http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/51687.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: август 2019 года.

Температура от +22°C до +30°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » time to go back ‡флеш


time to go back ‡флеш

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://pp.userapi.com/c845323/v845323484/1267e9/Z_pOWDpRp6k.jpg

[mymp3]http://cdndl.zaycev.net/964968/6138313/brainstorm_and_marina_kravets_-_kak_ya_iskal_tebya_%28zaycev.net%29.mp3|Brainstorm & Marina Kravets – Как я искал тебя[/mymp3]
Ты вписан в этот квадрат рассвета
И в россыпь света на окне.
Ещё не скоро проснётся город,
А ты живёшь навстречу мне!

Время и дата: осень 2015 года
Декорации: Манхэттен
Герои: Ginevra James & Flynn Haywood
Краткий сюжет: Я возвращаюсь к тебе сквозь время и пространство, в место, которое стало мне домом, потому что там ты ждёшь меня. Я возвращаюсь к тебе, потому что ты и есть мой дом, моё тепло, моё сердце. Я не хочу больше думать и ждать, не хочу убегать, не хочу смотреть в чьи-то другие глаза. Мои губы до сих пор помнят вкус твоих поцелуев, а тело скучает по жару твоих больших ладоней. И мне остаётся надеяться, что ты ждёшь меня, потому что....

Отредактировано Ginevra James (05.11.2018 15:56:29)

+2

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
За окном автобуса мелькали люди в разноцветных дождевиках. Их лица не просматривались, размытые дождём, который начал затихать только на подъезде к Нью-Йорку. На душе у Джин, часы назад простившейся со стажировкой в Блэкмаунтин, было одновременно пасмурно и тепло, прямо как на улице. Ничего ещё не закончилось по-настоящему, впереди ждала выставка, которая могла стать тем самым трамплином, что так не хватало Джиневре во все предыдущие попытки поступить в университет для получения дальнейшего образования. И она надеялась, что так и будет, что её заметят, оценят и наконец-то пустят в мир искусства, на окраине которого уже долгое время обреталась, выписывая одну картину за другой. Это лето научило её многому, не только в профессиональном плане, скорее даже, не столько в нём, сколько в гораздо более сложном – в построении отношений. Новые чувства, мысли, эмоции вихрились внутри, устраивая водоворот за водоворотом, из которых рождалось вдохновение. Именно это и вело руку, когда в пальцах был зажат грифель, карандаш или кисть. Блэкмаунтин показал, что Джин больше не была отбросом общества, её не сторонились, не обзывали и не пытались сделать невидимку, демонстрируя тем самым то место, которое следовало бы занять. У неё появились новые друзья, разделяющие её интересы, болеющие той же болезнью, от которой иногда просыпаешься ночами, потому что пальцы зудят, а в голове столько идей, что никакой сон уже не удержит их. Появились наставники, связь с которыми можно поддерживать, прося совета или протекции. А ещё у неё появился Флинн. И, глядя на потоки воды, льющиеся с неба за окном, она думала не обо всём том, что происходило с ней в лагере искусства, а о нём. Потому что ехала Джин к нему. Или, точнее, она к нему возвращалась. С того приезда Хэйвуда, когда тонкая грань недопонимания, полностью построенная на молчании, стёрлась, позволив им наслаждаться друг другом, желать друг друга, дышать друг другом, прошло чуть больше месяца. И пусть каждый день был наполненным, объёмным, не оставляющим свободного времени на излишние размышления, Джин точно знала – она скучает. Это выливалось в множество набросков его портретов, поток сообщений и фотографий, отправляемых ему и разговоры по вечерам, когда была минутка, чтобы перевести дыхание. Его голос был неизменно спокойным, и это отзывалось внутри неё теплом, от которого по спине бежали мурашки, а сердце начинало стучать быстрее. Флинн был её домом, и она возвращалась к нему сегодня, ничего не сказав, желая сделать сюрприз. Так и не спросила, ждёт ли он её всё ещё, потому что одна мысль об отрицательном ответе сводила судорогой челюсть, запирая рот. Джин просто ехала, полагаясь на «будь, что будет», в глубине души надеясь, что Хэйвуд обрадуется ей. Единственный вопрос, который она задала ему в сообщении, был о том, работает ли он сегодня в офисе или же его ждут выезды, что в такую погоду явно не должно быть слишком уж приятным. А получив ответ, уже и не собиралась менять свои планы.
Когда Джин вышла из автобуса, дождь наконец-то прекратился. Выглянувшее из-за туч солнце грело ещё по-летнему, а потому кофту на молнии пришлось повязать на бёдра поверх коротких джинсовых шорт. Красные кеды забавно чмокали по лужам, а в здании автовокзала намокшая резина подошвы начала скользить по кафелю. Чудом удержавшись на ногах, Джин прошла зал прибытия насквозь, таща за собой сумку, и, воспользовавшись Убером, вызывала такси, собираясь сперва заехать за кофе, а уж после навестить Флинна на работе. Даже если вдруг окажется, что он совсем её не ждал, ей стоит попытаться. Возможно, Хэйвуд хотя бы сдаст ей комнату в своём доме, если ещё не успел сдать кому-то ещё.
Из-под колёс такси вырывались брызги, окатывающие спешащих по тротуару прохожих. Нью-Йорк ничуть не изменился за прошедшие недели, а Джин казалось, что она изменилась даже слишком. Узнавая каждую улицу, на которую сворачивал жёлтый автомобиль, здания, заведения, она испытывала радость, почти восторг, от которых щемило в груди. Никогда раньше не приходилось ей уезжать из этого города, а потому и никогда не приходилось в него возвращаться. И если до этой поездки Джин затруднилась бы с ответом, спроси её кто, любит ли она Манхэттен, то эти короткие мгновения переезда от автовокзала до Старбакса, а потом и до здания, где работал Хэйвуд, не оставили и шанса на отрицательный ответ.
Внутри очередной высотки, из которых и состоял Нью-Йорк, оказалось прохладно. Кондиционеры работали вовсю, гоняя воздух, сквозь крутящиеся двери не проникало достаточное количество тепла, чтобы хоть как-то нарушить создавшийся здесь микроклимат.
- Здрасте, – опустив сумку на пол, а картонный держатель с двумя стаканами, на которых гордо значились два имени – её и Хэйвуда, - на стойку охранников, поздоровалась Джин с двумя, одетыми в форму мужчинами. – Можно я с вами сфотографируюсь, а то мне не поверят, что я жду здесь? А мне бы криминалиста, Флинна Хэйвуда, увидеть, – стянув с пояса кофту и вдев руки в рукава, она поправила волосы, приводя их в ещё больший беспорядок, и улыбнулась охранникам, доставая телефон и делая быстрое селфи на их фоне, после чего тут же отправляя его Флинну и строча вдогонку: «Кофе с доставкой заказывали?».

