http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/51687.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: сентябрь 2019 года.

Температура от +15°C до +25°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » начни с того, на чем закончили когда-то ‡флеш


начни с того, на чем закончили когда-то ‡флеш

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://pp.userapi.com/c836531/v836531815/25bf8/6VY6eMj2zBA.jpg
Морофилия 2016 — 2017


Какого, спрашивается, хаоса нам не хватало, чтоб стать счастливыми?

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Зарождение жизни — суть есть невозможность познания всей вселенной. Её миллиардов звездных скоплений, пылевых облаков и огромных чёрных дыр. Как это всё объять, когда ты — пылинка в хитросплетении бытия, сидящий на каменной глыбе, что вертится вокруг шара раскалённого газа. И ты, будучи никчёмным, в общем-то, не особо-то ценным существом (а если сравнить с белым носорогом, так вообще — мусор и пыль), смог вдруг совершить такое чудо. Уже второй раз. Невозможность, необъяснимая удача, чьё-то провидение, черт знает что ещё — но верить, что всё это просто так уже было как-то боязно.
И Филип боялся. Не чего-то околосоциального или что-то типа того, а того, что вселенная уже обнамекалась ему о чём-то очень важном, что он, идиот, постоянно упускает. И вот уже дали понять явно, красными большими буквами на ватмане. Но почему? Зачем? Для кого так — лучше? Неужели для неё? Неужели для них обоих? Их уже троих… четверых?
Задаваясь этими вопросами, он лежал на кровати, не отводя взгляда от живота Моры, словно именно оттуда ему должен прийти ответ. И этот ответ придёт, спустя положенное время, и явно даст что-то понять. И почему-то в голову никак не приходило, что это всё просто совпадение, случайность, процессы организма, которые сработали в конкретный момент конкретным образом. Нет, такие мысли Ришар даже не то, чтобы не допускал, они просто не возникали в его голове. Потому что списать всё просто на физиологию — значит отказаться от какого-то смысла, от чего-то, ради чего стоит быть лучше, стремиться к теплу и свету. Ведь списав всё просто на удачно случившийся секс, значит отнестись к этому с долей собственного безразличия, яда, наплевательски. Вернуться обратно к холоду, одиночеству и тьме. Этого не хотелось.
Впрочем, вместе с поиском знамений и знаков провидения, Филип покрывался липким холодным страхом ещё и из-за того, что история, которую они пережили в больнице после рождения Матиаса, может повториться. Или того хуже. И от этого «хуже» возникающего в сознании, художник начинал задыхаться злостью и отчаянием, потому что допустить чего-то подобного он попросту не мог. Не имел на это никакого права.
Он медленно сполз с кровати, чтобы не потревожить Мору и ушёл, выбираясь на крышу, в холодное утро и горький дым. Мысли о чём-то глубоком, находящимся глубже, чем его жалкая жизнь, оставляли разум мужчины с каждой последующей затяжкой. Он щурился из-за ярко блестящей воды, дыма, прохлады. И голова прочищалась, возникали мысли более материальные, банальные и очень сюжетные, которые можно ждать от будущего папаши, пережившего в прошлом одну страшную ночь. В памяти всплывала информация о шансах повторного случая, о том, что делать и как увидеть, продиагностировать, уберечь. Больница… нужно ехать куда-то? Или остаться в Штатах, где уровень медицины далеко не самый худший. Но есть же лучше. Следом пришли мысли о финансовой составляющей и впервые за последние лет… пятнадцать, пожалуй, а то и больше, Филип вдруг подумал о том, что его финансовое состояние не такой уж и прекрасное. Точнее, если думать в пределах жизни семьи из четырёх человек — всё более чем, но если что вдруг? Это «если что вдруг» заставило Ришара докурив лишь на половину, возвращаться в тепло квартиры, спускаться в кабинет и рыться с документах, банковских выписках. Позвонить даже в банк, чтобы услышать автоответчик и наконец-то взглянуть на часы, понимая, что субботним утром ему никто ничего не скажет. Мысли о финансах плавно перетекли к способам заработков и второй раз за короткий срок художник вдруг подумал о своей привычной жизни и о том, что с двумя детьми на руках он попросту не имеет права заниматься дальше тем, чем занимался. Что необходимо уйти из тени, чтобы не подвергать опасности семью.
Семью… Тяжело опустившись в кресло, Филип наткнулся глазами на брошюры с домами, которые когда-то смотрел. Возможно, это должно стать первым шагом. Куда-то подальше от шума и гама, где больше зелени, где задний двор, бассейн. Где можно будет завести собаку или кота. При мыслях о коте сердце защемило обидой и отрицанием этой возможности. Серая жива и рядом, пусть и подкошенная случившимся инсультом. Но всё равно, думать о каких-то других животных, когда любимое создание всё ещё здесь и рядом — мерзко и неправильно.
Мужчина откинулся в кресле, достал из ящика пачку сигарет, что до сих пор рассованы по всевозможным местам в квартире и закурил, глядя как сизые струи разбиваются о потолок. Слишком много суеты, слишком много мыслей, страхов… От этого требуется избавляться, учиться принимать что-то хорошее в своей жизни просто так, не думая о какой-то плате, которая может настигнуть в самый неподходящий момент. Возможно, так оно и будет. Но жить в страхе — какой в этом смысл? Нужно учиться быть счастливым, потому что быть угрюмым букой, когда любимая женщина носит твоего второго ребёнка — ну такое себе. Филип улыбнулся представившейся картине, выпустил последний раз дым в потолок, потушил недокуренную. И защемило внутри. Незнакомыми чувствами, ощущениями, потянуло снова уголки губ улыбкой, хотелось смеяться, прыгать, бежать в спальню и целовать Мору, просто так, просто потому что она есть и рядом. Поразительное, непонятно и ново. И уже сейчас было ясно, что это чувство подсаживает на себя похлеще героина. Бывших наркоманов не бывает, — это факт. Вопрос лишь в том, что пускать по вене.

