http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/97668.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: декабрь 2018 года.

Температура от 0°C до +7°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Running with the shadows of the night ‡FB


Running with the shadows of the night ‡FB

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://funkyimg.com/i/2KPUK.jpg
Shadows Of The Night - Pat Benatar
Время и дата:Январь 2016
Декорации:Каток и глубокая ночь
Герои: Виктор Андервуд и Джерри Леман
Краткий сюжет:

Если дама выбирает место, то кавалер время. И часто это бинарное оружие. Процесс смешивания компонентов запущен. Что из этого выйдет?

Отредактировано Jerry Leman (30.08.2018 09:17:47)

+2

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
-Мстер Ди, если вы думаете, что мне нравится болеть в Новый Год и это преотличный повод погулять смену, то вы очень меня плохо знаете. Стыдно, мистер Ди. Стыдно! - по зеленой морде (весьма флегматичного, надо заметить) зверя было сложно понять, проникся ли он укорами хозяйки и готов ли прямо сейчас принести свои глубочайшие и искренние извинения за столь нелестные мысли о самой трудолюбивой и прилежной сотруднице нью-йоркского  общепита. Впрочем, даже родись в голове хищника нечто похожее на идеи совестливого существа, искренне устыдившегося и преданного владельцу, выразить он бы их все равно не мог. Дело все в том, что, к великой печали обладательницы, мистер Ди, хоть и был крокодилом статным, весьма больших размеров и имел впечатляющий капкан белейших зубов, при этом также обладал недостатком огромным, неоспоримым и, что ещё печальнее, неисправимым. Мистер Ди был мертв. Нет, конечно, он не являлся трупом. Просто никогда не бывал живым. Его шкурка - слишком плюшевая для кожистой рептилии - прекрасно выполняла роль бескаркасной мебели, а морда была много раз зацелована, настолько много, что светилась проплешинами, как череп лысеющего старичка. Но хуже всего, что у мистера Ди не было мозгов - только мягкий наполнитель. Конечно, Джерри не слишком переживала по этому поводу - многие из ее знакомых жили с тем же комплектом под черепушкой и ничего! Но они-то разговаривали! Мистер Ди, увы, был молчалив, как солдат почетного караула у Букингема. Это не мешало Джерри его любить, но светским беседам о вечном мешало очень. Особенно в дни вынужденного домоседства, когда девушку прямо распирало поговорить, но кандидатов на столь изощренные пытки не имелось.

Мисс Леман шумно шмыгнула носом,напоминая себе слоненка с отдавленным хоботом, махнула рукой на безучастного к чужой беде зеленого зверя и обреченно зашаркала вечно сваливающимся тапком к засвистевшиму чайнику. Электрический тоже имелся, но отсутствие у него раздражающего звука пожарной сирены вело к забвению. Джерри просто забывала, что грела воду на чай, а когда вспоминала, можно было процедуру повторять. Так могло продолжаться до бесконечности, и именно поэтому брат однажды приволок ей смешной серый чайник в форме мышиной головы. Со свистком, естественно.

-Привет, господин мышь, вам опять нестерпимо жарко, да? Мы это исправим, - железный питомец облегченно выдохнул, присел и затих, а Джерри уселась пить клюквенный чай с полезной кислинкой, кривящей девичьи черты до состояния “узнай в паутине заломов знакомую рожу”. К слову сказать, свой новогодний чай она пила одна. “Интересно, мистер Гринч нашел сегодня, чем заняться дома или не найдет обещанной встречи в кафе?”

***
-И вам доброго утра, миссис Круги. - Миссис Круги, женщина неопределенного возраста отметки “за 50”, заходила в кафе “Кошка” за выпечкой с собой каждое утро. Добродушный жаворонок, являлась неизменно первой, ещё до открытия, будто боясь, что ее любимый малиновый мусс на венских вафлях с молотым миндалем и имбирной посыпкой разберут в первые секунды. К слову сказать, любителей этой экзотики было не так уж много. Так что чаще запас оставался даже на после девятичасовую распродажу. Миссис Круги это знание не останавливало. - Зато утром они свежее, милая. И потом, кто же ест выпечку на ужин?! Это же вредно для фигуры. - Для фигуры самой миссис Круги вредным не стал бы и запечённый в карамельном соусе слон с шоколадной начинкой и мороженым фламбе. По той причине, что дама эта была до того миниатюрная, что иногда так и хотелось уточнить, как ей удается находить все эти изящные утонченности в стиле красотки Шанель в магазинах детской одежды. Потому что в бутиках редко попадались наряды размером меньше ХS. - Милая, к тебе там кто-то пришел, явно важный клиент. Я пойду, хорошего дня. - Важным клиентом оказался мужчина и в самом деле не последний. Джерри приподняла брови и кивнула вместо приветствия со всех сил сдерживая дрожащие в угнетаемый улыбке уголки губ, как хвостик испуганной трясогузки.

Этого господина она не видела со дня знакомства. Сложно сказать, огорчал ли неловкую официантку такой расклад, но вид вошедшего все же породил улыбку. Из тех, что настырным наглецом лезут поперек толпы первым в очереди за чем-то вкусным и редким. Джерри невольно кинула взгляд на новый арт-объект любимого кафе и всё-таки рассмеялась. Абсолютно невежливо. Чрезвычайно заразительно. На стене за стойкой бариста висела коричневая рама, какие делают для фотовыставок. С той лишь разницей, что под стеклом, аккуратно сложенная (прямо как в бутиках, с отворотом манжета на передней полочке), красовалась явно дорогая рубашка с яркой экспрессией размытых кофейных пятен в хаотичном авангарде выплеснутых рукой художника-недоучки.  На псевдо-золотой табличке имелось аккуратное пояснение: “Памятник женской неуклюжести и мужской выдержке”.

Когда в кафе доставили коробку “Для Джерри”, сам адресат был весьма удивлен. Таинственный любитель муската, хоть и производил впечатление человека, относящегося всерьез к сказанному, не показался при этом тем,кто держит все обещания без разбора. И уж точно не тем, кто относится всерьез к чисто ребяческой просьбе подарить испорченный предмет одежды. Словом, не ожидала мисс Леман получить желаемое, а яркое пятно кружащего голову ароматом “довеска”, расцветило ее лицо своим солнечным оттенком счастья на весь оставшийся день. Санта ли, Бог ли, кто-то из них точно был на стороне Гринча, потому что Джерри обожала подсолнухи с детства.

Юная Леман не была дурочкой. Она понимала, что букет вряд ли форма благодарности. И пусть карточки внутри не было, но он точно не звучал, как “с великой благодарностью за непосильную помощь в избавлении от ненавистного предмета одежды. Буду рекомендовать ваши услуги знакомым”. Скорее жёлтые пятна теплого оптимизма сообщали, буквально орали стариной  Фрэнком “you are a sunflower of my heart” и его низкий голос намеком лез сквозь незахлопнутую щель в дверном проёме несколько доверчивой и излишне открытой души.

-С мускатом и эспрессо? С собой и в кружках? - уточнила она, отсмеявшись. Вероятно, стоило быть учтивее. Вести себя согласно этикету учтиво но сотрудника сферы обслуживания. Но Леман была выше всего этого. Она была собой. Возможно, именно поэтому на предложение продолжить их прошлую беседу вечером, сочно-брусничные губы оказались задумчиво поджаты. - Вечером мы больше ели,чем говорили. Вам подготовить пакет выпечки с собой к закрытию? Кстати, вот ваш счёт. И спасибо за подсолнухи. - Джерри даже думать не хотелось, в какую сумму обошлись Гринчу столь несезонные цветы. С другой стороны, это не ее забота, верно? Леман никогда не считала чужих денег и не планировала начинать. Она умерла принимать подарки. В ее жизни никогда не было отсутствия внимания, так что Джерри смотрела в темные глаза посетителя спокойным туманном раннего американского неба над полоской океанической голубизны. - Хорошего рабочего дня, сэр! - Виктор ушел, Джерри окунулась с головой в работу, по которой успела искренне соскучиться за недолгую экспансию гриппа. О заказе “с собой” она вспомнила уже в момент закрытия кассы и то только потому, что клиент все-таки явился за покупкой: - Вам эклеров? Есть фисташковый, лавандовые и крем-брюле. У вас пять минут. Потом я закрою кассу и все сладости достанутся … холодильной камере! - смешно сморщенный нос сменился искренней веселостью улыбки. - Дома все так же скучно? - упаковывая заказ уточнила девушка,ощущая себя задорной булочницей века этак 19, в чьи лавку повадился именитый клиент и того явно интересовали булочки не печного производства. Джерри пока не знала, как к этой мысли относится и решила жить извечным “подумаю об этом завтра”. Тем более,что до завтра всего два часа осталось!

+2

3

- Мы начали работу над новыми приоритетами, которые были сформулированы в качестве ключевых задач для развития города в рамках проектного подхода. На нынешний год — это здравоохранение, современное образование. - На первый взгляд журналистка производила на него довольно приятное впечатление. На его вкус, ее непосредственность и смех отлично гармонировали с внешним видом в темных тонах. Сам же он как обычно являл собой сдержанность и деловитость с легким налетом вежливой доброжелательности, как и подобает политику. - В сфере образования было выбрано направление по строительству новых школ, в том числе для детей с ограниченными возможностями здоровья. Развитие здравоохранения так же остаётся пространством для работы. - Его мысли спокойны, выговор у него ясен; слова этого потомственного чиновника сыплются, как ровные, крупные зернышки, всегда подобранные и всегда готовые к вашим услугам. Кому-то это нравится, кому-то - противно, и именно от этого слишком уж ясного выговора, от этого бисера вечно готовых слов. - Мы вкладываем деньги, модернизируем, улучшаем работу больниц, внедряя самые передовые технологии в области онкологии, гематологии, кардиологии и других. - Устроившись в устойчивой чашке кресла, с вдумчивой вальяжностью рассматривал свою визави. Эти подчеркнутые, элегантные, лаконичные движения, выверенные годами тщеславной практики без всякого чужого требовательного руководства, но вызубренные до полной анестезии. Что поделать, люди всегда и во все времена любили легко и быстро навешивать ярлыки на остальных, но Виктор прекрасно знал и то, насколько может быть гибким общественное мнение. Главное, иметь к этому талант и находить способы прогибать это самое мнение так, как это было бы нужно. Ведь политика — она как девка… Издалека она восхитительна и помпезна, и вы не можете дождаться минуты, когда заключите ее в объятья и погрузитесь в нее… Но через пять минут уже чувствуете пустоту и презрение к самому себе. А потом все приходит с опытом: как использовать в своих целях эмоции оппонента, как говорить ложь, чтобы она казалась правдивее самой кристальной истины в последней инстанции. И потом течение понесет все дальше и дальше в темное болото этого дела.
***
И щелчок изогнутой трубки антикварного телефона с гудящим диском циферблата. Поднялся с кресла, потушил настольную лампу и тихо вышел из студии, прикрыв за собой дверь; прозрачный рассвет чист, словно вода в купели, и дом кажется прозрачным в очертаниях заутренней. Свет уже не нужен, а шорох ветра в расселинах приоткрытых окон отдаёт покоем. Он идёт медленно к веранде, тонкие ноздри чуть раздуваются в ощущении запахов; желание затормаживает его, как сомнамбулу, реагирующую лишь на тихие приказы своего гуру. Это внутренний сгусток жадной энергии, скопившейся за ночь созерцания, медленных мыслей, работы. Складки прохладного шёлка сорочки так нежно холодят кожу, что шествие к заутренней уже выглядит ритуалом.
Ступает на скользкую половицу почти одновременно с гибкой, антуражной официанткой, чей образ просачивается в растяжку гостеприимного проёма двери. Несколько мгновений просто любуется, скрестив руки на груди и не прерывая процессию, и лишь после негромкое, с улыбкой и властное в бархатце глубокого голоса:
- Доброе утро, Джерри. - Виктор стоял прямо, как всегда, с прямой осанкой. - Да, все верно. Я рад, что цветы доставили вам радость. - Его тон теплый, а слова полны вежливости и расположения. - Они вам идут.
***
- Слушай, милая, это война, ясно? Это гребанная война, и ты не можешь ничего изменить, пока не победишь. Но ты не можешь победить в войне, если не готовишься к сражениям.
- Так вот что это такое для тебя? Все ради сражений и власти. Ты никогда не задумывался, что именно отравляющая одержимость конфликтами заставляет людей презирать политиков? - Марта имела привычку возникать перед ним спонтанно, как Белая Леди, выплыв из-за широкой спины щегольского костюма. Ее интонации обладали пленительной пластичностью – колкие, едкие, даже жесткие, они как будто обтекали собеседника, ранили исподволь, и только пробившись глубоко в душу, раскрывались ядовитыми шипами. Ты уносил их с собой, как заразу, чтобы переболеть унижением позже, в тишине своего кабинета. Марта Андервуд была подобна олеандру.
- Нет. Я сделал так, как посчитал нужным. Ты что, мораль мне читать собралась? Ты прекрасно знала, что каждый день я уезжаю, чтобы работать в самом центре раковой опухоли этого города. И знаешь что? Я здесь чертов фараон, милая. Я достаточно барахтался в гребанном Ниле из дерьма, но я вышел сухим из всего этого. Помнишь? И сейчас я не собираюсь сдаваться.
Вряд ли кто-то смог бы по-настоящему и в полной мере осознать, скольких сил ему стоило то, чем он занимался. На одном интервью у него однажды поинтересовались о его планах и желаниях баллотироваться в высшие эшелоны власти. Обозначенный ответ хоть и наводил тумана на описание своих перспектив, но был искренен в том, что касалось его уже насиженного места и поддержки действующей власти. Не умаляя его амбиций, стоило заметить, что механизмы влияния у него как у закулисного манипулятора долгое время были хорошо отлажены. Его лицо мелькало не так часто, он всегда находился как будто за плечом мэра, в его тени и успешно притворялся для всех неравнодушных к политике горожан всего лишь одной из бюрократических пешек в общей системе. Изнанка же городской власти несколько отличалась от глянцевой картинки. И вполне довольствовался отведенной ему ролью. По большинству вопросов у него находилось куда больше пространства для маневров, чем у тех, кто был выше. Как правило, чем выше, тем больше была лишь иллюзия выбора.
***
Звездное небо над Нью-Йорком было лишено природной, естественной красоты; город не спит, город горит; пестреют разноцветные огни, мигают, словно спешные светлячки, фары мимо проезжающих автомобилей и вспыхивают яркие, видные за метры вывески зданий и круглосуточных магазинчиков. Слишком много шума, слишком много света; и за всем этим, за всей этой бурной американской жизнью, совершенно не видно белых огоньков далеких звезд. От мыслей на тему «мы такие маленькие, космос такой большой» Виктора отвлекает знакомая вывеска кофейни.
- Я бы хотел купить эклер с крем-брюле и подарить его вам. Позволите? – В отличие от Джерри, после работы он успевает заскочить домой, чтобы переодеться. Меняет тройку на бежевый пуловер цвета пожухлого кленового листа, брюки со стрелками на брюки без стрелок, предпочитает кожаную куртку вместо пальто и самое кофейное из всех шелковых кашне, что не глядя оборачивал вокруг шеи. И без услуг водителя заезжает ней не на служебной, а на своей.
- Дом полон отчуждения. – Отстраненно отзывается он, блуждая взглядом по ее стройной фигурке – без похабства, без сальности, - а потом переводит его на широкие панорамные окна, создающие впечатление вполовину открытого миру пространства, вновь ставшим неодушевленным свидетелем бесед об отношениях или одиночестве, на грани догадок и скрытой никогда не озвученной вслух симпатии или только одной ее туманной видимости. - Если вы не устали и не торопитесь, я хотел бы пригласить вас… куда-нибудь. Прямо сейчас. Куда бы вам хотелось? - В помещении замерла тишина и опустила ладони на плечи мужчине и женщине, раскачивая, заражая безвременьем.