+2

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Дождливую погоду Флинн всегда чувствовал заранее, и для этого вовсе не требовалось заглядывать в сводки погоды или даже в окно. Наследие не слишком славного прошлого. Теперь каждый раз с точностью маленькой метеорологической станции начинало ныть колено. Если уж быть совсем точным, то чуть ниже – культя давала о себе знать, заставляя немного прихрамывать при ходьбе, если не получалось разгрузить ногу хотя бы на несколько минут раз в пару часов. По крайней мере, сегодня бумажная работа в лаборатории позволяла не особенно напрягаться, однако, как и многие другие в корпусе, Хэйвуд поглядывал на часы. Время приближалось к обеденному, впереди маячила ещё половина рабочего дня, и за это время на Манхеттене могло произойти абсолютно что угодно, начиная с краж и заканчивая убийством. Сентябрь едва-едва успел начаться, а статистика преступлений уже больше подходила для осеннего периода, когда остров просто-таки накрывает. Кто-то начинал рассуждать про обострение в межсезонье, а Флинн просто переворачивал станицу календаря и клал в карман тюбик с обезболивающей мазью для оставшейся части левой ноги. Осень в Нью-Йорке – плюс тысяча и одна причина провести день на свежем воздухе. В дождь это становилось картиной особенно безрадостной, ибо возиться в мутных стоках – удовольствие не для всех, а потому, отбросив сантименты в виду профессиональной деформации многие из криминалистической лаборатории уповали на преступления в зданиях, а не снаружи.
И всё-таки пока день шёл тихо. Где-то за стеклянной стенкой гудели приборы, а Хэйвуд заполнял отчёты, обязанные быть прикреплёнными к делам, пусть на часть из них никто и никогда не обращал никакого внимания. В соседней вкладке на экране ноутбука мелькало непрочитанным письмо от брокерской компании с точно таким же отчётом за квартал, который Флинн абсолютно точно так же не читал. Деньги его интересовали мало. Скорее всего, просто потому, что они были, пусть он редко в тратах выходил за пределы собственной заработной платы, и то лишь из-за содержания родительского дома и миссис Сви, которая не сумела переспорить его на счёт уже своей зарплаты за помощь. Сейчас же не хотелось заниматься цифрами вовсе.
Мелкую последний раз он видел больше месяца назад, если считать живое общение, ибо видеозвонки лишний раз показывали разделяющее их, пусть небольшое, но всё-таки расстояние, которое и в первый раз он преодолел только потому, что спросил разрешения задним числом, уже выехав в аэропорт. На самом деле, время не очень большое, и Флинн это понимал, а потому не беспокоился, возвращаясь туда, откуда начинал, и просто сравнивая два этих своих состояния. На ум снова лезла разница в возрасте, в интересах, в мировоззрении. Всё это никуда не исчезало, да и вряд ли могло исчезнуть со временем, разве что в определённый момент становилось не столь важным, как казалось. Хэйвуд не хотел давить, а потому и принял условия, давая Джиневре столько времени, сколько ей может понадобиться. Он никакого понятия не имел, правильно ли делает, потому что не брал в расчёт чужой опыт и уж точно не прислушивался к советам со стороны, возможно, весьма разумным. Хотя бы в этом вопросе.
А советы, определённо, были. Полились на него сплошным потоком, стоило появиться на работе с засосами на шее, которые он не придумал, каким образом закрыть, кроме водолазки в разгар августовской жары. Пришёл в рубашке, Скай подлил масла в огонь несколькими брошенными ничего не значащими фразами, а дальше пришлось день или два выслушивать мнения, пока коллеги не сообразили, что ответы камня в этом вопросе и то стали бы информативнее. Флинн погрузился в привычное молчание, выстраивая собственную зону комфорта самостоятельно. Мелкую он не желал обсуждать ни с кем. Буквально месяц назад – даже с ней самой. Только раз спросил у миссис Сви, не кажется ли ей, что дома стало слишком тихо, чем вызвал у неё вопросительный недоумённый взгляд. Возможно, ему так лишь казалось, тем более голова оставалась забита под завязку решением самому себе заданного уравнения, где неизвестных оказывалось чересчур много. И недавний разговор с Рэймондом Макинтайром только добавил вопросов, когда по идее должен был ответить на некоторые. Что делать со всем этим дальше, Флинн пока не знал.