+2

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Страх преследовал ее всю жизнь. Липкий, забивающий лёгкие куда сильнее, чем никотиновая смола от очередной скуренной за день пачки дешёвых сигарет. В тот момент, когда она в первый раз испытала это сильное чувство – оно не покидало ее уже никогда. Казалось, что он составлял основу ее существования, принцип выживания: она, подобно бездомной собаке, что, поджав хвост бежит, от любого громкого слова и резкого движения, боялась абсолютно всего, и только поэтому смогла остаться в живых.
Кажется, впервые она испытала этот животный ужас в тот самый момент, когда пьяный отец на нее впервые не просто замахнулся, а ударил так, что маленькая девочка упала на пол. Отец, к которому она бежала, стоило повернуться ключу в замочной скважине, тот, что ее вечно от себя отгонял, с каждым днем вселял в нее все больше страха.
Она прекрасно помнит тот ужас перед людьми в форме, которые уводили его из квартиры, заломав руки за спину, и не обращали никакого внимания на маленького ребенка, что прятался за шкафом в той же комнате, а после и перед каждым новым ухажером матери, последний из которых ловил ее по всей квартире, пока женщины не было дома.
На улице, когда Мора все же решилась сбежать из дома, ни на йоту не стало лучше. Она взрослела в постоянном страхе: перед каждой машиной, в которую приходилось садится и ехать в промзону, где даже крысы встречаются редко, или в дешевый отель, запах в номерах которого наводит все же на мысли о том, что здесь не так давно хранился труп. Или это все же из китайского ресторанчика напротив?
Страх удобно устроил в тонких пальцах нож, который все же пришлось пустить в ход, а потом выкинуть окровавленное лезвие, и бежать прочь, как можно быстрее, в этот раз от наказания.
Она научилась жить с этим страхом, давно ставшим ее неотъемлемой частью, заменившим шестое чувство. Он бил в набат, стоило перетянуть жгутом руку выше локтя, пока в зубах держишь уже пару раз использованный шприц и ждешь, когда все же сможешь заметить бесполезную, рыхлую вену, но его приходится игнорировать. И он на мгновение отступал, когда голубоглазый мужчина держал ее под локоть и попадал в ее вену.