0

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Минуло Рождество, отшумел тусовщик-Новый год. Зима набирала обороты, как бобслеист, на славу оттолкнувшись у старта. Холодало. Холодом уличной свежести успел пропахнуть джемпер визитера, прохлада без спросу вплела свой иней в темные пряди аккуратной прически. И только голос оставался неподвластен силам извне. И без того ледяной от природы, он хрустел льдинками слов и оседал конденсатом где-то в сознании, сплавляясь медленными потеками капель по изгибам души, искусным байдарщиком в бурном горном потоке необузданной стихии. Голос-колючая проволока, пробравшись до цели, он обвивал, вгрызаясь шипами, и выдрать влияние зомбирования звуками уже не представлялось возможным. Голос-сеть. Голос-кокс. Глубокая зависимость от  тембра и лакированных фраз,скрывавших куда больше формально сказанного. Ты пойман с первого выдоха. Ты сопротивляешься из упрямства и по инерции, но это жалкие потуги мухи, оплетенной паутиной, трепыхание обреченного на смерть листка на ветру. Ты попал. Попал и пропал. Ты смотришь в цепкие пентаграммы глаз, вызывающие демонов из души, понимаешь, что нужно спастись, сказать твердо-гордое “нет”, такое неподатливое, как месячной давности горбушка сухаря, но в ответ губы разломом земной коры расходятся в улыбке. Ты ещё не сдался, но фактически уже проиграл этот бой. И самое ужасное, вы оба поняли исход.

Мягкая ткань его джемпера так обманчиво добавляет жёсткому образу уюта, что невольно поддаешься извечно женскому желанию приобщиться к компании человека, которому тоже не слишком занятно коротать вечер дома. Удивительно, но у активной, бесконечно общительной Джерри тоже случаются пустынные вечера натужных раздумий в кисло-сладком соусе беспочвенной хандры. Как сегодня, например. Дома ее ждал крокодил, чайник-мышь и холодный, ненагретый никем диван. Это хороший стартовый комплект для сонного январского вечера, если конечно хотеть именно отдыха и сна. Только за дни вынужденного сидения дома Леман наотдыхалась вдоволь. Авансом на пару месяцев вперёд. И намолчалась тоже. Вероятно, у нее был бы собеседник на все те дни, признайся она брату, что больна. Но раз гордый Макс не позволяет сестре проявлять заботу, то и она не намерена принимать оную и в свой адрес. Глупая месть из серии “назло маме отморожу уши”.

-Сегодня у меня вишневое настроение, боюсь, крем-брюле не вписывается в цветотон мыслей и чувств, - улыбается она, думая не о вкусах выпечки, а о том,отчего именно бежево-ванильный десерт выбрал Гринч для ловли рыбки Леман. Это как с цветами. Подсолнухи попали точно в цель, брюле улетел в молоко, будто пущен рукой неумелого снайпера со сбитым прицелом. Слишком странно и выбивается из просчитанной матрицы мелочей, которой явно руководствуется этот загадочный мужчина. Джерри не пыталась выяснить его личность. Откровенно, это не казалось ей важным. Никогда Леман не меряла людей по доходам и должностям,ни по уровню образования, ни по приставкам к фамилиям. Гринч так и остался Гринчем. Иногда Виктором, чаще любителем муската и символом выдержки. Он мог быть важным банкиром, председателем директоров, даже гангстером. Не мог быть только президентом, потому как того Джерри знала в лицо. И лицо его было несколько иным. - Но я выпью мокко с вишнёвой корзиночкой, если не придется делать это в одиночку. - Не стоило давать ему шанс.  Она делала слишком много из того,что не нужно и даже запрещено. Джерри Леман любила нарушать правила. Ростки бунтарского духа вспороли ее натуру ещё в раннем детстве, взбугрили асфальтовый настил морали и теперь колосились пышной рожью,исправно удабряемые хозяйкой.

Его уютно-манящий шарф ловит взгляд туманов над Эльбой и Джерри путается в складках мыслями. Контраст бунтарской кожи, с ее непринужденным своеволием и мягкой податливости осеннего тепла ткани, оттеняет все тот же упрямый профиль римской чеканки. Таким блестели, должно быть,древние монеты времён великих походов. Неформальный оттенок брюк в поддержку неофициальности визита, не оставляет простора сомнениям. Виктор явился не за кофе с выпечкой. А если и за ними,то точно не ради них. Это странное чувство, будто в меню ты главный пункт. Вероятно, должно смущать или вызывать негодование, но подкормку щекотит любопытством. Это настольная игра втемную, без предварительного оглашения правил. И если совсем уж честно, в том весь интерес. Иди ва банк, не зная броду.

-Вероятно, места, в которые бы мне хотелось сейчас, будут как раз сейчас закрыты, - она бросает мимолетный взгляд на часы. Скоро 10. Если ты не фанат клубов и не жаждешь шумных зрелищ, то лучше развлекать себя раньше. - В этом сезоне я ни разу так и не попала на каток на крыше. - Ей хотелось ещё с того дня, как анонсировали открытие. Но сначала смены, потом болезнь, потом выходные, в которые вечно кто-то не мог. Джерри прошла бы и одна, но коньки это что-то, что приятно делить на двоих. Прелесть катания в поимке друг друга, во вложенной в ладонь другой ладони. В легкой иронии и подсечке. В безобидном подначивания и догонялках. Иначе это просто монотонность движения по кругу. Физкультура,а не развлечение. - Вы катаетесь? - Она всё-таки наливает кофе в стаканчики на вынос. Так, будто они уже сговорились выпить этот вечер на двоих.

Она не чувствует усталости, только необходимость не поддаваться, но хочет проверить брод и поступает согласно желаниям. Как делает всегда. Стоит ли изменять философии жизни,даже если от облика мужчины веет опасностью? Делай, что хочешь и будь, что будет.

Щелчком отзывается накрытый пластиковой крышкой стакан. Ее мокко пахнет апельсинами и корицей. Его американо мускатом и перечной мятой. Он не просил. Она так решила. - Когда я впервые встала на коньки, вывихнула лодыжку, - в ее смехе искреннее тепло воспоминаний. С годами стёрлись неловкость и боль,осталась только память. Это касается всего. Мы помним,но уже не чувствуем. - Рождество встретили в травмпункте, - она округляет глаза и подмигивает. - Я мастер нетрадиционных празднеств. - Полицейский участок, травма, машина незнакомца… послужной список выше всяких похвал. - Где было самое невероятное ваше Рождество? - прищур глаз лезет за ворот, рентгеном вскрывая верхний слой. - Как прошел Новый год? - В бумажный пакет отправляются два брауни, в пластиковый контейнер вишнёвая корзиночка и фондан с горчичными семенами. - Вам подходит. - она возвращает оброненную ещё утром ремарку. “Я все слышу, мистер Гринч. И все помню”. Они играют в опасную игру. И пусть с первого взгляда очевидно, кто охотник, а кто добыча, вещи не всегда такие, как кажутся без микроскопов.  - Коньков у меня тоже нет с собой. А прокаты закрыты. - Щелкает касса и гаснет свет над холодильником-витриной. Впадает в спячку, мигающая красным глазом кофе-машина и голодным зверем урчит включенная сигнализация. Ждёт,как верный пёс,когда все здесь, погруженное во мраке, будет только лишь в ее всецело ведомстве. - Держите. - Бесцеремонно перекочевывает в руки Гринча их странный поздний ужин. Рыжее пальто обнимает тонкие плечи, едва фартук униформы соскальзывает вниз. Полосатый радужный шарф прячет изящную белизну шеи. Помпон на шапке смешно покачивается в такт жизнерадостной походке, мол, “не ваша роза, сэр. Зачем вам свежий цвет?”

Джерри не ждёт, чтобы ей открыли дверь. Выходит первой, потом закрывает кафе за гостем. Щелкает замок. - Но вы можете подвезти меня домой, раз каток это слишком высокие запросы мало осуществимые в реальности. Разве что вы его хозяин. - Она смеётся, потому что Гринч не похож на хозяина катка. - Кстати, я не ждала вас в Новый Год. Но знаю, что вы не пришли. Рада, что дома нашлось занятие. - Пальцы ложатся на стаканчик, обвивают нежным поглаживанием и яркая сочность губ касается прорези в крышке. Джерри морщится в немом довольстве. - Сегодня ваш педант водитель останется без угощения. Совсем забыла про его американо. - она фыркает в самоиронии и пожимает плечами. - Решительно не могу явиться с пустыми руками. Пожалуй, пройдусь пешком. - Смазливое лукавство взгляда с неприкрытым вызовом: - Вы все ещё можете меня проводить. Если пешком это подходящий транспорт.