На глухое гудение мобильного где-то под стопками документов он обратил внимание не сразу, отвлёкшись от рядов цифр и схем только через минуту или около того. Ему казалось, что плотная атмосфера тягучего ожидания, повисшая в лаборатории, может к концу дня стать только гуще, если вызова так и не последует. И да, Хэйвуд ошибался. С экрана мобильного на него смотрела мелкая на фоне очень знакомых стен и не менее знакомых лиц. Где-то под челюстью сдавило, словно от терпкого или пряного запаха, и Флинн улыбнулся. «Подожди меня». Она и так ждала уже минуту под взглядами охраны, пока на рабочем телефоне через стол мигала лампочка коммутатора, а линия, по всей видимости, была занята. Поэтому Хэйвуд позвонил сам, заказывая для мелкой гостевой пропуск и диктуя данные с её удостоверения, которые за время прошлого дела успел запомнить наизусть.
Она тоже не стала предупреждать заранее, и если её ощущения в тот его приезд хоть немного походили на те, что он сам в данный момент испытывал, то оставалось порадоваться и чуть нахмуриться, то ли от лёгкого недоверия, то ли просто от неожиданности. Минуту назад Хэйвуд ни на йоту не сомневался, что Джиневра вернётся, но некоторое чувство облегчения, накрывшее его сейчас с головой, выдавало обман перед самом собой, покрывавший слишком глубоко запрятанное беспокойство.
– Я не ожидал, что ты приедешь, – сказал он вместо приветствия, забирая мелкую с проходной, ибо данные о её присутствии уже записали. По крайней мере, здесь Флинн не соврал, потому что за прошедший месяц так и не придумал удобоваримую картину окончания обучения Джиневры, оставляя это тоже полностью ей на откуп. Пару раз воображение подкидывало в сознание лицо того скульптора, всё так же появляющегося на общих фотографиях, но об этом Хэйвуд предпочитал не думать вовсе. А сейчас ему больше всего хотелось увести мелкую из коридоров, чтобы оставить только для себя, только потом выслушав всё, что она захочет ему сказать. Хорошее или плохое. Подхватив её за предплечье, насколько позволяла ноющая сегодня нога, он протащил Джиневру до лифта и дальше по коридору до двери в самом конце, которая вела в архив оцифрованных документов, из-за бумажной волокиты уже с месяц ожидающих вывоза на уничтожение. Высокие стеллажи с кипами бумаг и стопками документов занимали почти всё пространство, оставляя свободными узкие проходы и небольшой пятачок у самой двери. Ответственный по пожарной безопасности выдрал бы себе половину волос, увидев подобную картину, однако сюда никто не заглядывал, что именно Флинну и требовалось.
Втащив Джиневру внутрь и захлопнув дверь с магнитным замком, Хэйвуд аккуратно вытащил из её рук стаканчики с кофе и поставил их на полку ближайшего стеллажа. Наверно, следовало всё-таки что-то сказать. Хотя бы обычные слова приветствия, или признаться так же просто, как и она в прошлый раз, что скучал, но Флинн не мог выдавить ни слова, отвыкнув за её отсутствие от этого. Вместо этого он смотрел на неё в попытках угадать, что же изменилось за месяц, что стало другим, а что осталось таким же. Вспоминая самую первую встречу, когда она грозилась оторвать ему руки за одно прикосновение, вызванное желание помочь и не более, Хэйвуд признавал, что Джиневра стала всё же другой, не такой дикой. А вместе с этим ему казалось, что, наоборот, осталась самой собой, разве что вписала его в свой круг, как он сам вписал её. Так или иначе, ничего ей сказать он не сумел, только наклонился ниже и прижался к её губам, приветствуя по-своему, ибо все мысли о небольшом сроке отсутствия выветрились из головы, стоило только увидеть её на проходной.