И все эти страхи оказались ничем, стоило только узнать, что внутри нее уже живет крошечное, беззащитное существо. Это знание в корне изменяет все, включая страхи. Мгновенно появляются два новых, совершенно диаметральных: одинаково страшно избавиться от этого маленького существа и забыть о нем как о плохом сне, и страшно родить и взять на себя невероятную ответственность за жизнь человека, которого ты произведешь на свет, которому ты подаришь эту проклятую, полную боли, разочарования и несправедливости жизнь, и только и можешь надеяться, что та жизнь, которую ты подаришь, будет гораздо лучше твоей.
И, когда проходят месяцы, пока ты боишься, что с этим крошечным существом случится что-то внутри тебя, кажется, что хуже быть уже не может. Но сразу после начинается настоящий Ад на земле.
Она слишком хорошо помнила те мгновения, что она провела в больничных коридорах, пока ее сын был на грани жизни и смерти, помнила и ужас всех следующих месяцев, пока ее бросало в дрожь от одной только мысли о том, что этот мужчина, который сейчас спит с ней в одной постели, приблизится к ней или к сыну.
Но все это просто мелочи в сравнении первородным ужасом, который она испытывала, стоило сыну появиться на свет. Он же может упасть. Поцарапаться. В любой, в каждый момент его жизни, что-то может пойти не так, и ее крошечный малыш пострадает. Это чувство перекрывало все остальные мысли и эмоции, и вряд ли покинет ее.

А теперь внутри нее, в животе, жил еще один ребенок, и страха в ее жизни станет еще больше. В два раза или, может быть, в четыре, ведь за двумя сразу следить будет куда сложнее. Ей было страшно, что вернется тот, другой Ришар, которого она видела не раз и не два, и от которого трясутся поджилки, и этот Ришар отравит ее жизнь. Она не видела этого мужчины, но, казалось, он вернется, стоит второму ребенку только родиться. Она боялась болезни или отклонений в ее ребенке, боялась абсолютно всего: что она не справится и будет худшей матерью на всей земле, что она погибнет, так и не увидев своего ребенка, или с ним самим что-то случится в утробе, - и эти страхи заставляли ее просыпаться среди ночи или ранним утром, чтобы осознать в сотый, тысячный раз, что она в постели одна.

В этом доме можно жить втроем – и не видеться неделями. Она знала это слишком хорошо, а потому умела прятаться. Вот и сейчас, стоя у окна одной из дальних комнат, просила прощения у крошечного еще малыша в животе за половину сигареты, которую ей хочется выкурить до того, как придется прийти и увидеть Ришара.
Каждый раз она идет на кухню неуверенно, словно там за ночь может что-то измениться. Сегодня Матиас спит дольше обычного – и уже давно не просыпается ночами. У них есть еще минут сорок на…
Она, не отрываясь, смотрит на Филипа, а потом улыбается и делает шаг к чайнику.
- Привет, - ее страхи отступают и не спешат возвращаться, пока он, улыбающийся, будет с ней в одной комнате.