+2

5

Чуть щурится, прилаживаясь взглядом к зрелищу изящной гибкости рук и порхающих движений у кофемашины, тот патологический момент невесомости, когда от размеренных движений ты под гипнозом. Это волшебное оцепенение словно маленькая смерть, если бы он знал, что она такое. И жадное желание ее удивлять невидалью вроде спонтанно исполненного желания.
- Каток на крыше? Не слышал про такой. Где он находится? Там есть прокат? – привычно занимал себя лишь ненавязчивым созерцанием. Не юная леди, а настоящая тайная шкатулка. Девушка-тайник, где под тонким воротом хранится свежий запах дождливой хвои, янтарно-красной смолы и почему-то нечто похожее на пчелиный воск. Ему так казалось. Подол блестящих волос к плечам тянется реками расплавленной меди, омывающими вокруг ее кожу лица. В глубине этих глаз необъятный серый туман. Вся она была немым и прекрасным укором его цинизму, его педантичности, его увядающей сексуальности. И как бы ни был импозантен фасад его дворца, Виктор знал, что за ним чертоги его чувств покрылись пылью. И осмелься Джерри подойти ближе, ей предстоит познать этот тлен и разложение некогда буйствующей вакханалии.
- Нет. - И вручил подарком ей разгуляться фантазией, вежливо рассматривая очертание ее бёдер, рельефно прикрытых тканькой фартука. - Признаюсь, я чрезвычайно плох в катании на коньках. - Никому бы не пожелал оценить свою грацию на коньках. Безумству храбрых… В самом деле, идея была заманчивой и обещала стать во многом даже комичной. Она бы могла сейчас посмеяться, потому что Виктор и коньки – хуже атомной бомбы в период холодный войны. Ну или как минимум то, что способно испугать местных и приезжих туристов всеразрушающей силой своего эффектного падения. Одного за другим. Но он не боится показаться смешным в ее обществе, он давно перерос такие комплексы и как никогда отчетливо убеждается в этом, когда наблюдает неподдельный интерес Джерри, обращенный к вечернему катку в самом сердце Нью-Йорка. И как бы скверно он не стоял на коньках, как бы не болела старая спина, отказать ей в таком удовольствии он не мог. Поэтому сам себе мысленно он проговаривает уверенное «я смогу» и вспоминает то немногое, что помнит о катании.
- Я знаю, что нужно хорошо фиксировать коньки на ноге и что оказавшись на льду, нужно немного сгибать колени, прежде чем оттолкнуться. Проблема в том, что мои познания в этом исключительно теоретические. Кто учил тебя кататься? – послушно принял стакан с мускатно-мятным американо, как умел – заступив за охраняемый периметр личного пространства, придерживая пластик до тех пор, пока совместное держание стакана не начнет смущать, когда надо выдержать его взгляд, шарящий по днищу зрачков с безмятежностью кюретки, выскребающей матку. Чтобы там не осталось ничего, похожего на личные мысли. Лишние личные мысли о чем-то кроме здесь и сейчас, кроме них. Андервуда интригует внутренний мир собеседницы, как юного прыщавого физика интригует теория струн. Появился мотив. Осада крепости Кандия на острове Крит длилась чуть более двадцати лет. В Викторе нет турецких корней, но он может стоять под крепостью очень, очень долго.
- Однажды под Рождество я оказался в Венеции. Не самое лучший сезон для посещения Светлейшей… - Приглушенно и как-то безынициативно отозвался он, не испытывая по данному поводу никаких эмоций и не собираясь вдаваться в подробности о той поездке. С возрастом вообще начинаешь становиться несколько осторожным, а может просто приучаешься хранить в комфорте ментальное барахло. Появляются вещи, которые считаешь неприкосновенными, ведь в конце концов, ты слаб. Нужно пережить адреналин молодости, чтобы понять, что ты слаб, и если в этом мире не на что опереться, то так и будешь стоять на коленях. Печальная правда о том, что стоять гордо можно лишь при помощи костыля. И у всякого за костыль принимается что-то свое. - Но мое самое невероятное Рождество прошло рядом с тобой. – Откровение. Такая обескураживающая искренность должна происходить постепенно, не минуя периоды гормонального подъема – влюбленности, не минуя околобрачных игр – романтических свиданий, не минуя моральной подготовки организма к процессу и последствиям. Со ними же это случилось за несколько упущенных вниманием минут между кофе и складыванием выпечки в пакет, и последствия будут серьезными. Они уже начались. - А что на счет тебя? Какое желание ты загадала?
Есть поверье о том, что в новогоднюю и рождественскую ночь исполняются желания. В этом есть детскость, наивность и немного слащавой романтичности, но эта забавная мысль, словно выписана из книжки, из романа, где были беды и трудности, где множество страниц держало в напряжении, а потом вдруг случилось что-то чудесное, символичное, и даже еще совсем не конец. Что-то из сказок и снов. Что-то оттуда, где чувства, эмоции и взгляды намного сильнее слов, а те лишь дополнение, не больше. Что-то из мира Джерри, но не из мира Виктора. И Виктор против заскорузлых своих правил испытывал жгучее любопытство к такому наивному волшебству, к этой очаровательной детскости, как будто, прислушиваясь, мог подглядывать в замочную скважину, причаститься к буйству и ярости бытия, которое ему недоступно.
- В Новый год я был в Рочестере… Рабочие дела диктуют маршруты для путешествий. Как видишь, они не слишком оригинальны. Новогоднюю ночь я провел в гостинице этого города после ряда встреч и череды бесконечных разговоров. – Все так. Работоспособен всегда, не подвержен мусорным эмоциям. Тщательность и хладнокровие. После дороги и долгого дня отдыхал - как и положено цивилизованной персоне с адекватной нравственностью: бренди, три сигареты, заунывный черно-белый фильм, под который задремывал, сидя вытянув ноги вперед на столешницу. Потом затекла спина и шея и он проснулся тревожно в ночи, телевизор показывал передачу про бездомных и команду, которая их спасает, уже не тлел окурок в пепельнице, где рядом экран телефона навязчиво упоминал о двух пропущенных. А потом он лег в постель казенной двуспальной кровати и вновь заснул. Без снов. Без загаданных желаний.
Виктор выходит за ней следом. Он скуп в движениях, позволяя здесь и сейчас вести ей. Или дать ей такую иллюзию.
- Я не хозяин катка, но все равно думаю, что это вполне осуществимое желание. - Как-то пробормоталось под ощущение собственной амбивалентности. Сейчас был самый фартовый момент, чтобы поджать губы и строго ограничить в желаниях, но предложение было озвучено с такой богатой скромностью, что в тот самый момент ощутил себя способным творить благие дела; и теперь спохватиться и предложить списочек разрешённых мест было уже не к лицу. Очень взрослый политик славится своей рассудочностью, но Виктор был политиком ещё и увлекающимся, что и следовало из того, что озорничающая Джерри с невинностью младенца развела его на авантюру. - Сегодня я без водителя. - Подбородок выше, голова чуть наклонена направо, взгляд медленно скользит по лицу, не выходя за эти рамки. - Сам сел за руль, так что я могу подвезти. До катка. А с коньками мы что-нибудь придумаем, м? - Виктор был существом той меры ранимой капризности, которому  нельзя запросто сообщить «вот я поем свою вишневую корзиночку, поверчу своим помпоном, а после будем делать твои эксклюзивные фокусы». В конце концов не каждый же день ей обещают индивидуальную грезу. Но тут за фокусником нужно было признать право на «престиж»: он не обязан объяснять, где помечены карты. Так что, Виктор направился к ближайшей парковке, там стоял черный блестящий «Бьюик Роудмастер», раритет 1954 года в покорном ожидании своего владельца и его спутницы.
- Забавная шапка, - он улыбнулся ей, чуть прищурив глаза, отчего вокруг них собрались лучики морщинок. Это переводилось как «разве ты не видишь, что я просто соскучился?»
Нетипичные ситуации вскрывают в людях тайники, что порой им самим неведомы.

+1

6

Многие скажут, что сладость мечты в ее несбыточности. Ты ждёшь, давясь приторным нетерпением, до дрожи и лёгкой рассеянности, почти интимно - предвкушение часто куда ярче разрядки. Смысл мечты в наличии фонарика на пути. Ты идешь туда, вперёд, чтобы когда-то дойти. Или просто чтобы было, куда идти. Джерри бы согласовать, возможно, к такому подходу в делах крупных, масштабных. Каток на крышке к ним не относился. Пусть радужный перелив огней в холодной глади застывшего ватой льда и манил буйством электрических оттенков, лизавших лучами бессонных реклам, это была обычная прихоть. Не более. От того она не стала менее желанна, конечно.

Если бы Джерри спросили, с кем она желает на этом катке оказаться, будь выбор ее ничем не ограничен, в списке претендентов не значились бы ни знаменитости, ни люди трудно достижимые. Анника, подруга из далёкого детства, связь с которой давно утеряна, но память вечно выуживает по зиме теплые воспоминания парных варежек и коньков, щедро осыпающих градом содранного при позерском торможении снежного песка. Весёлый смех, беззаботное ничегонеделание, так беспечно расстояние в детскости.

Кто учил ее кататься? Соседская девочка с белесым косичками коренной северянки. Улыбчивая, такая хрупкая, будто прозрачная, такая ловкая и грациозная. Сколько было падений? Сколько упрямых попыток и волевого “я смогу”. Анника, кажется, родилась с коньками в руках. Она была невероятна и многие прочили девочке карьеру в спорте. Жизнь всегда жестока в стремлении подрезать крылья. Травма не дала юной спортсменке даже толком опериться.

-У меня была подруга с большим талантом, - голос ее несколько печален, но в нем не скрежет сухостью натужного признания. Всегда горько осознавать,что связь с тем, кого мнил самым близким другом, не выдержала многочисленных жизненных экспериментов. Тест на возраст, расстояния, на прочность тебя и уз вас  опутавших. Сдать такой экзамен сложнее,чем получить права или защитить магистрат. Не всем довелось.

-Теория - уже полдела, верно? - ее тон меняется сразу же, подогретый оптимистичным азартом глаз, подсветившим серость туманных горных озёр, как борец-солнечный луч, пробившийся-таки сквозь тягучую хмарь непогоды. Его озорные отблески, такие теплые и настырные в желании согреть все кругом, переливались сквозь радужку неземным свечением. Если в мире когда-то и существовали феи, то погляд Леман унаследовала от них.

Джерри не задаёт вопросов. Не прячет взгляда и не отнимает руки, желая показать, что нарушение границ ошпарило кожу. Ничего такого. Ни тока по венам, ни лавы в груди. Его пальцы такие же, как прошлую встречу. Мраморно-твердая холодность выверенных движений. Отточенная гладкость изгибов и аккуратная, педантичная ухоженность. Прикосновение-проверка. Так, аккуратно, только мыском трогают свежую корку на реке. Так шестом давят в мутную жижу трясины, насколько войдёт? Можно ли рискнуть сделать шаг? Она не прячет глаз. Смотрит просто, тепло. С немым вопросом и лёгкой усмешкой. Ее взгляд - смузи из десятка оттенков чувств, противоречивых настолько, что даже в теории не поставишь в один ряд. И вот они все здесь, в этом мгновении тишины. В секундах касания. В дыхании двоих людей, паром тянущиеся друг к другу. На освещенной алчностью рекламы улице, где все друг другу чужие и незнакомцы.

Они тоже чужие. Тоже незнакомцы. Что знает она о мужчине, так похожем на Мефистофеля? Или Волонда? На старого мафиози, с кубинской сигарой в нагрудном кармане алой рубашки, на таинственного серого кардинала при дворе Солнечного Людовика, на десяток ключевых фигур истории. Собирательный образ таинственной силы, опасный вызов себе. Дрожью азартного предвкушения под кожей. Сумасбродным опьянением инстинктов. - Я буду держать вас за руку, - вдруг обещают губы. Кажется, между складок аккуратной округлости букв с их вертлявыми хвостами подстрочий, смысл куда больший, чем обещание поддержки в грядущем катании. Человек-гигант. Каменная стена незыблемой уверенности. На что ему хрупкая опора тоненьких плеч? Всем нужна опора.  Давиду, Атланту. Каждому даётся по мере сил его. Каждый, кто один, слишком часто теряет силы в тупом онемении оледенелости душ. - Но если станете падать, предпочту быть вторым этажом композиции. Боюсь, спор весовых категорий на вашей стороне. - Игривый хмык и пьяные бельчата мохнатого озорства, щекочущие тоном, будто пушистым хвостом. Секунду назад она с серьезностью мудрейшей из живущих обещала крепкую опору мягких прикосновений, и теперь вот смех точит гортань, как терпкий мед разнотравья и гречихи.

Новый год на работе звучит не так уж плохо. Мог бы звучать, но рассказ Гринча слишком фактологичен. Так не говорят о приятном. В его речи звучало “просто ещё один суетный день. Я привык и устал”. Джерри чуть склоняет голову на бок, смотрсмотрит в глаза, пытливо-задумчиво, но ничего не говорит. Каждый новый день это выбор и последствия. Этот человек не был похож на раба системы. И все же именно им и являлся. - Новый год я провела в чудесной компании пледа, крокодила, мыши и носовых платков, - Джерри пожимает трогательной хрупкостью плеч, ещё более очевидной в массивных зимних одеждах. - А желание, - она кусает губу в этом своем мыслительно-задумчивом жесте, слегка хмурит губы и брови, чтобы расцвести коварством: - нельзя говорить, а то не сбудется! - лукавство тонет в кофе пенка оседает смешными молочными усами над губой. Джерри слизывает эту пушистую деталь кончиком языка. Без тени кокетства. Искренний, почти детский жест.