+2

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
От волнения дрожали ресницы и замёрзшие кончики пальцев. Чуть перехватывало дыхание, а в животе, прямо под пупком, как будто завязался узел, тянущий то в одну, то в другую сторону. Отвлекаясь от этого состояния, Джин без умолку болтала с охранниками на проходной, которые, вопреки своему суровому виду, оказались охочи до разговоров. Они успели обсудить, насколько скучно иметь такую работу, как долго можно на ней продержаться, и каким суровым будет наказание, если данные посетителя будут не до конца внесены в базу, прежде чем тот попадёт на территорию управления. А ещё, погоду, где Джин успела получить загар, климатические различия между Нью-Йорком и Северной Каролиной и, конечно, кем она приходится Хэйвуду, который к тому моменту уже появился в конце коридора у лифтов. На последний вопрос ответ получился смазанный и нечёткий, без уверенности в возможности назвать себя так или иначе. Но как минимум другом, точно была, о чём и успела поведать охранникам, чувствуя, как с каждым шагом, приближающим к ней Флинна, узел в животе сжимается всё сильнее. Он ни капли не изменился с их последнего видео-чата, да и с того своего приезда тоже – тёмные волосы, внимательный взгляд тёмных глаз, от которого сердце начинает бить ещё быстрее, а вдохи и выдохи становятся чаще и какими-то рваными, будто незаконченными. Широкоплечий, высокий, и бесконечно, невыразимо тёплый. Как дом, которого у неё никогда не было. Как место, где её ждут. Только вот ждут ли? Пальцы зачесались, требуя прикосновений, касаний, без которых за эти месяцы тело не раз и не два сходило с ума, выпрашивая ласки больших ладоней, тоскуя по ним, как по чему-то дорогому, привычному и очень нужному. Одной рукой прижав к себе картонную подставку со стаканами, в которых остывал кофе, - самый лучший предлог, чтобы наведаться в гости, - другой махнула охранникам, прежде чем сунуть её в карман шортов и последовать за Флинном. Иначе точно не удержалась бы, потянувшись к нему, чтобы оставить свои отпечатки на коже и ткани.
- Я хотела сделать тебе сюрприз. Приятный, я надеюсь, – Джин не могла понять, что он чувствует. Всё пыталась заглянуть в тёмные глаза, ища в них подсказки, но распознать ничего не получалось. Чувство какой-то нелепости происходящего, какой-то неуместности её присутствия в этом моменте нарастали с каждым пройденным метром. Флинн почти не смотрел на неё и ничего не говорил, а потому начало казаться, что сюрприз хоть и удался, только вот совсем не приятный, как того хотелось.
- Наверное, мне стоило позвонить, предупредить, – неловкость, словно приливная волна окатила с головы до ног. Бросило в жар, от которого румянец появился на бледных щеках. Джин уже и не знала, что ей думать. Конечно, прежде чем приехать сюда, она по несколько раз проиграла в голове все возможные сценарии, начиная с самого нежеланного, где Хэйвуд говорит, что за время её отсутствия встретил женщину, с которой у них завязался роман, такую, ему под стать, серьёзную, твердую, взрослую. И заканчивая самым желанным, где он просто рад её видеть, потому что всё это время ждал возвращения. Она в любом случае была бы счастлива за него, только во втором- ещё и за себя, потому что, как бы ни старался Филипп привлечь к себе внимание, как бы ни пытался кто другой занять её мысли, для Джин всё оставалось простым и понятным. У неё уже был дом, а два ей совсем ни к чему. От этой мысли ей становилось страшно. Потому что такое положение связывало её, привязывало к одному месту и к одному человеку. Настолько доверять кому-то, как она доверяла Флинну, ей ещё не приходилось. В её жизни были близкие люди, но никто из них не становился настолько близким, не только духовно, но и физически.
- Извини, если я не вовремя. Просто, мне негде остановиться, и я подумала, что если ты ещё никому не сдал комнату, то я могла бы в ней снова пожить. Но я пойму, если ты откажешься, ведь меня так долго не было, – неловкость быстро дополнилась горечью разочарования, которую Джин ощутила на языке, поморщилась, останавливаясь, чтобы окинуть взглядом дверь, в которую собирался войти Флинн, а потом проследовала за ним в полутёмное, загромождённое стеллажами и коробками помещение, в котором отчётливо ощущался запах пыли и нежилого помещения, в котором вообще редко кто-то появляется. Пытаясь поймать взгляд Хэйвуда, Джин отдала ему стаканчики с кофе, набралась в лёгкие побольше воздуха, чтобы снова начать тараторить, неся какую-нибудь несусветную чушь, но сначала так удивилась, задохнувшись, что не смогла ничего сказать, а потом уже и не захотела, найдя своему рту, куда более увлекательное занятие – прижиматься ко рту Хэйвуда, прихватывать его губы, втягивать и посасывать язык.
Это было самое лучшее приветствие в её жизни. Совершенно определённо. Ни одно придуманное человечеством слово ни шло ни в какое сравнение с тем, что происходило между Джин и Флинном в этой пыльной подсобке. Она впивалась в него, прижималась, цеплялась и требовала, требовала ещё, стремясь оказаться как можно ближе. Скучала, как же скучала по этим губам, рукам, этому мужчине, который заполнил собой какую-то важную часть её сознания, которая раньше пустовала. Джин накрывало восторгом и радостью. И он тоже по ней скучал, это чувствовалось в каждом жадном прикосновении, каждом тяжёлом вздохе. Её руки скользили по его спине, пальцы всё пытались пробраться под рубашку, пока им это не удалось, и уже тогда начали выводить узоры, греясь о тепло кожи. «Я тоже скучала. Очень скучала», - звучало в каждом прикосновении, отдаваясь жаром внизу живот и током по позвоночнику, в каждом стуке сердца, пульсируя по венам вместе с кровью.