+1

4

С чего начинается близость? Действительная, неразрушимая? С тонких ниток невидимых связей, которые не пощупать и не порвать? Со взгляда, с жеста, со слова? С чего-то ещё, что неясно и недостижимо? С чего вдруг двум людям, рождённым в разных семьях, от разных матерей, которые являются не-родными-по-крови, становится так необходимо присутствие друг друга в своих жизнях? Какого, спрашивается, хаоса?
Ришар не был философом. Он был умным, в общем-то, мужиком, некогда очень разговорчивым, красноречивым (впрочем, под пылью самокопания и за тысячью внутренних демонов это всё, скорее всего, сохранилось), но никогда не был философом. Кто мы, зачем мы, что такое счастье…
Эти вопросы возникали в сознании Ришара не каждое утро и не в будничном ритме жизни, но сейчас… Он усмехнулся мыслям о том, что это кризис среднего возраста. Масло, вытащенное из холодильника, никак не мазалось на тост, а губы тянула улыбка. В тишине квартиры, собственных мыслях, он хотел прямо сейчас сделать что-то очень хорошее. Хотя бы завтрак.
Ну так вот, собственно. С чего начинается близость? Стоит ли принимать в расчёт неслучайную сопричастность? Когда ты вдруг встретил кого-то, впервые, кажется, а потом смотришь и понимаешь, что это уже было. В других декорациях, временах, лицах. Но вот конкретно с этим человеческим существом — было. Жуткое ощущение, которое запросто разрушает циничный взгляд на мир, основанный лишь на бессердечной физике. Мысли было роем гудящих пчёл, которых было невозможно собрать во что-то целостное и это бесило, и масло это холодное — тоже бесило.
Он вскидывает голову на оклик, выхватывает на секунду её взгляд и улыбается, делая шаг ей навстречу, перехватывая протянутую к чайнику руку, тянет на себя, мягко обнимая.
— Доброе утро, — шепчет в висок, покачивая, баюкая в своих объятиях. Его жесты, слова сейчас не вызывали в нём никакого дискомфорта. Он не старался быть заботливым, он… был им. Это шло изнутри, как и невозможная нежность и что-то большое и теплое, заворочавшееся в груди.
И это было так невообразимо приятно, этого хотелось всё больше и больше, что в какой-то момент внутренний голос закричал: стоп-стоп-стоп! Ты её напугаешь. Она не привыкла.
А здесь уже — отчаяние и злость на самого себя. Себя-недавнего, от которого Мора видела столько грязи. Больно. Всё это в те несколько десятков секунд, которые он обнимал её. Отпустил, разворачивая к столу, где на доске гордо красовались в собственном уродстве бутерброды с маслом. Рядом, правда, лежали упаковки с какими-то нарезками, пачка сельдерея и маленькие помидорки, но всё это великолепие собрать воедино Филип не успел.
— Завтрак, мадам, — поцеловав сухими губами, отпустил, наконец-то, отступая. Или ты мадемуазель? Действительно. Это огорошило вдруг, потому что факт того, что в свидетельстве о рождении Матиаса он указан в графе «отец» никак не сделало его мужем. Мужем… Филип почему-то внутренне содрогался от этого слова. Зато ему почему-то вдруг понравилось слово «жена» и он украдкой, но с горящей в глазах хитринкой, взглянул на Мору. Почему-то снова захотелось её обнимать. И снова горечью повело из-за понимания того, что ей это будет непривычно. Да что б вас.
Чайник всё же был поставлен, а потом сделано кофе. Хотелось курить, но внутренний ответственный папаша, который возник совсем недавно, но уже достал и самого Ришара и внутреннюю сволочь, вопил о недопустимости этого. А сволочь молча понимал, что курить хочется не только ему, но и Море. Двое детей, как это вообще возможно? Страх, перемешанный с восторгом поднялся волной, ударил в голову, из-за чего художник запустил пятерню в шевелюру и взъерошил волосы.
— Погуляем сегодня? — после нескольких минут тишины, уничтожив половину хлебно-масляного уродца, заговорил Филип. — Вдвоём? В ресторан?
У нас же прекрасная няня. И Матиас — прекрасный ребёнок. Мы ведь можем?..
Но ресторан — это вечером. А до него надо дожить. Со всеми дневными хлопотами, играми, заказанной-будь-она-неладна-едой. Играми, машинками, уколами Серой и радостью от её маленьких побед на пути к выздоровлению. Ему отчаянно хотелось верить в то, что она увидит его второго ребёнка, встретит дома. И проживёт ещё много-много лет. Болью стягивало рёбра и хотелось верить хотя бы в то, что она его увидит.
А ещё действительно хотелось в ресторан. Вдвоём.  Мужчина заказывал столик, а потом ещё заказывал платье, туфли и сумочку. Сомневался, потому что не знал, как Мора может это расценить и очень надеялся, что не расценит неправильно. Он просто хотел сделать ей подарок, чтобы она видела в зеркале себя такой, какой он видит её.
Но до вечера ещё есть время. Например, чтобы выйти снова на террасу, курить, смотреть на город. И почему-то вспоминать своё детство. Уже не с болью, а с непониманием думать о той женщине, которая его родила. Слышать шаги Моры, прятать её в себя, обнимая, и протягивать но-только-на-пару-затяжек сигарету.  Смотреть на залив и чувствуя внутри разливающееся тепло из-за близости этой женщины рядом. Поняв, приняв и доверившись чувствам, которые были в нём к ней, Филип будто сбросил с себя чужую шкуру. Стал легче. Он не стал святым, ни в коем случае. Он оставался порочным, связанным с криминалом бывшим наркоманом. Но сейчас он в большей степени был собой, а он сам, если подумать, ничем не отличается от того вихрастого парнишки, который тридцать лет назад нанизывал на нитку разноцветные бусины и доводил мать, попирая правила приличия. Пошевелив голыми пальцами ног, постаревший на тридцать лет мальчишка прижал к себе любимую женщину крепче, выдохнул дым в недостижимое огромное небо и улыбнулся.