Он не хочет говорить о Венеции, она о желаниях. Четко очерченные границы личных рамок. Это твоя картина, это моя. Вот нейтральные воды, тут наши суда сойдутся для подписания бумаг. Или не сойдутся. Ей нравится глубина загадки под фасадом классицизма линий. Нравится, что внутри не гулкая пустота беспочвенно самомнения и раздутой, как пакет чипсов,  важности. Полость без содержания совершенно не ее формат. Ей нет и 25, но в мужчинах она ценит начинку, а не рельеф Давида с банковским счётом Джобса.

-Вы не похожи на владельца катка, - небрежное замечание, мысли вслух. Ничего б не значили, не сверки после уточнение: - Скорее на владельца мира. - Это не восхищение и не осуждение. Голый фактологический ряд. - Если бы были те, кто владеют мерой жизни, выдавая минуты под процент, я б посчитала вас председателем совета директоров, - взгляд ее серьезный, без доли шутки. - Хорошо, что это не так. Дышать взаймы я бы не стала. - Прежде шагавший вторым, Виктор незримо перенимает нить пути и выходит чуть вперёд, показывая дорогу. Его лестное признание не кажется правдоподобным. Джерри гадает, желал ли он отвесить ей вежливый реверанс или память его просто давно покрылась паутиной обыденности. Так, что вспышки ярких событий прошлого померкли под слоем пыли и давно уж не греют душу, забытые, похороненные в глубине сознания.

-Прокат есть точно. И, согласно буклету, работает он до 7, - Идея катка в компании этого противоречивого ощущения “хочу-не стоит” настолько заманчиво, что Джерри не выражает сомнений вероятности исполнения желаний. Гринч уже доказал, что мусорить словами не торопится. До сих пор все обещанное он исполнял. Может,конечно, просто не успел наобещать сверх меры.

Беглое скольжение любопытства по отполированному блеску металла и веселое: - Машина вам подходит, - вместо ответа на комплимент. Намек ли на возраст? На статус? На лоск?

Она садится на сиденье рядом с водителем. Вместо того, чтобы смотреть в окно, где ночная темень разбавлена, как паленый виски, световыми лучами джедайских вывесок маркетинговых холдингов, глаза ее лежат поверх ладоней на руле. Есть что-то первобытно притягательное в том, как мужчина управляет автомобилем. Небрежные, лёгкие движения со скрытым подтекстом всеконтроля. Отсвет из лобового лаской на костяшках, округлившихся холмами суставов. Выверенная мягкость контроля. Невольно любуешься, думая, что эта уверенная грация безграничного владения могла бы сжимать твои плечи в жарком порыве подтвердить право обладания и степень власти.

В молчаливом созерцании она пропускает какую-то фразу, чтобы растерянно сморгнув с виноватым видом  потупить взор. “Разве не очевидно, что я залюбовалась?” - спросят ее глаза, мечтая втайне, чтобы было как раз не очевидно. Но мелькнувшее в темных зрачках довольство разнесет эту хрупкую надежду тараном реальности. Решив, что смысла таить интерес нет, словно получив штамп на КПП, взгляд ее зацепится за манжет рукава, скользнет до предплечья, перебежками партизана поднимется выше, увязнув в вороте рубашки, застегнутой целомудренно-вежливо. Недопущенный в главный зал дворца, спустится по груди вниз ко второй лежащей на руле руке. Обведет контур пальцев и юркнет испуганной мышью в сторону под тихое, разрывающее гипноз созерцания: - Приехали. Делаем ставки, пустят ли нас? На что поспорим?

+1

7

Что испытывает человек, заложник детерминированной вселенной, когда чувствует, что хаос жизни омывает его щиколотки? Диссонанс? Несогласованность? Обман? Личную привязанность. Уверенность в отрешенности от мира дает трещины, сообщая, что он понижен из наблюдателей в участники. Очень тихий треск рвущихся белых нитей, что стягивали устоявшуюся картину мира. Но ведь этого хотел Виктор, сбегая из застывшего дома полного отчуждения, верно? Теории обретают плотность.
Машина ему действительно подходит. Такая же старая и мрачная. Игра в слова теряла всякое послевкусие, если их связывать в кружево собственных выражений, посему Виктор оставил для себя лишь молчание. Прислушаться к дыханию на фоне тишины. Она затаенная, сокровенная, с улиц уже не звучат крики гуляк и шумных компаний, уже не стреляют в небо салюты от прошедших праздников. Праздники попрятались по домам, по семьям. После них город замирает, тревожимый лишь погодой, замирает до утра, до первых созвучий рассвета.
- Как самочувствие сейчас? - Заработал, заурчал, заполнив похожий обзором на кабину вертолета салон совершенно неповторимым звучанием. А когда в него вплелась виолончель, Бьюик вырулил с парковочного места мягко шурша шинами. Плавно тронул, степенно набирая ход. Четко, мигая огоньками на зеркалах, вошел в первый поворот, нахально оттерев породистую звездную ночь, добавил газу, вылетая на прямую. Салон полнился альтами и ворчливым контрабасом идеально сочетаясь с шорохом шин. Он еще надавил на педаль, тронул на полтакта рычаг, - педаль послушно утонула, рычаг мягко шевельнулся в гнезде, и двигатель отозвался урчанием. Каждый день он проезжал или проходил мимо этого места. Каждый день все те же: деревья, земля, прохожие и небо. Одни и те же картинки. Но каждый день все понемногу менялось. Цвет неба, твердость земли, запах в воздухе, птицы, которые вьют гнезда и покидают их с наступлением холодов. Листья, открывающие свои истинные цвета, а потом вянущие, падающие на землю ломкими и коричневыми. Когда темнеет уже даже не видать вечерних бегунов и велосипедистов. Темное небо кажется проткнутым насквозь венами голых ветвей. Листья, которые еще вчера утром цеплялись за ветки и тихонько шелестели на ветру, сегодня где-то внизу, может быть, уже превратились в коричневую пыль под колесами Бьюика. С большим пылким карбюраторным, инжекторным четырех-тактным сердцем. Новехонькие покрышки, выхлопная труба блестела серебристой сталью, а стекла и хромированные детали заигрывали отблесками с яркостью уличных фонарей.
- Того, кто владеют мерой жизни называют Богом. Слишком высокая планка для подражания. Бог жесток, непредсказуем и ироничен. – Он чувствовал ее взгляд на себе, но не стремился словить его в ответ. Между их репликами проходили минуты, где-то рождались религии и погибали утопии, где-то микро-миры разрастались до размеров вселенных, из нуклеиновых кислот впервые собирались цепочки простейших живых организмов, а за окном пролетали километры. Между их репликами клубилось уютное, почти домашнее, молчание, змеилась потерто черно-белая лента немого старого кино. Как странно, - иногда отрешенно размышлял Виктор, в покачивании рессор и щурясь на развешенные вдоль дороги апельсиновые фонари, - чем ярче раскрашивать огнями ночь, тем она темнее. И беспощаднее. Будто Нью-Йорк сам предупреждает о своей ядовитости: не подходи, не прикасайся - отравишься.
Сегодня все иначе. Пить и пить бы сладкий яд. Он не стал искать каток на крыше. В одном ему известном направлении, он проплывал по моткам шоссе мимо деревьев и череды домов, сидя в своем кресле и придавливая гашетку, пока пейзажи за окном неспешно, давая насладиться собой, сменяли друг друга за лобовым стеклом. Уличные фонари льют свет на пустынную дорогу, перегороженную машинами, чьи хозяева все по своим постелям. Вскоре их поездка меняется решением добровольно сдаться ледовому катку. Виктор отгоняет мысли о перспективе отбитого копчика. Ему достаточно посмотреть направо по полумраку салона, чтобы убедиться в том, что натолкнуло его на такое волевое решение и эту необузданную храбрость. Вот он, взгляд глубоких серых глаз напротив. Женщины вообще многое способны делать глазами. Например, развязывать войны. И хорошо, что тут обошлось только катком.
Тем самым, к которому они подъехали – просторный, с крепким гладким льдом, с одной стороны от ветра закрытый фигурными конструкциями имитирующими своды амфитеатра, а с другой стороны примыкающий к террасе давно закрытого кафетерия, где стояли столики на двоих.
- Спорим, что пустят. - Как плевок, как пуля слова вылетают в пространство, ставя его на колени. Голова падает на плаху, палач заносит прекрасную секиру и замирает в ожидании его слов. Решение зависит от него. Все решения в жизни Виктора зависят от него самого. - На поцелуй? – слишком сильное слово, слишком лишние слова. Ему не свойственна словесная импульсивность, но он может ей поддаться в действиях. Он не дает слабину, поддается интересу, чтобы еще хоть на йоту приблизиться к пониманию. - Как писал Уайльд, «единственный способ отделаться от искушения — поддаться ему», верно..?
Виктор припарковался и вышел из авто, не забыв прихватить с собой сладкое угощение от мисс Стихийное Бедствие. Он попросил ее подождать у бортика, пока сам отправился к сводам амфитеатра, декорирующие одинокого антивандального стража проката. Нос у охранника смешной пуговицей, пришитой наперекосяк. Подтекающий, как неисправный кран, в мятый хлопковый платок. Виктор вежливо постукивает антикварными костяшками своих пальцев по холодному стеклу будки, чтобы заглянуть, чтобы быть вежливым и в меру настойчивым.
Простите, каток закрыт.
Вот как? Вы в этом уверены? Я проверил время в этом конкретном месте и не сомневаюсь, что здесь сейчас самое время катания-терпимости.
Я лично не возражаю, но правила…
Прошу прощения, сегодня последний день моей жизни, завтра утром меня казнят. Видите, там мой конвой (да-да, в смешной шапке). Вы не возражаете, если мы тихо покатаемся и вернем коньки в целости и сохранности? Кстати, угощайтесь, это очень вкусные эклеры...

- Какой у тебя размер? - Он был очень самонадеян, но он упрямо не хотел использовать свое положение или связи. И очень самонадеянный мужчина махнул рукой девушке в смешной шапке.

+1

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Принято считать, что спорщики, наркоманы азарта и адреналина, все те, кто распят на игле живых эмоций и вспышек чувств,  просто ненормальные. Или глубоко несчастные. Или одинокие, отчаявшиеся люди. Джерри не относилась ни к одной из групп. Сердце ее, проводами вен и артерий подключенное к импульсам связи с живым миром, вздрагивало от удара электрошока при каждом, малейшем взаимодействии с людьми ли, со средой. Импульсы жизни трудолюбивыми муравьями бежали к центральному муравейнику вместе со всеми этими лейкоцитами и эритроцитами. Если Леман и состояла из тех же элементов, что и все остальные люди, то у неё точно имелся особый ген в хитрых кодах ДНК. Ген счастья. Она умела быть счастливой в самых неподходящих ситуациях. В таких, когда остальные нещадно грызли самосознание капканьими зубьями рефлексии, в тех, когда любой другой сходил с рельс адекватности и покоя, в тех, когда все рушилось вокруг, и даже в тех, когда нормальный человек начинал измерять поступки мнением других.

“Что делаю я ночью на катке с незнакомым мужчиной, похожим на репродукцию Мефистофеля?” - должна бы спрашивать она себя. Сомнения, игра в пятнашки имеющимися фактами, ребусы из слов и подтекста - вот что должно наполнять сосуд мыслей ее. Репродукция ли? Как много знает она,неопытная свеча юности, чтобы отличить реплику от черненого серебра искушения, отлитого в мужском теле? Она должна морщить лоб, вглядываться сосуще-пытливо в мрачные отсветы черт его лица, искать в перехлестье морщин ответы, тянуть из глубин зрачка правду. Но лоб ее ровен, взгляд свеж, как выбившийся только по весне стебель подснежника. И лишь тонкая вуаль смешливых ниточек кружевных морщин у глаз временами покрывает почти прозрачный алебастр кожи. Папиросно-ранимый, присыпанный щедрой россыпью бледных родинок, как пасхальный кулич сладким драже. Она смеётся в ответ на вежливую формальность заботы, обещает не умирать у него на руках, потому как участь Джульетты не привлекала ее даже в школьные годы увлеченности драмой. - Мне всегда больше нравилась Катарина, - признание двусмысленное, междустрочное. Не призыв, нет. Намек ли?