+2

5

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Молчание всегда имело оборотную сторону. Если где-то и когда-то раздавали, пусть не способности, но особенности, Флинн получил возможность не раскрывать рта по несколько дней, не испытывая при этом никакого дискомфорта. Разве что, ни в университете, ни на подобной работе шансы повторить опыт набирались только в выходные или отпуск. В период реабилитации восемь лет назад часть медперсонала вообще не знали, как звучит голос Хэйвуда. Но с мелкой так не получалось, начиная с первой ссоры в машине около его дома, когда содержание прошедшего дня пришлось рассказывать едва ли не покадрово, только бы она поняла. Иногда она принимала его молчание как должное, как часть его характера, но иногда начинала фантазировать. Примерно, как и сейчас. Флинн старался прислушиваться к её словам, но в данный конкретный момент оставил их немного на потом, выдвигая вперёд другие наиболее важные задачи, с появлением Джиневры в лаборатории превратившиеся из мечты в цель. И за такой короткий промежуток времени, куда влезло всего несколько этажей на лифте и не самый длинный на свете коридор, она уже успела себе что-то напридумывать. В этой уже её удивительной особенности, видимо, присущей многим творческим личностям, Флинн убедился достаточно давно, теперь лишь раз за разом находя подтверждение сделанным выводам, причём варианты у Джиневры всегда выходили один хуже другого. А ведь называет себя оптимисткой! Наверно, своеобразная логика в подобном утверждении всё-таки содержалась, потому что при любом раскладе несбывшиеся ожидания либо радовали, либо сильно не удивляли.
Хватило бы у него времени на ответ, Хэйвуд несомненно разложил бы по полкам каждое выдвинутое предположение, начиная с самого абсурдного – извинения. Эту особенность он тоже заметил – мелкая просто-таки обожала ввинтить слово «извини» туда, где оно не требовалось вовсе, а иногда становилось окончательно противопоказано, как в том случае с баром, когда эти тихие извинения только добавили масла в огонь. И да, Джиневра говорила о том, что поймёт, если он откажет, а самому Хэйвуду не хватало воображения, чтобы представить себе такое. Диалог, необходимый вместе с так и не озвученным приветствием, он тоже отодвигал по времени в самый конец. Флинн всегда не просто считал себя человеком приличной выдержки, но и являлся им по факту. Каждый поступок следовало взвесить до его совершения, ибо исправлять и переделывать всегда сложнее и дольше, чем уделить некоторое время на расчеты с самого начала. По этому поводу даже существовала поговорка, но он её сейчас не вспомнил. Холодный и трезвый рассудок и светлая голова. Когда в отношении мелкой он руководствовался не менее холодными и трезвыми рассуждениями и такой же светлой головой, Хэйвуд не вспомнил тоже. Он не знал, что совсем чужой человек может так быстро и незаметно стать необходимым, и даже представить такого пару месяцев назад не мог.   
Первое прикосновение к мягким податливым губам мелкой очень быстро, практически моментально превратилось в отчаянную попытку уместить прошедший месяц в несколько минут. Возможно, Флинн давил сильнее, чем следовало, отчего поцелуй превращался во что-то откровенно дикое, не чуждое ему, но уж точно и не свойственное. К стене Джиневру он практически притиснул, однако быстро сообразил, что в таком случае уже не получается обнять её за поясницу и опустить хотя бы одну руку вниз. По крайней мере, Хэйвуд не попытался просунуть ладонь