0

5

Где начинается любовь?
Откуда возникает, спустя годы, незнакомое прежде чувство? То, которое ей не удалось увидеть ни в одной ролевой модели, что были перед глазами. Где и когда оно рождается, чтобы большим, теплым существом жить в груди, прятаться от зимних холодов прямо за солнечным сплетением.
Не та невероятная, разрывающая буквально на части любовь к ребенку, которая заставляет делать мать порой самые безумные вещи. Так, например, стоило Матиасу чутко уснуть после многочасовой истерики посреди ночи, когда ему ещё не было года, Мора возвращалась к его колыбели через пять минут и пыталась вдохнуть чудесный, сладковатый запах его макушки, чем, конечно, будила сына. Не та любовь, что заставляла через пятнадцать минут после ухода сына на прогулку с его отцом, когда у нее появлялось время выпить горячий кофе, начинать пересматривать его смазанные фотографии на телефоне и улыбаться как ненормальной.
Та любовь, к сыну, была безусловной и на нее ничто не может повлиять, но откуда же берется любовь к другому взрослому человеку? Почему появляется снова, несмотря на оставленную этим же человеком выжженную пустыню на месте души?
Откуда берутся силы прощать несмотря ни на что? Откуда берется желание понимать и верить? Ответа ни на один из вопросов Мора, что не удивительно, не знала, но смотрела на рассеянную улыбку Филипа и... Не хотела узнавать.
Ей было просто все равно, ведь не так важно, откуда появилось это чувство - главное, что оно есть.
Ей хотелось смотреть, как он рисует (в смысле – пишет, почему-то слово «рисует» применительно к картинам Ришара было в его присутствии фактически равносильно табу, хотя сама Мора ту самую, исключительную разницу между действиями Филипа с холстом и Матиаса с обоями она не видела), когда рука в краске смахивает волосы с мокрого лба, оставляя на коже и волосах яркие пятна. Ей хотелось стирать ядерным раствором с лучшим запахом в мире (почему-то с ней никто в этом вопросе не согласен) эту краску с его лица.
Ей нравилось запускать пальцы в его волосы, в которых уже струилась седина, нравилось кончиками пальцев прикасаться к его щекам, заглядывать в голубые глаза…
И все это она делала так редко, не считая себя достойной.
И дело вовсе не в том, что в свое время он купил ее за несколько смятых бумажек из заднего кармана.
Он просто все еще был старше. Умнее. Лучше. Абсолютно во всем.
Море порой казалось, что Филип даже ребенка умет воспитывать куда лучше, чем она.
А еще он знает очень много длинных и совершенно непонятных для нее слов. А еще у него самые красивые глаза.
И она его недостойна.

Она несколько сладких, но коротких мгновений тонула в его тепле – так непривычно и приятно, так уютно, что Мора даже прикрыла глаза. Ей хотелось, чтобы это мгновение длилось бесконечно. Но оно разрывается слишком быстро, она даже вздрагивает от неожиданности и поворачивается вслед за мужчиной.
- Спасибо, - улыбается искренне, рассматривая завтрак. У нее, впрочем, обычно получается такой же. Надо сказать, ей вообще непривычно есть что-то, что не похоже на уже пару раз переваренную или упавшую еду. И жует задумчиво, запивая небольшими глотками кофе.
- Да, конечно, прогуляемся, - немного неуверенно, словно забыв, каково это выходить куда-то, где нет сухого бассейна с разноцветными шарами, в котором у Матиаса моментально появляется единственная цель – обслюнявить каждый из них.
- Но, может быть, возьмем Матиаса? – это уже похоже на безумие: она прекрасно понимает, что если сын будет с ними, они не смогут обменяться и парой фраз, но все равно мозг продолжает отрицать саму возможность идти куда-то без ребенка.