Брови ее теснят аккуратную линию лба, сминая ироничным безмолвием его безупречную гладкость, волны на тихом зеркале морской глади, рождённые лёгким колебанием воздуха. Одним лишь вопросом. Нерушимая уверенность взрывает изнутри его грудь, рубашку и свитер. Напористая волна внутренней силы, восклицательный знак у ее вопросов. Уже сейчас Леман знает: их пустят. Пустят, потому что Виктор так решил. Будь он владельцем мира, богом ли, сталеваром или даже простым таксистом, он точно являл собой редкий образец мужчин, которые всегда получают желаемое. Всегда. Их пустят на каток, потому что этого желает Виктор. Этот поцелуй тоже состоится. Потому что он того желает. Спор этот - красивый реверанс, щедрый мужской дар женской кокетливости. В его словах почти прямым текстом звучит: “я хочу тебя поцеловать”. Мужчины вроде Виктора не спрашивают - берут. Сложно представить Наполеона, терпеливо уговаривающего Александра подарить Россию французам. Сложно представить Виктора выпрашивающего поцелуй. “Я позволю тебе сделать вид, что ты позволила”, - вот как звучит их спор на самом деле. “Я позволю себе думать, что мое позволение решало”, - Она не говорит “да”. Вопрос формальный, риторический, что ответишь на такой? Только лёгкая улыбка-усмешка разминает губы, как спортсмен мышцы. Был ли у нее выбор? Несомненно. Она могла не нести в Рождество кофе мимо столика Гринча. Был ли у нее выбор потом?
Откажись она от поездки в его машине той ночью или этой. Сколько отказов нужно, чтобы сломить женское сопротивление? Сколько нужно терпения? Джерри могла поспорить на своего крокодила, что буддистские монахи склонили бы голову перед ее спутником. Было в нем что-то непоколебимо-гранитное, вечное, монументальное. Такие люди не латают трещин от стрел отказов. Таких людей отказы не ранят. Что значит слабое “нет” для того, кто уверен в победе? Что значит лишняя попытка для воина, давно прочитавшего  исход битвы? Так в чем же интерес и азарт? В самом процессе. Важна не сама даже победа, приятно вальсирование по шахматной доске. Белая королева стыдливо спешит к угловой клетке, но конь ее пал, защита слаба. Черная тень величия офицера (король немощен, кому есть дело до королей?) ложится у ног ее рубежом. Поймана. Шах и мат королеве. А король? Кого заботит участь ее короля? Волновал ли Людовик Мазарини? Волновало ли Виктора, что у юного его увлечения мог быть кто-то другой?

Она смотрит на расправленные крыла плеч. Гордая чеканка шага и несколько минут диалога,  что решит участь на деле давно проигранного уже спора. Тело ее расслабленно, в глазах теплый плеск игривого предвкушения. Высота сдана, война ещё не кончена. Виктор, несомненно, встал на путь охотника, только вот цель его не ощущала себя добычей. Провода нервных волокон под ее кожей вздрагивали утяжеленной недавним ливнем паутиной, кончики пальцев жгло предвкушением - ее ожидало не просто парное катание. Это будет нечто более насыщенное и приятное. Диалог между строк. Фехтование недосказанностей и намеков.

Ей нравилось общество Гринча. Нравился его ум, его образованность и это отсутствие грубой прямоты. Нравилось искать смысл в прикрытых восточным хиджабом приличий фразах, расстёгивать пуговицы формальности абзацев и отводить ворот номинальной вежливости в поисках пульсирующей жилки подлинных намерений. “Вот он я, возьми если сможешь”, - дразнился кончиком языка такой понятный, почти очевидный подтекст его жестов и взглядов, но отвлеченная вежливость шаблонов фраз, обернутая в аскетичный крафт идеальных манер, то и дело подкидывала поленья сомнений в голодно урчащий костер женского любопытства. Так ли все, как кажется? И вот она делает новый шаг на пути к разгадке. К разгадке ли? Или дорога протоптана опытным хищником, а там,на мягком ковре истины на самом деле заготовленная заранее ловушка для порывистой юности?

-Искушен в искушениях? поддавшись призывному жесту, тихо уточняет она, нисколько не удивлённая исходом. - Мне седьмой.  Добрый вечер, сэр. Крайне мило с вашей стороны пойти нам навстречу. Вы верите в цепочку добрых дел? - она слишком мила для этого бессердечного города-монстра, пожирающего свет из людских душ. Ей иногда кажется, что все эти вывески работают не от электричества, а от человеческого тепла. И если город однажды перестанет выкачивать из жителей столь ценный ресурс, то все просто потухнет, погрязнет в черноте ночи. Это станет концом Нью-Йорка. Вероятно, именно поэтому на улицах так мало приветливости и искренности. Откуда бы их взять тем, чье нутро высосали как мозговую кость? 

Они получают коньки и усаживаются на холодную уже скамью, чтобы переобуться. Ей достались фигурные, с точеным носом. Виктору темные, хоккейные. В любом случае, фигуры высокого пилотажа им сегодня не сдавать. Джерри ловко шнурует свою пару, пальцы сноровисто орудуют потрепанными шнурками. Она встаёт, проверяя, надёжно ли зафиксирован голеностоп. Лицо ее серьезно, сосредоточено, непривычно для улыбающихся фейверком эмоций глаз. - Расплачусь по счету, когда догоните, - смеётся она, золотой рыбкой ускользая одним резким толчком острого лезвия. Серьезность тут же уступает место задорному веселью. Джерри раскидывает руки, поворачивается, не сбавляя хода, лицом к мужчине, откровенно маня за собой. Что-то передумав, возвращается назад в два размашистых толчка, хватает его за руку: - Если что, это не считается! Я сама подъехала, а не вы поймали, - предупреждает она весело. - Давайте проедем круг за руки? Если решите падать, не забудьте, что мой этаж второй. - Она не мнит себя великим педагогом, просто получает удовольствие от момента. Какая разница, что будет через минуту? Это будущее, которое ещё не настало, к чему торопить его, когда ещё не выпил все соки из настоящего. - Мы обсуждали искушения. Как часто вы им поддаетесь?

+1

9

Андервуд садится завязывать коньки, кряхтит, слишком туго затягивает на правую ногу, нервозно разминает спину. Но каждый раз, когда к нему обращается взгляд Джерри, он ловко меняется в лице, расправляет плечи, набрасывая на себя расслабленный вид абсолютной непринужденности. И таким спокойным и уверенным в себе человеком, он остается ровно до тех пор, пока ноги, в меру обутые в ботинки коньков, не наступает на скользкую, гладкую поверхность катка.
Глядя на сам каток было несложно представить, как он преображается в дневное время. Как его пространство наполняла незамысловатая, но чарующая мелодия обладателя бархатного тембра знаменитого певца, как медленные нежные переливы отражаются от бортиков, от декоративного оформления, поднимаются выше, играют в завитках озорных гирлянд. Наверняка, здесь любят кружиться фигуристы-любители и парочки, и компании по трое-четверо, затеявшие игру в догонялки, и за руку с родителями пара малышей, только делающих свои первые шаги на крошечных коньках. Виктор думает, что они с Джерри будут выглядеть сейчас похоже, только в два раза потешнее и совсем не так умильно, как дети, потому что уже совсем не дети, а взрослые со спонтанным желанием повеселиться сами над собой.
Стоит заметить, что в молодости Виктор неплохо дружил со спортом. Так уж в их семье было заведено, что как только дети взрослели до того возраста, когда их принимали в младшие группы спортивных секций и творческих кружков, их тут же туда отдавали, дабы доброкачественная гиперактивность и неуемная детская энергия шла в полезное русло. Так Вик с юных лет познакомился с верховой ездой, стрельбой и плаванием, а в зрелости добрал гольфом, покером и пулом. Да и позже, после всех «это я перерос» Андервуд время от времени не оставлял попыток заниматься в зале и бегать рано утром по выходным где-нибудь за городом. Но что горные лыжи, что коньки ему никогда не давались. От слова «совсем». Этому серьезному мужчине с инфернальным видом в такие моменты словно отстегивали мозжечок и выбрасывали его из целостной структуры мозга, как лишний и ненужный инструмент. Андервуд чувствовал себя беззащитным, растерянным и абсолютно сконфуженным перед обществом. Как сейчас. А как бы чувствовал себя пятидесятилетний мужик, надевший коньки и решивший, что он крепче льда? Как бы шейку бедра не сломать. Теперь он чувствовал себя все так же, с той разницей, что не боялся выглядеть смешно и умел смеяться над собой. Тем более в такой компании.
- Это бесчестный прием. - Решительно заявляет Виктор в ответ на предложение догнать рыжую чертовку, концентрируясь на собственных разъезжающихся ногах и поиске хоть какой-нибудь координации. - Не стыдно?
Маячащая впереди фигура Джерри заставляет всё же кое как передвигать ногами. Виктор убеждает себя в собственной решимости и, вероятно, скрытых способностях, успокаивает своё взбунтовавшееся самолюбие «женщина может, а ты – нет» и отпускает бортик, отталкиваясь от него руками. Партнёры по игре в гольф всегда говорили ему (льстили, стервецы) о том, что он довольно грациозен в игре и при работе с клюшкой демонстрирует навыки не просто гольфиста, а способного на многое, гибкого и пластичного спортсмена. Эти бы льстецы сейчас посмотрели бы на эти кое-как скользящие килограммы неуклюжей неловкости… Выйти на сам каток оказалось не так уж сложно, Виктор вцепился в бортик и делал медленные шаги, покуда под коньками не оказался крепкий лед. Обернувшись на Джерри и глядя на то, как она виртуозно отталкивалась от гладкого льда, ему невозможно было удержаться от улыбки.
- Выглядит не так уж и сложно. – Оценивающе изрек он и легонько сжал ее руку в своей, как бы намекая, что им, двум взрослым людям, достигшим успеха в важных сферах жизни, не может стать неподвластным скольжение на льду. По крайней мере, ему хотелось убедить в этом себя и ее заодно, чтобы не опасалась падений, хотя был солидарен, что случиться они могли лишь по его вине и на него сверху.
- Подожди… - У него получается ехать преимущественно прямо и без препятствий на пути. К тому же старается не опираться слишком сильно на девичью руку. - Не так быстро… - Предостерегающе-просяще доносится от проезжающего рядом Андервуда, который выглядит как скверный лыжник, готовый к большому прыжку с трамплина: колени чуть согнуты, спина напряжена и слегка скрючена, а свободная рука выставлена вперед, чтобы помочь удержать равновесие. - Когда они этого действительно стоят. – Он только сейчас замечает, как сложно концентрироваться на словах одновременно с попытками сохранить равновесие и контролировать самого себя – не слишком ли стиснул ладошку Джерри. Он хочет держать ее, но ему неуместно держаться за нее делая скользящие шаги и балансируя на коньках. Это оказывается куда сложнее, чем он думал, и намного смешнее. Его то и дело клонит куда-то в бок, он тихо вздыхает и хочет схватится руками за борт, прежде чем сделать еще одну попытку. И это один из сотен прочих микро-кадров, когда ловишь себя на чем-то и осознаешь. Они катаются на коньках за руки. И Виктор думает: это удивительно и интересно – чувствовать то, что похоронено и не должно было покидать землю. А он упрямо и с упоением лезет в моральное мародерство. Сколько еще она вытянет из него? Как глубоко сможет проникнуть? Он не боялся своей увлеченности, он как минимум себе в ней признавался. Признание быстро перешло в то, что заставляет задавать вопросы и лишь усмехаться, даже не пытаясь найти ответы. Время покажет. И, судя по всему, все случится куда быстрее, чем старательно думает мозг. Не выйдет не зацикливаться на своих ощущениях, стирать чувство собственной значимости, потому что легкий мандраж как состояние благостного предвкушения, охота уже открыта. Он прекрасно понимает химию симпатии, страсти, привязанности, но это не то, что он переживал, задавленный рутиной и семейным бытом, давно деформировавшимся во что-то нездоровое. И вот теперь он вдруг решает, – мне нужна эта женщина, как углекислый газ нужен фотосинтезирующим организмам. Такие откровения должны происходить постепенно, не минуя периоды гормонального подъема – влюбленности, не минуя околобрачных игр – романтических свиданий, не минуя моральной подготовки организма к процессу и последствиям. С ним же это случилось за несколько упущенных вниманием минут, и последствия будут серьезными. Они уже начались.
Он пытается притормозить. Он решает замереть хоть на миг на этом чертовом льду и украсть ее поцелуй. Но что-то идет не так. Его предает его же собственное равновесие. Виктора подкидывает вперед, он успевает отпустить руку Джерри, а конёк правой ноги уезжает вперед быстрее левого и всего его тела в принципе, и заместитель мэра, а еще превосходный интриган, плохой муж и отец, но в целом неплохой мужчина, выразительно рушится на лёд, сверкнув коньками. Так нелепо любят поскальзываться только герои комедийных фильмов на банановой кожуре или на льду. Впрочем, какая к черту разница. Теперь так умеет и Виктор. И теперь он думает, лежа на льду, не сломаны ли у него ребра.