за пояс её коротких шортиков, а положил её сверху, сжимая ткань под пальцами на мягкой и упругой коже. Мелкая себя настолько ограничивать не стала, и Флинн быстро почувствовал её прикосновения уже под рубашкой. Её руки если и не обжигали, то явно давали понять, что поцелуем дело может не ограничиться, настолько сильно Флинн её хотел. Стоило поцеловать её крепко, но коротко, как на автобусной станции, просто расставляя все точки над «i», пока выдуманные теории мелкой не стали ещё бредовее, однако оторваться от неё уже простым не казалось. Кое-как опустив губы ниже на её подбородок, он двинулся дальше, слегка прикусив тонкую кожу на шее Джиневры и остановился, замер буквально на секунду отсчитывая её пульс, бьющийся слишком часто. В голову неожиданно пришла идея понаставить ей таких же точно отметок, каких она наставила ему в прошлый раз. Мысль показалась совершенно ребяческой. Недопустимой. Флинн вздохнул как мог глубоко и чуть отодвинулся от мелкой, пытаясь сфокусировать на ней взгляд.
За стандартной офисной дверью продолжалась рабочая жизнь лаборатории, и ключ-карта к магнитному замку имелась практически у каждого сотрудника, потому что никаких ценностей в архиве не хранилось, а сроки давности по половине документов давно уже вышли. Вряд ли кто-то из коллег решил бы заглянуть сюда именно сегодня, ибо и в остальные дни о подсобке основательно подзабыли, но для Хэйвуда основным оставался факт наличия самой возможности. С большим трудом и протяжным скрипом голова подключалась к действию, а мысли выбирались в свою рациональную колею. Радоваться ли или огорчаться по этому поводу Флинн не знал, но отчётливо понимал, что еще немного и он мог бы, действительно, поддаться искушению и с стянуть с Джиневры и её маечку и шорты прямо тут.
Ни сегодня, ни вроде бы вчера он не брился, просто не считая это нужным, тем более в работе состояние щетины на лице никак не регламентировалось. А потому сейчас приходилось рассматривать светлую даже с загаром, полупрозрачную кожу на лице мелкой, которая уже начинала расцвечиваться красными пятнами раздражения из-за того, как плотно он к ней прижимался щетиной. Флинн погладил мелкую большим пальцем у самого рта, словно в попытке стереть всё-таки оставленные им следы. Чёрт!
– Всего месяц с небольшим, – всё же начал Хэйвуд с её последней фразы, пусть следовало с первой. Сам он уже жалел, что не прихватил из лаборатории свой белый халат, прикрывающий почти до самых колен. Плотная ткань брюк доставляла определённый дискомфорт, а вытащенную Джиневрой из-за пояса рубашку Флинн решил обратно не заправлять. Хотя бы некоторое время. Теперь чертыхнуться пришлось уже вслух.
– Никому не сдал, – продолжил он с прерванного места, как будто вообще мог кому-то предложить комнату даже теоретически. Разговаривать определённым образом мешала близость мелкой, ибо отодвинулся от неё Хэйвуд не достаточно далеко, чего пространство подсобки не очень-то и позволяло. Поэтому он взял с полки стаканчик подстывшего кофе со своим именем на боку и сделал приличный глоток. – Дам тебе ключи, и напишу код сигнализации. Миссис Свипинг сегодня не будет, так что открыть она тебе не сможет. Если вызовов не будет, то я вернусь часов в шесть, но рассчитывать на такую удачу не стоит. Ты не сиди, не жди, у меня есть связка ключей Ская где-то в столе.
Говорить о насущных проблемах становилось проще, однако он то и дело поглядывал на опухшие губы мелкой, и от греха подальше диалог решил продолжить уже в коридоре.