Спустя несколько часов, когда Мора все же убедилась, что няня и правда справится с ребенком, и она помнит, что Матиасу можно и нельзя, она согласилась пойти в ресторан и получила в руки пакеты новой одежды.
- Зачем? – тихо спрашивает, смотря на Филипа, но он снова непреклонен. Они должны пойти в место, где нужно одеваться красиво и есть вилкой, а не руками.
Мора неприлично долго смотрит на красивое, нет, даже ве-ли-ко-леп-но-е (слово это так трудно выговорить и вряд ли она сможет повторить его по слогам) платье, и понимает, что Ришар постарался ради нее, но платье это не-для-нее. Не для угловатой девчонки, которая умеет носить только колготки в крупную сетку и даже не вызывающе, просто неприлично короткую юбку и облегающий топ, едва прикрывающий грудь и вовсе не прикрывающий живот. Это платье похоже на билет в другой мир, в котором для нее как не было места, так и никогда не будет, и рваться туда она не хочет совершенно. Это мир Ришара, в котором он чувствует себя превосходно но, раз за разом попадая в этот мир сама, она терпит фиаско.
Но он хочет именно туда, а потому она неловко пошатывается на границе комнаты и коридора на каблуках, на которых уже отвыкла бегать, неуверенно пытаясь в пятый уже раз одернуть новое платье.