+1

10

-Нет, не стыдно, - игриво признается Джерри с такой улыбкой на лице, что самые строгие присяжные могли бы, не моргнув,  подписать ей оправдательный. Виктор вполне мог однажды тоже быть призванным городом к выполнению долга. Может он судья? Или государственный обвинитель? Представить его в форменной черной мантии было легко. Строгого, немногословного, скупого на выражения лица и совершенно не читаемого по глазам. Идеальный судья, прокурор или палач. И даже при такой вероятности, лукавая егоза с рыжинкой кудрей, торчащих из-под шапки, совершенно не боится. А стыд? Было ли ей искренне стыдно? Отец любил спорт и хорошо держался на коньках, даже играл в хоккей в детстве. Мама каталась неплохо, изящно, как и положено девочке. Так что, нет, Джерри не было совестно ни капли. В наивности юности ее, безграничной по силе возможностей и простору фантазий, сложно допустить, что  зрелость мужская грозит повышенными рисками переломов и пониженной подвижностью суставов. Виктор не казался стариком. Мало ли людей активны до глубокой старости? До которой, к слову, этому мужчине было ещё не близко.

Ей было весело. Искренне весело. Говорили, что Леман из тех людей, кто легко заражает своей веселостью. По крайней мере, ее неудержимым азартом Виктора хоть немного, но задело. Вероятно, срикошетило от лихорадки в глазах. Смесь нетерпеливости и почти детского задора, как уж тут удержаться. Самый распоследний сухарь и тот проникся бы.

Неуверенность ее партнёра по этой сумасбродной шалости почти ощутима физически. Настолько, что Джерри совершенно не жалеет о задумке. Он казался ей стеной, нерушимой и непоколебимой. Без изъянов человечных сомнений и метаний, без шаткой неуверенности шага и решения. И вот человеческое вполне нутро Гринча метафоричечки вспорото острым коньком эксперимента. Эмпирически доказано наличие живости. Джерри улыбается довольная. До прививки экстримом авантюры между ними стояла стеклянная витрина. Каждый на своей стороне. Возможно, она даже была проницаема для звуков и прикосновений, но на большее точно не способна. Барьер от бактерий подлинности и честности. Антитела правдивости в кристаллической решетке вежливого интереса.

Теперь же заражение проникло под кожу. Поздно применять разрекламированные антибактериальные салфетки и спиртовые спреи. “Я видела в ваших движениях растерянность. Я знаю, что вы человек. Обычный человек. Как все”.

Ее рука держит крепко и уверенно, благо ученик не пытается сломать кости тисками паники. Она даже перебирает ногами почти синхронно и не бьётся о ее конек. Самая частая причина падений с новичком - подрезал коньком при катании за руки. Пока им везло.

Сторож прогнозируемо заинтересовался нарушителями ночного сна вверенного ему ледяного плато и наигранно незаметно выглядывал из окна сторожки, вероятно, ожидая фееричного падения. Подспудно, ждала его и Джерри. Все мы падаем. На льду, в жизни. Это не зависит от опыта, не зависит и от мастерства. Каждый рискует, вставая утром с кровати. В отношениях, в бизнесе, да просто даже спускаясь в метро или переходя дорогу. Тысячи потенциальных падений ждут тебя каждую секунду. И все же никто не прячется из-за этого под кроватью.

Ее положение выгоднее, конечно. Когда не приходится тратить всю концентрацию на поддержание вертикального положения, можешь себе позволить рассматривать ехавшего рядом боковым зрением. Подглядывать за неуверенным толчком ноги и слишком напряжённой спиной. Да, все дело в этом. Он слишком напряжён. Всегда. Сейчас Джерри видит это ещё отчётливее и понимает: каждую из их встреч он пытался казаться расслабленным, но таковым не был. Тяга держать все под контролем, руку на пульсе, себя в рамках. И эта тяга всевластия мешала ему сейчас. Джерри могла бы поспорить, что жить мешала она же. Ты все можешь. И при этом не можешь жить так, как стоило бы, чтобы потом не жалеть. Ты раб своей силы и слуга уверенности. Она как раз собирается дать очередной наглый совет, завёрнутый в яркую фольгу шутки (как ещё можно позволить себе давать советы людям много старше и опытнее?), но не успевает. Только ощутить разрыв контракта и заметить всплеск рук.

Падение выходит весьма артистичным. Выбирая между спастись самой или погибнуть под весом рухнувшего колосса, Джерри выбирает спасение. Из практических соображений, конечно. Кто-то должен остаться на ногах в качестве поддержки. Подать руку, конвоировать на отдых к скамейкам. Лед для передышек не очень подходит. Слишком велик риск им передышать и потом не дышать без спреев и капель недели две.

-Целы? - уточняет Джерри, присев на корточки. Волнение во взгляде все же седеет лучами веселья. Падение не кажется ей чем-то страшным и опасным. Что может произойти, верно? Она и спрашивает-то из вежливости,уверенная, что все хорошо. - С боевым крещением! - девушка протягивает руку, явно для поздравления, а не для помощи. - Понимаю, что вам удобно, но долго удобствовать не советую, - Джерри опирается на зазубрины носка, явно планируя спасение. Она делала это десятки раз. Настолько часто, что могла бы работать профессиональным возвратителем вертикального положения, но в этот раз отчего-то не Виктор приближался к ней, а она к Виктору. Джерри не поняла причин фиаско даже тогда, когда оказалась лежащей сверху с упором рук по обе стороны от Гринча, видимо, все ещё пытаясь вернуть себе равновесие и уверенную опору под коньком. - Мы же договаривались о двухэтажной конструкции, - давясь смехом, напоминает Леман. - Люблю, когда все пункты договора соблюдаются. Это говорит о надёжности партнёров, - под конец смех ее почти душит фразы, так что разобрать их все труднее. - Если вы достаточно живы для расплаты, то самое время, - вдруг, сощурившись, совершенно серьезно замечает она. - Засчитано, как догнал и поймал. - Она не станет целовать Гринча сама. Хотя бы потому, что это его долг. Ему и совершать взыскание. Да и кроме прочего, она уже сделала достаточно много, чтобы не осталось сомнений: жар хлесткой встречи ладони и щеки не завершит попытку вторжения в личное пространство. Да и куда уж вторгаться теперь, когда между ними и мышь не протиснется. - Как часто вы практикуете первый поцелуй в горизонтальном положении?

+1

11

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
С тем случайным визитом он проник в ее жизнь, как сигаретный дым проникает в одежду и волосы. Окутал ее собой деликатно и ненавязчиво, медленно и хитро оставляя пепел мыслей о нем. Изгиб судьбы причудливый и непредсказуемый, как росчерк остро заточенного лезвия по крепкому льду. Почти такому же, на каком он сейчас развалился и лежит. Он поначалу даже не пытается подняться, ждёт, пока Джерри, шурша острыми лезвиями коньков, окажется рядышком. Она двигается все же куда более грациозно и гармонично, это заметно даже из фокуса снизу-вверх.
- Когда я встаю на коньки, я не могу быть ни в чем уверенным, но прямо сейчас я чувствую себя как никогда надежным. Как сейф. Или как гроб. – Тоже шутит. По крайней мере, пытается. Что ж, теперь достоверно известно - если вы когда-нибудь захотите продемонстрировать беспомощность этого мужчины, возвысить секунду его наивысшей слабости перед общественностью, просто поставьте его на коньки и толкните "от берега". И вы будете наблюдать самое грандиозное падение личности. Как в прямом, так и в переносном смысле. Благо, что прямо сейчас его наблюдают Джерри, сторож, который не любит читать газет и безответное ночное небо. И только сейчас, сию секунду, когда Джерри Леман протягивает ему руку не помощи, но поддержки, он приготовился бы щёлкнуть пальцами, чтобы увековечить перед глазами секунду, когда светлое лицо, с аккуратным кантом выразительных бровей окажется к нему так близко. Щёлк! - и её глаза можно будет рассматривать целую вечность, искать в них новые реки и каналы, любоваться горами с заснеженными вершинами сероватых вкраплений. Щелк! - и эти губы можно будет целовать целую вечность. А если из фантазий возвратиться в реальность - то тут всё куда более прозаично. Виктор Андервуд, распластанный навзничь на льду, от внезапного падения морщится в пронзительное темное нью-йоркское небо, проступившее между облаками на короткий миг циклонного затишья. В ушах гудит живость окружающей картинки: где-то вдалеке проезжают редкие машины, доносится ее смех и голос, приближающийся с хрустом рассекаемого коньком льда.
- Такая конструкция по мне. - Он смотрит на нее, на ее смешливую улыбку и протянутую ладошку с сомкнутыми пальцами для церемониального пожатия, и тянет свою в ответ. Тянет губы в такой же ответной улыбке, капризно не отпускает руку, вместо этого притягивая к себе партнёршу по фигурному катанию, чтобы смело падала на него сверху. А дальше… - У тебя очень красивая улыбка. Как солнечный зайчик. - Теплая, немного влажная ладонь ныряет под ворот женского пальто, касается нежной кожи шеи, ловко, словно змея, забирается к самой пульсирующей точке, к уху, под мягкие, пышные волосы цвета расплавленной меди. Подушечки с легким нажимом идут вниз по сонной артерии к ключице, замедляют ход на ключичной вырезке, и ладонь целиком останавливается на углу. Он чувствует пробивающееся сквозь путы сердце. Она и правда настоящая. Она и правда живая. Я поселюсь у тебя здесь, - ладонью в грудь, где осипшее сердце затаило дыхание, - и здесь, - пальцами к солнечному сплетению, - и здесь, - второй рукой погладить мочку уха, зацепиться мизинцем за сережку, - и здесь, - провести по венке на шее к ямочке ключиц, - и здесь я дышу, - поднимаясь лесенкой ребер. Руки крепко прижимают такую смешливую мисс Стихийное Бедствие к нему. Виктор делает вдох, так, словно собирается нырнуть под воду навечно. В горле пересыхает. Он шепчет «Люблю выигрывать споры» за секунду до того, как ставит все точки над «i» поцелуем. До невозможности близко. Он находит ее губы, чтобы ощутить вкусовыми рецепторами новое; легонько касается, увлекая ее в поцелуй. Кажется, в такие моменты принято упоминать об учащенном пульсе и вихре мыслей в голове, но на самом деле он уже совершенно ни о чем не думает. Что-то отчаянно бьется в голове, кроме эха сердца. Мысль, идея, проблеск разума перебежками двигаются внутри коробки, судорожно ищут головной мозг. Там нет никаких мыслей, да и зачем, кому они нужны, когда он, лежа на льду, сжимал ее в объятиях, приглашая в поцелуй, как в лабиринт беспробудного блаженства. Всё глубже в омут пряной чувственности. Так две фигуры окончательно превратились в одно целое: что-то гибкое, теплое, напрочь игнорирующее все происходящее вокруг. Он обхватывал губами ее губы, до поцелуя легкого и прозрачного. Такой поцелуй нельзя объяснить, но можно описать. Он – откровение, он – стакан ледяной воды в душную летнюю ночь. На вкус ее губы могли напоминать талый снег и наступающую весну, а могли казаться штормом, даже океаном в непогоду. И сложно было отсчитать то время, что длилось это непредсказуемое касание, пока они взаимно чувствовали кожей дыхание друг друга и пульс. Когда от сбивчивой возбужденной пульсации в теле дышать даже через нос становится трудно и хочется глотнуть воздух покрасневшим от поцелуя ртом, он чуть подается лицом назад, на расстояние ничтожных миллиметров и открывает глаза, чтобы посмотреть на Джерри и убедиться в том, что все происходящее это рациональная действительность. Вместо этого он видит поглощающую весь мир ирреальность. И то, как дрожат на ее ресницах отблески фонарей. Выдохнул тяжело, глотая секунды бездействия. Подбородком колючим прижаться хочется. Подбородком к ее лбу. Хочется стать опорой, если вдруг ей тяжело, если целый мир вдруг на ее плечах. Чтобы вот так прислонилась, обняла, доверилась и не была одна, - перышко, носимое ветрами перемен, от порога к порогу, от берега к берегу, от звезды к звезде, - потому что он удержит ее, не даст разлететься под порывами ветра. Потому что она была его. Он так решил. Сморгнул, пытаясь поймать взгляд. Наклонил голову. Горло напряглось, четко очертив две натянутые мышцы. Смотреть и молчать. Знает ли она, что ему нужно совсем немного? Ее. Целиком. Тяжесть ее тела, как сейчас. Горло снова полосуют напряженные мышцы, невысказанные слова, нерастраченная ласка. А он все вглядывается в ее глаза. И отражается небо в тебе и во мне.
- За каждый такой я бы упал еще раз. - Чтобы поцеловать снова, вдыхая запах, чтобы унести с собой, вспоминать весь следующий день, и иногда задумываться, идя по улице или сидя на совещании, вызывая недоуменные взгляды прохожих или коллег. - Так, а сейчас я попробую вернуть вертикальное прямоходящее положение и прошу громко не смеяться… - Но догадывается, что она станет заливаться хохотом, потому что Виктор поднимается на ноги долго-мучительно-выразительно. – Ну что, еще один шанс? Научишь меня? – Он постарается быть прилежным учеником, на этот раз преодолевая искушение (прости,  Уайльд) плашмя свалиться об лед ради одного еще такого поцелуя. И он действительно пытается не выглядеть рядом с ней таким увальнем на коньках. Представляя их со стороны, ему вдруг хочется смеяться, но он только хитро украдкой улыбается своим мыслям. Так и проходит остальное время, щедро выделенное на катание. Пока оба не устают от холода и впечатлений. – Не замерзла? – чуть сжимает ее ладонь, замирая возле бортика.

