или лишь намеки.
Все это только пространное лирическое описание, совсем не объяснение. Лишь попытка приблизить или поместить читающих и наблюдающих в ту точку координат, в которой проступают очертания мужчины и женщины, сидящих здесь друг рядом с другом.
- Люблю наслаждаться запретным. – Тем более если это относится к любви. И как хотелось бы в ту минуту раскрыть воображение Джерри как тяжелую книгу с золотым переплетом, с тонкими готическими буквами и элегантными литографическими и гравюрными иллюстрациями. Раскрыть и заглянуть, что там находится на полях, рядом с теми ее фразами, что остаются на виду. Но если Виктор что-то и понял за прошедшее время с их последней встречи, так это то, бывают моменты, когда лучше не знать того, чего так хочется. Что бывают моменты, когда незнание чего-то – самое лучшее. Что некоторые вещи стоит дорисовывать в своем собственном воображении, а не лезть с оголтелым любопытством, о котором потом можно пожалеть. Просто не сейчас и не в этот раз, потому что для всего свой черед и все должно происходить тогда, когда надо. И в этом спокойствие, мудрость и гармония.
- О, я даже не сомневаюсь. – Она обязательно узнает, стоит только захотеть. И могут быть почти не при чем вещественные доказательства в виде его рубашки. Он физически не может отвести взгляд, когда сахарная попка эклера описала свой последний якобы задумчивый финт в воздухе и канула в мягкие женские губы, отлавливать языком фисташковую каплю, ускользнувшую втихую из нежной сдобы на пальцы. Он замечает, что взгляд ее, отдающий улыбкой, под плавной метаморфозой сохраняет в себе теплоту и беззлобную иронию в ответ на его слова – они хорошо выдержаны, искренни, в меру обнажены, откровенны, но все же устойчиво хранят свои границы, не позволяя выразить что-то неприлично большее. В каждой черточке Джерри – дистанция. Хрупкая грань между «можно» и «уже нельзя». То, что не позволяют ее моральные убеждения, воспитание и благопристойность: кидаться в омут и опошлять мнение о себе.
- Был рад знакомству, Джерри. - Имя прокатывается по гортани терпким экзотическим звучанием, как пряный чуть жгучий привкус имбиря в горячем кофе. - Счастливого Рождества. - Истекают пара минут для обмена любезностями в этой обстановке, гаснут как окурок сигареты, оставляя за собой лишь тонкий дымок мгновений для того, чтобы открылась дверь, впуская вместе с собой приятную ночную прохладу зимы, а потом закрылась, с приглушенным стуком, венчая таким аккордом конец их встречи. Только этой встречи. К звуку ее шагов по дорожке добавляется как аккомпанемент заурчавший двигатель автомобиля и шорох шин. За окнами мелькнет свет фар и растворится в темноте, унося за собой этого странного мужчину. Мужчину, который отныне станет пальцем в ее ране и ладонью на ее сердце.
- Домой.
Он хочет туда, где сменит рубашку на домашний джемпер и легкие брюки, где будет ходить босым, бродить глазами по пустым углам дома и экрану телефона без следов входящих или пропущенных, пить подаренный кем-то виски. Он всегда предпочитал виски. Пьет его двумя стаканами: первый быстро, в несколько глотков - чем тяжелее день, тем количество их меньше, так, что льдины не успевают перезнакомиться, - второй способен растягивать до бесконечности, перетаскивать с собой из комнаты в комнату, забывать на краю стола, на полу возле дивана или на книжной полке, спохватываться, подносить к губам и опять игнорировать на середине движения - лед в таких бокалах издыхает долго и наверняка, растекается ободом радужной пленки. Зато по утрам его руки не дрожат от похмелья.
Он вернулся домой за полночь. В магнитоле сиплым голосом пел Уэйтс. У него начали уставать глаза оттого как ночные фонари облизывали чёрные бампер и крылья, блуждали по задумчивому его лицу. Дом глядит на него пустыми темными глазницами окон. Дом предчувствовал скорое появление хозяина. Дом тычется в него углами столов и стульев, в серванте тоненько и отчаянно позвякивает фарфор, стеллажи и полки уставятся на него глухими провалами отделений и ниш, а автоответчик промолчит или эпилептически будет мигать сигналом о паре сообщений. И над всем этим – город, серый, стальной, многолюдный город, исполненный рождественским флёром.

На следующий день в кофейню "Black cat" с карточкой "для Джерри" доставили черную матовую коробку с аккуратно сложенной внутри мужской сорочкой.
И огромный букет пронзительно-желтых подсолнухов.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Рождественское "чудище" ‡флэшбек