0

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
В его мире поход в ресторан — это что-то совершенно простое, обыденное, нормальное, что не требует под собой ничего особенного. При этом Ришар прекрасно помнит те годы бродяжничества, когда вкуснее чизбургера из Макдональдса сложно было что-то придумать. Но с момента, когда он перестал действительно считать деньги, поход в ресторан перестал быть каким-то событием. Это смена локаций, это просто не дом, это что-то другое. И всё.
Но когда Мора появилась в поле его зрения, он вдруг увидел, что «поход в ресторан» может значить для других. Не для неё, нет, но…
Наряжаться, готовиться, краситься. Она, одетая в вечернее платье (которое для неё сам же и выбрал, болван!) выглядела как те женщины, которые выходят из авто, чуть придерживая подол и прикрывая маленькими сумочками чересчур открытое декольте. И семенят, семенят на каблуках в приветливо распахнутые швейцаром двери, чтобы скинув с себя лёгкое пальто, сесть у окна-витрины и блистать.
В этих фальшивых огнях, звоне фальшивого смеха и может-быть-не-фальшивого-фарфора Море делать нечего. И понимание собственной глупости прошлось холодом по затылку, чуть скривило уголок губ, который усилием воли тот час потянулся в улыбку, когда подорвался к ней (будучи сам в костюме и даже начищенных туфлях), протягивая руку и вытаскивая на свет.
— Какая ты красивая, — ни грамма фальши, потому что правда. Действительно красивая, другая, не домашняя, но такая… —Готова?
Утвердительный кивок, вышедшая из детской няня, которая восхищенно шептала, пока перед зеркалом в холле Мора и Филип посмотрели на себя последний раз, уточнили, во сколько нужно уложить Матиаса и вышли из дома.
В машине, когда из головы Ришара вылетели все адреса ресторанов, потому что эта идея теперь уже казалась ему идиотской, они почти не говорили, выруливая со стоянки в вечерний, разбавленный чернилами город. Да и открытая крыша кабриолета не способствует разговорам особо, город шумит, дорога, клаксоны машины, люди, стремящиеся развеяться и отдохнуть.
Филип останавливает у супермаркета, повернувшись к Море, улыбается:
— Подожди меня, хорошо? Я быстро.
Людей в зале немного, что радует, ещё не созревший до конца план в голове, мечущиеся мысли и образы пока выбирает бутылку вина, крекеры, сыр, фрукты. Заглядывает в хозяйственный отдел, выходя оттуда с большим непрозрачным пакетом. И вернувшись к машине, закидывает назад, улыбнувшись Море и извинившись за то, что долго, возможно, ждала.
Выехав из центра города, а потом и вовсе двинув на юг, Ришар надеялся, что ту лазейку не закрыли, шансы были малы, но они были.
Парковка у парка Баттери, указатели в сторону итальянского ресторана, но нам не туда, идём. В одной руке пакеты из супермаркета, а в другой холодные пальцы Моры. Он тянул её за собой, но вовремя вспомнил, что она на каблуках и бежать не может. Прости.
— Подожди здесь? — остановившись около скамейки, отпустил её пальцы, скрываясь в темноте парка. Надеялся, что она не пойдёт за ним, потому что сейчас стремился отчаянно и судорожно исправить идею с рестораном и сделать что-то хорошее. Нельзя сказать, что ресторан был совсем уж ужасной идеей, но…
Да, это место ещё доступно! Улыбался радостно, пока готовил, не терял времени, потому что оставленная в парке женщина, а уж тем более женщина красивая — это не самая безопасная картина.
Так что вернулся вполне скоро, во всяком случае, ему так казалось.
— Прости, — улыбаясь и протягивая к ней руки. — Просто… Прости, идём. Ох, даже лучше не так.
Он усадил её на скамейку, и снял с неё туфли, а потом подхватил на руки и понёс, оставив обувь валяться у скамейки. Через небольшие заросли, но здесь есть тропинка. И теперь вот в эту довольно большую дыру в заборе, и… вот, пришли.
— Да, это не ресторан, — Ришар опускал Мору на мягкость постеленного пледа. Перед ними залив Аппер, за спиной громада Манхеттена. Джерси-Сити справа, Бруклин слева, и их они отражаются миллионами звезд в огромном пространстве воды. Здесь тихо, но дыхание города всё ещё слышится, по воде лениво идёт паром, вдалеке маленькие и большие яхты, катера. Но это всё… не здесь.
А здесь плед, на котором можно сидеть, и ещё два, чтобы спрятаться от холода. Пакет (не было в супермаркете корзин для пикника) с вином, соками и различной снедью, фарфоровые тарелки и железные приборы. Он даже не забыл штопор.
— Ты такая красивая, что я не хочу тебя кому-то показывать в этих дурацких ресторанах, — улыбается шире, выуживая бутылку вина и доставая из кармана штопор. — Надеюсь, ты не против? Но моё сердце не будет разбито, если ты решишь всё же поужинать не только в моей компании, здесь есть итальянский ресторан, вполне сносный. Но поверь, шоколадка, купленная на кассе в супермаркете ничуть не хуже того же тирамису. Это же итальянский десерт? Или нет? Честно говоря, я без понятия. Оп! — бутылка поддалась, пробка упадал на землю, покатившись по небольшому склону к воде. Филип достал из упаковочной бумаги по очереди два бокала, протягивая один Море.
— Спасибо, что согласилась со мной поужинать, — проговорил уже спокойнее и серьёзнее, наливая немного вина по бокалам и ставя бутылку на землю. — Это важно. Для меня. И, надеюсь, для тебя тоже. Между нами… Мы… Меняемся, правда? Так странно, но я чувствую это. Это очень пугает. Но перемены — это всегда страшно, потому что не знаешь, что будет дальше. Но мы-то знаем, правда? — он сделал шаг к ней вплотную, покрывая свободной рукой её пока ещё плоский живот.