+1

12

Джерри не благодарит за комплимент. Не смущается, а лишь сильнее расплывается в этой улыбке зимнего солнца. Ее часто сравнивали с солнечными зайчиками и с имбирным пряником. И все же в междустрочье гринчевского комплимента сквозило нечто иное. “Ты веселая и легкая” - читалось в прежних версиях. “Ты - солнце”, - слышалось в нынешней. Джерри пока не решила, нравится ли ей такая постановка вопроса. Немного не с руки размышлять о метафорах и скрытых смыслах, когда чужие нахальные руки вторгаются тебе под кожу. Пусть и не совсем под нее, а как будто вплавляют тягучий след ласки в клетки, чтобы потом чип принадлежности сводил жилы при любой попытке бунтовать или сбежать.

Когда-то давно она читала книгу про некий институт, где девушкам под кожу вживляли путы покорности. Магическая колючая проволока в теле. И если бы это можно было без магии, то именно сейчас Виктор рисовал мудреную вязь удил. Незримые сети для вольной птицы. Бедное ее сердечко подрагивало в предчувствии, билось в ребра в тщетном стремлении образумить хозяйку, кричало беззвучной дрожью сочных губ и кололо сотней нервных окончаний. Отчаявшись, замерло под вражеской атакой, боясь, что дикий плющ его безмолвных обещаний терновым венком ляжет вкруг клапанов. И все - тогда уж точно пропали. Не подавать признаков жизни. Не дышать. Не биться. Затишье перед ливнем. Молния вторжения разрывает ночную мглу затаившегося сознания. Вот и все. Захватчик минул ров и крепостные стены. Битва пойдет внутри, где узкие лазы мешают ловким маневрам, а темные тайные ходы не спасают от преследования. А интервентов станет исследовать все это с голодной жадностью победителя. Щедро ли? Ласково ли - снисходительно к павшей крепости?

Первые жители мурашками бегут к спасительной свободе от предстоящего плена. Скорее прочь с этого тела по шаткому мостику дрожащих пальцев. Стечь прикосновениями за ворот вторженца, жалить касанием проплешины неприкрытого одеждой тела, кусать жаром обещаний и по-партизански сноровисто отступать, оставляя январскую стужу зализывать нанесенные раны. Настоящая женская стратегия. Война прикрытых ресниц и опущенного взгляда. Иллюзия покорности, обманчивость капитуляции.

На утро в кофейне, где работает Джерри, будут подавать совершенно особенный кофе. Тот, что готовился по новому рецепту, хоть и из прежних компонентов. Терпкое тепло корицы - совершенно женского характера, смешанное с настойчивой прямотой и напористостью муската - пряности бескомпромиссно мужской. Как два дыхания, сплетённых в увлечённом танце единения. Немного сладости ванильного сахара, чтобы разбавить эту зимнюю самобытность сильных характеров - пробующими прикосновениями, мелкими перебежками по коже. Глоток, прикрыть глаза и позволить аромату ужиться внутри. Облизнуть губы в паузе, смакуя послевкусие, вбирая даже само воспоминание о насыщенном букете чувств россыпью росинок по набухшим губам, дрожью наслаждения по телу. Ещё глоток, решительней, более жадный. Теперь-то, распробовав, хочется ещё и ещё. Горяч. Обжигает небо сонмом насыщенных, противоречивых, но так искусно дополняющих друг друга вкусов. Стоило предполагать, ведь на стаканчике значилось “the beverage is extremely hot”, но, и проверенное лично, предупреждение это лишь подталкивает пить больше, почти не тратя секунд на передышки между глотками, пока губы не онемели прокалыванием от озорной перчинки в нижней ноте добавленного букета специй и жар не опустился по гортани куда-то в грудь осмысленным довольством и глубоким удовлетворением от богатства ощущений. После такого напитка и дышится иначе. Свежий, морозный воздух, хозяином врывается в лёгкие, будто ища в своем царстве запрещенных договором ренты гостей. Грудь расправляется медленно, вздымается размеренно и лёгкое опьянение от запретного действа кружит голову.

Взгляд, чуть мутный, но все с той же смешинкой, будто выспрашивает: “ну что, мистер Гринч, кто же выиграл?” И здесь любой признал бы, что сдаться не всегда значит проиграть.

-Оно, конечно, крайне лестно, когда мужчина падает к твоим ногам, - замечает Джерри задумчиво-смешливо, с тем присущим ей оттенком непризнанной мудрости, - и все же я бы советовала искать иные способы получения желаемого. Шалтай-Болтай не был моим любимым героем в детстве. В этом амплуа у вас никаких шансов, - значит ли эта привычно размытая фраза, что в иных ролях шансы есть? Значит ли этот поцелуй что-то ещё, кроме мимолётной прихоти ветреной юности, увлечённой в игру с опасным хищником, пусть и похожим на представителя семейства кошачьих? - Мне нравился чудовище, - предвосхищая вопрос, признается леди, ловко поднимаясь на ноги. - До того, как стал принцем. Блондины тоже не в моем вкусе. - Она смеётся. Над собой ли, над его ли попытками подняться? В тоне ее нет насмешки, только искренняя веселость живой, чистой души. - А вам? Я сейчас про сказочных героев, а не про блондинов, конечно, - вновь подхватывая его руку, когда вертикальное положение, наконец, принято, Джерри легко толкается левым коньком. - Какая сказка ваша любимая? - Они говорят про сказки, понимая, что это разговор куда более глубокий, чем литературная беседа. “Мне нравился чудовище”,- в ее подтекстах звучит уверенным “я всегда шла против системы и не боюсь это признать”. В его задумчивости она читает размышления о том, в чем боится признаться он. Или в чем не боится. Это разговор-многоточие беседа многозначных пауз. Нет ни перевода, не комментариев к тексту, только насмешливая искринка льда,чуть присыпанного рыхлым соскобом наста после торможения.

Скоро он все меньше опирается на ее руку и при этом все крепче сжимает ее. Джерри улыбается, чуть прищурившись и думает, что ее давно уже так не интриговал завтрашний день. Догадки, вопросы… Чернильная иссинь неба подмигивает редкой звездой, мол, угадаешь, деточка? А ей совсем не хочется сейчас гадать. Только слушать такой глубокий и волнующий голос, забыв о междустрочных интервалах с черными дырами скрытых смыслов.

-Я бы выпила горячий шоколад с зефиром, - вместо ответа, потирая руки друг о друга, она согревает пальцы теплом дыхания. - И черничное пирожное. Жаль, что наше кафе уже закрыто. - Холод скамейки жалит сквозь брючины и Джерри ежится. - Вас никогда не ждут раньше полуночи, да? - вдруг резко сменив тему, спрашивает она под дых. Грубый и такой нечестный вопрос. - Или вы просто не любите оправдывать чужих ожиданий? - она упрямо держится за вежливое “вы”, и остаётся только гадать о причинах наигранной формальности.

+1

13

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Этот момент жизни — это мимолетные цветочные лепестки и немного грустно. Это вмятины на траве, стойко хранящие силуэты отдыхавших на ней тел. Мотыльковый трепет, легкий солнечный свет, кружево теней от узорчатой листвы на тропинке... Не Вечность, а мгновение. Зато какое. В тот период жизни казалось, что время замедляло ход на моментах, когда они оставались наедине и наслаждались друг другом, вдыхали запах кожи друг друга и ощущали прикосновения. Мгновения, когда они не были теми, кем были в любое время до этого. Когда им не нужно было притворяться теми, кем привыкли считать их другие. Бариста или политик – не это имело значения. Не то, что правильно, а что нет – только их взгляды и касания. Мгновения, когда они могли быть Виктором и Джерри. Прямо как сейчас. Нью-Йорк. Ночь. Какой-то дурацкий каток. Ему нравится видеть, как его фразы трогают ее душу, остаются в ней и как ямочки на щеках украшают ее вид. Это общение легко, просто, незамысловато и до краев наполнены теплотой. Как ее улыбка. Как ее слова о сказках. Как их взгляды, что сейчас встречались.
Он рассказывает про свое путешествие в штат Вирджинию. Нечто совсем иное, чем суетливый, малахольный Нью-Йорк. Вереница вечнозеленых, хвойных сосен с острыми верхушками, желтоватыми стволами и налипшим, грязным снегом на стыке ветвей. В Вирджинии зима холодная, с кажущимися бесконечными, безукоризненно белыми на фоне голубого неба снежными насыпями – снег скрипит под ботинками, когда надумаешь ступить, испортить его нетронутую девственность своими следами; окрашивается на рассвете красно-алыми отсветами восходящего солнца, еле-еле ползущими, ленивыми, апатичными. Воздух колется, словно маленькими иголочками, в самые ноздри, если глубоко-глубоко вздохнешь по утру, часов в пять или шесть. Он рассказывает ей что-то еще, так увлеченно и все еще держит за руку. Он переходит на ровный шаг, хватая воздух ртом, словно гончая, словно ездовая собака после долгого пути где-нибудь в снегах Аляски, и приглаживает назад волосы, успевшие малость растрепаться. Виктор напускает на себя тень легкой улыбки, усталый, но бесконечно довольный.
- У меня было немного времени, чтобы читать сказки. – Ее вопрос заставляет его тщательно копаться в памяти, выуживать оттуда что-то о сказках и легендах, о фантастике с извечной детской наивностью. - Те, что удавалось найти, я читал не для себя. – В редкие моменты свободного времени он мог позволить зайти в комнату к своему сыну, когда тот был еще совсем маленьким, садиться в кресло у его кровати и, напялив на нос очки, читать ему на ночь сборник сказок с таким видом, как будто читал приказ финансового управления города. Но когда сын засыпал, его голос затихал, мимика лица смягчалась, и он легко целовал его в лоб. Когда-то он действительно старался для него, не отпуская на безалаберное свободное плавание. Сейчас оставалось пожинать плоды. - Чаще других это была «Маленькая морская госпожа». Не та глянцевая «Русалочка» старика Уолта, а то, что написал депрессивный датчанин. – Где девице предлагалось выбрать между способностью ходить и петь. Решить, будет она динамить морячков распрекрасным голосом или все же начнет раздвигать ноги – молча. Чудесная сказка о взрослении. - Там была принцесса, получившая образование в одном из храмов, на которой в конце концов и женился принц, из-за кого обрек на смерть главную героиню. Но принцесса мне всегда казалась гармоничным образом. Ведь она ни в чем не виновата. Она просто жила своей жизнью. – И похоже это проклятие на всю жизнь – выбирать принцессу, пока где-то рядом любовью кровоточит настоящая героиня. Ведь в конце концов, он тоже женился на такой принцессе, не видя ничего вокруг. Виктор останавливается у бортика, не умея тормозить, просто хватаясь за него и немного заваливаясь весом. Он уже сейчас пророчит себе завтра боль в лодыжках, а может и коленях, и хромающую походку. Но это будет завтра. – Признаться, во времена юности мне больше нравилось изучать греческие мифы. – И самым любимым, самым вбившимся в память остался миф об Аиде и Персефоне.
Впрочем, вернемся к реальности. Коньки. Шнурки. И это ватное чувство в ногах, когда ступаешь плоской подошвой зимних оксфордов по ровному асфальту. Двигаться на них легко и приятно, они будто сами подталкивают в пятки прочь от холодного зимнего льда, стелют шаг мягкой и бесшумной поступью. Они идеальны для подкрадывания, внезапного нападения из-за плеча или тихого ненавязчивого сближения.
- Звучит очень сладко. – Приторны ее мечтания о десертах, а слова так и тают на кончике языке. По крайней мере, он вполне может себе представить и высунутый кончик языка Джерри и каплю нежно-голубого крема черничного пирожного. На-ва-жде-ние. - Ты проницательна. Это побочный эффект от желания разглядеть в чудовище человека? - Он уходит от ответа даже не стараясь подобрать фразу острую или хлесткую, скорее лавирует прочь. Меньше всего на свете ему хочется сейчас вспоминать о Марте, сто лет назад остывшем ужине и ее слишком худых пальцах сжимающих высокую ножку бокала с аргентинским мальбеком. Не надо ступать на эти болота, девочка моя, тебе это не понравится и еще слишком рано огорчать тебя слишком сложным. Вместо этого он с искренними заинтересованностью и симпатией продолжает легкую, ненавязчивую беседу, уводя ее от тем связанных с ним, на объект своей симпатии; - Хорошо поцелованные чудовища всех мастей добрыми молодцами становятся в конце любого эпоса, выбора нам рассказчиком не предоставляется, - склоняет голову, обращаясь к Джерри, и концентрируется на ее профиле. На ее озорно торчащих из-под шапки рыжих волосах, на легком и мягко сидящем пальто, на сложенных ладонях и осторожной улыбке; на всем, что можно охватить беглым, до глупости инспектирующем взглядом. Рассматривая им Джерри, будто окунутую головой в звездное небо - да-да, именно так: помпон и макушка, жадная, уже пьет молоко из вымени пролетевшей над миром кобылицы, а остальное хрупкое тулово в темной вязке одежды еще шевелится за бортами космического чана, отсеченная линией крон деревьев. Сквер с катком, погруженный в ночной сумрак, провожает их приятной, мелодичной тишиной. Виктор, буквально сунувший сторожу несколько купюр, первым выходит к машине. Он открывает переднюю дверцу, помогая присесть внутрь. Андервуд по необъяснимому велению замирает ненадолго; для того, чтобы поднять голову к небесному куполу и, сощурившись, вглядеться в темное небо ночи. Звезда. Еще одна. И еще. Чем дольше смотришь – тем больше их будто бы «загорается», тем больше белых точек «рассыпается» на абсолютно черном полотне. Здесь мало огней, мало вывесок, не включены пока фары; сквозь негустые кроны деревьев то и дело проглядывают пробившиеся сквозь городской смог звезды. Был бы моложе, беззаботнее, – он в самом деле переживает такой порыв внутри себя, - ткнул бы в них пальцем, сказал «смотри» - словно увидел вдруг что-то потрясающее, красивое, удивительное.
За поездкой он чувствует себя уверенно – появившиеся и мелькающие огни вывесок и фонарей внушают ему умиротворение. Ему это нравится – использовать имеющееся в дороге время на отвлеченные беседы о все той же, далекой от его привычных рабочих тем ерунде; расплывчатые вспышки – они, кажется, проехали один из знакомых Виктору салонов раритетных авто, - вызывают в нем трепетные ассоциации с все теми же аквариумными рыбками: быстрые, скользящие, перекликающиеся разными цветами.
- У меня нет горячего шоколада, но есть шоколад швейцарский. – Он пускается в поиски вышеназванного, помнит, что в дорогу с собой бросал в машину плитку и находит ее в кармашке переднего пассажирского сидения, туда было удобно запускать руку по дороге, но теперь под руку попадается еще что-то плоское и металлическое – на проверку извлечением оказывается фляжкой, красивой и явно кем-то подаренным, такие вещи сам себе не купишь. - И бурбон. – И все это добро он протягивает Джерри взять и ни в чем себе не отказывать. Это уже другая сказка. Это путешествие по безумному мирку любопытной маленькой Алисы – «ах, съешь меня, выпей меня». Под честное слово, что папа не узнает.  - Он тоже согревает. - Из-под век он посмотрел на часы, взблеснувшие в салонном свете. Наверное, даже, взгляды их - ее задумчиво-нежный и его демонстративно собранный, - пересеклись на этом циферблате, как азартные гончаки за зайцем, пробежались следом за одной секундной стрелкой, пока, впопыхах не свалились с круга… - Можешь не беспокоиться за свой моральный облик, я довезу тебя домой. – Он шутит, глядит вперед, своим профилем с фамильным клювом взрезая салонные сумерки, вспоминает дорогу до ее дома, но едет не как Оливер, а выбирает маршрут по кольцевой, подольше. - Я могу кое о чем попросить тебя? - В нахальном свете ему кажется, что у Джерри блестят глаза, две круглые впадины зрачков блестят и переливаются как золотые монетки. Только не влюбляйся в меня, девочка, - сказал он ей под перевернутой пиалой звездного неба и теперь солнечная патина выстилает донышки ее глаз. Невероятное, захватывающее зрелище, как развернувшаяся вспять юность. - Зови меня Виктор.

Отредактировано Victor Underwood (04.11.2018 08:40:21)

+2

14

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Аскетичная роскошь салона приятно обнимает со спины, будто сильная твердь надёжного мужского тела. Из тех, что не позволяют размазней растечься в пижамных объятиях, только сидеть с ровной спиной, потому что иначе королевам не дозволено. Отчего-то маленькая Джерри Леман (и возрастом и значимостью своей в мире) ощущает себя королевой в этом сладковатом аромате кожи, дорогого парфюма и элитной выпивки.

-Всегда во всеоружии? - улыбается она понимающе, прекрасно отдавая себе отчёт, что сидит на этом кресле не первая и, конечно, не последняя. Трудно себе представить, как Гринч, припарковавшись на обочине, с наслаждением гурмана запивает шоколад бубном. От этой картины Леман бьёт мелкой дрожью смеха. -Представила выражение крайнего блаженства на вашем лице, когда, стоя на аварийке, даёте себе паузу для истинной радости. - Джерри многозначительно поднимает вверх брови, радуясь двусмысленной шутке, а потом демонстрирует бурбон, подтверждая, что речь, конечно, именно о нем. - Мне кажется, если вы решительно настроены доставить меня прямо домой, то за моральный мой облик стоит волноваться не здесь, а чуть позже. - Она смеётся, ловя взгляд, на секунду подаренный ей, а не дороге. Виктор отвлекается от блестящего огнями вывесок полотна. В мокром асфальте отражается город вверх тормашками и Джерри думает, что с появлением Гринча на горизонте все неизменно встаёт с ног на голову. Забавная особенность.

Янтарь напитка чернее ночного неба в полумраке салона. Резкий его аромат заставляет Джерри морщить нос. По юности всякое бывало, что только не вольешь в себя, когда к возрасту неизменно лезет постфикс тин. С годами (какие уж ее годы!) мисс Леман свято уверовала, что пить стоит только то, что вкусно. Иначе никакой радости, одна изжога. Философия эта сработала отлично и Джерри вернула фляжку после первого же глотка. - Не вкусно. И я бы даже поцеловала вас, чтобы перебить горечь этой гадости в горле, но боюсь, что вы ненароком станете принцем, - весёлый фырк смешался с шелестом обертки от шоколада. Джерри с явным удовольствием откусила прямо от плитки: - Тоже неплохой антидот.

-Так кто вы? Неверный Зевс? Алчный Мидас? Отважный Ахилл? Парис, готовый обречь на смерть города ради быстротечной красоты случайной вспышки? - припоминая его увлечение, Джерри размышляет, примеряя на Виктора разные маски. Конечно, не Ахилл. Точно не Парис. Неверный ли муж? Неосмотрительный ли правитель? В стекле его профиль кажется резким оскалом хищника. И пусть мышцы расслаблены, эта видимая небрежность не обманывает проницательной глубины ее пытливого, острого скальпеля ума. Джерри совершенно не важно, кто он. Важно, какой. Не обложка, нет. Изысканный доме его идеальных образов ничего не значат для придирчивой Леман. Ее не интересует фальшивый хруст упаковок. Вскрывая кофе в красиво ей пачке, часто обнаруживаешь внутри продукт весьма сомнительного качества.

Они едут странным маршрутом, будто обходя подводные камни этого междустрочного диалога. Виктор, несомненно, знает, где на пути открыты люки опасных канализационных дыр. Грязных подземных течений, оборотной стороны людской жизни. Машина никуда не торопится, это очевидно.  Конечно, все дело в желании не упускать момент. А если и не в нем, то Джерри нравится так думать. Разве грешно немного польстить себе? Неон световых росчерков, растянутых скоростью машины в импрессионизм ломаных линий меча воинов звезд и света, заставляет думать о долговечности момента в разрезе вечности. И в этом контексте совершенно не важно, долго ли продлится это ощущение сбитого морального прицела, нравственная деформация сознания, в которой совершенно не имеют значение возраст, имя, положение на доске фигур общественного строя. Ничего важного. Даже имя - всего лишь имя. Гринч ли, Виктор ли, просто ли сэр. Джерри держится за отстраненную сухость формальности из упрямства и желания поддразнить мужчину, явно желающего избавиться от этого надорванного в бою эполета. С одним знаком отличия на плече кажешься себе увечным и вовсе не жаждешь щеголять в подобном виде перед дамой. Джерри все понимает и потому еще больше упрямится. - Неужели нельзя, как раньше звать Гринчем? - улыбается она, вновь повернувшись. В притворном ужасе прикрывает рот ладошкой: - Я сказала это вслух? -  Его манжет приподнялся, послушный движению руки и циферблат дорогих часов подмигивает бликом фонаря. Джерри не смотрит на стрелки, какая разница, который час? Час быть собой, минута оттолкнуться от берега условностей и расслабиться. Его смуглое запястье (роскошь в холодном, зимнем Яблоке) кажется особенно мужественным в обрамлении браслета часов. - Сегодня я буду  звать вас Виктор и целовать на катке, несанкционированно нами аннексированном, - склонив голову на бок,  Джерри протягивает мужчине кусок отломленного шоколада. - Кормить шоколадом вот, - Она облизывает пальцы, в которых долька чуть подтаяла, будто сама Леман. - А что завтра? Стану требовать непременного присутствия в жизни? - Она смеется абсурдности такого допущения, не  смотрит на лицо мужчины, не желая даже знать его реакцию на подобный укол. Завтра не будет. И думать так куда лучше. Безопаснее, надежнее. - А от сэра не потребуешь того, чего станешь ждать от Виктора, - Неопределенно качнутся плечи, указательный палец станет  рисовать круги на лежащей рядом ладони, задумчивые разводы неопределенности. - Вам станет тягостно и скучно, мне неловко и обидно. Мы разойдемся и уже будет не важно, как кого звали. Не вспомнится яркость катка и смех холодных снежинок, клубящих над нашей архитектурной композицией… - Монотонные движения пальца ставят финальную точку в предложении. Или все-таки запятую в происходящем. - Только тягостные обязательства, которые еще хуже действуют на сказку, чем превращение чудовища в принца. Не нужно становиться принцем, сэр. Власть и статус - только обязательства и никакого удовольствия. - Откуда ей знать? Ей, никогда не бывавшей принцессой. - Но если бы мне автор предложил выбор, то я предпочту роль русалочки. Яркую вспышку честности и подлинности, ежедневной фальши разрепетированных монахинями постулатов сдержанной формальности. Даже если в конце истории русалочка умирает, могу поспорить, принц и его женушка гораздо несчастнее по итогу. Еще и оттого, что даже не замечают своего несчастья. Ничего, кроме оледенелой сосущей пустоты в грудине, м? - Они подъезжают к дому. Квартирка ее не в самом дорогом районе, конечно. Но здесь уютно и спокойно. Из тех редких мест, где не страшно возвращаться домой после полуночи. Из тех, где знаешь всех соседей и улыбаешься им утром у булочной. - Можно я попрошу вас кое о чем? - Наконец оторвав ладонь от его руки, Джерри возвращает Гринчу его же вопрос. “Не нужно быть принцем. И не стоит делать из меня ни принцессу, ни русалочку. У нас разные сказки и еще есть шанс не миксовать сюжеты”. - Не провожайте меня до квартиры. Даже если бы мне этого хотелось, завтра мы оба пожалеем о том, как не осмотрительны в своих желаниях неопытные русалочки. И что хорошо воспитанные принцы не могут себе позволить отказать даме в такой мелочи, как мимолетный порыв. - Это хорошее прощание и ей стоит уйти, не дожидаясь, когда Гринч откроет перед ней дверцу машины, как и положено галантному кавалеру. Но вместо этого Джерри тянется не прочь, а к нему, чтобы все-таки извести из гортани горечь  согревающего бурбона и разделить сладость швейцарского шоколада.  Принцессы, русалочки… все они так непоследовательны в своих просьбах и желаниях. И все так одинаково слабы перед красивыми мужчинами с пьянящей настойчивостью губ и такой уверенной твердостью рук.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Running with the shadows of the night ‡FB