+1

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Маленькой девочке, выросшей в подворотне, так неуютно в платье. Ей страшно лишний раз пошевелиться, чтобы не порвать случайно струящуюся ткань. Из зеркала на нее смотрела другая, взрослая женщина, мать… Но она не видела себя в этой женщине.
Ни в аккуратном макияже, который стал таким чуждым бледности щек, обрамленных воронеными волосами, сейчас собранными в аккуратную прическу на затылке.
- Какая ты красивая, - она вздрагивает и замирает, точно белоснежная мраморная статуя на постаменте в парке. Ни сдвинуться, ни промолвить слова. Обида кольнула девичье сердце, затрепетала в груди. Разве говорил ей Ришар, когда она сидела в кедах и черной футболке, что она красива? Говорил ли это, когда Матиас, его плоть и кровь, забирался пальчиками в волосы и превращал их в воронье гнездо. Для него она красива только сейчас, когда не похожа на саму себя, когда похожа на тех женщин из его мира, ни одной из которых проститутка, пусть даже бывшая, никогда не станет.
- Ага, - все же выдавливает из себя то ли ответ на следующий вопрос, то ли благодарность и кивает. А что нужно
Она с сожалением покидает квартиру и покидает сына – в груди скребется противное чувство вины, словно за те несколько часов, что ее и Ришара не будет рядом, с Матиасом несомненно произойдет что-то настолько ужасное, что исправить ничего будет нельзя. Это ощущение приходило к ней почти постоянно – стоило ей закрыть дверь в туалет или забраться в душ больше, чем на пару минут.
Но сейчас важнее быть вместе с Филипом, ведь им так редко выдается проводить время только вдвоем. И, уже скоро, их станет уже четверо. И времени друг на друга у них станет еще меньше.
Только Ришар ускользает, оставляя ее в машине в одиночестве. Мора хмурится, открывает бардачок, долго смотрит, гипнотизируя как бандерлога, открытую пачку сигарет, но все же захлапывает бардачок и отворачивается от него, словно обладает возможностью видеть сквозь пластик, словно даже так способна разглядеть пачку сигарет. А, может, ей достаточно знать о том, что пачка там, чтобы представлять ее во всей красе, до смятого уголка и неровно порванной пластмассовой прозрачности упаковки, до оторванной неровно акцизы.
Ришар возвращается быстрее, чем она в пятый раз уговаривает себя не прикасаться к бардачку, и получает рассеянную улыбку, в которой больше смятения, чем радости от его появления.
Но Ришар оставляет ее одну и в парке, под рыжим светом фонаря, и Мора совершенно не понимает, что она сделала не так. Она хотела провести время с Ришаром, оставила сына в одиночестве, когда она не сможет контролировать его жизнь и не сможет ограждать его от всех опасностей, но Ришар оставил ее в одиночестве на проклятой парковой скамейке, и Мора совершенно не может понять, в чем в очередной раз провинилась.
Ему все же не нравится это платье?
Но он же сам его выбрал…
Ришар возвращается так же внезапно, берет ее на руки, не позволяет идти самой, чтобы устроить на пледе посреди удивительной красоты ночного города.
- И зачем я одевалась в платье? – она смеется – звонко и искренне – тем глупостям, которые он делает сейчас. Весь тот Ришар, что казался таким умным, всегда и все знающим, идеальным, играющим на фортепиано, запоминающим кучу нот и сочетаний клавиш, способным выдавить из черного ящика на ножках прекрасный звук, сейчас делал какие-то невероятно-нелепые вещи, словно растерял все те умные слова, которые знал.
Мора улыбается и смотрит на него с удивительной теплотой во взгляде и улыбке. Она не очень понимает, куда делись все красивые слова, которые он часто говорил, но оттого ей, наконец, понятны все слова в его предложениях, но она все равно теряет суть фразы, словно понятные слова собрались в непонятное предложение.
- Я на самом деле очень боюсь, что что-то пойдет не так, - она накрывает его ладонь своими тонкими пальцами.
- Я очень боюсь, что с ним что-то случится, - глупость первого раза (она даже не помнила, почему все-таки решилась оставить ребенка, ведь в то время состояние алкогольного опьянения было с ней гораздо чаще, чем трезвость мыслей), слепая надежда (хотя скорее непонимание возможных последствий), все было за нее. Она не могла подумать, что новорожденный ребенок может серьезно болеть, а сейчас знает, что болеть может и нерожденный. И порой болеть так, что ему не стоит появляться на свет ради нескольких лет мучений. И это – жуткое и болезненное открытие, это ее липкий страх.
- И что мы с ним не увидимся, - она поднимает взгляд на Ришара, но потом закрывает глаза.
- Но я знаю, что если ты будешь рядом, я смогу справиться со всем, - он нужен ей больше жизни. Он нужен ей как воздух. Ей страшно снова оказаться в одиночестве в автобусе, который едет прочь от небоскребов знакомого города, который она сама знает только с самого дна.
Но сейчас она знает, что этого не произойдет. Даже если боится обратного – все равно верит, всем своим маленьким, прокуренным сердцем с дряхлыми от наркотиков сосудами.
Потому что все оно принадлежит лишь двум мужчинам. И один из них сейчас рядом.

0


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » начни с того, на чем закончили когда-то ‡флеш