+1

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Каждое сладкое, требовательное прикосновение губ к губам проходило током по позвоночнику. Каждое касание пальцев – жаром внизу живота. Страх, который был частью Джин, страх вечно отвергнутой никому ненужной девочки плавился, растворяясь под поцелуями Флинна, и на его место приходил чистый восторг, незамутнённая радость, от которой внутри всё переворачивалось и хотелось смеяться, если бы рот не был занят другим, куда более важным занятием. И теперь уже можно было признаться самой себе, что всё это время, она ждала именно такой реакции Хэйвуда, что хотела именно такого доказательства того, что его чувства к ней ничуть не меньше, чем её собственные, и он не забыл их за время её отсутствия. А месяц – это всего лишь отрезок времени, отпечатанный на календаре, не способный ни на что повлиять. И нет в жизни Флинна никаких других женщин, к которым бы он хотел прикасаться так, как прикасался к ней, к которым бы прикасался в её отсутствие. Нет никого другого, кто заменил бы её, кто мог бы вот так же залезть пальцами под вытащенную из его брюк рубашку, поджарить до углей мясо на его кухне или прийти к нему среди ночи, потому что приснился кошмар. Впервые за всю жизнь её ждали. По-настоящему ждали. И Джин вернулась, потому что ей было куда возвращаться. В место под названием «дом». К человеку, который стал её домом, - необходимым, надёжным, желанным.
Дыхание выходило толчками, а сдержать лёгкий недовольный стон, когда Хэйвуд отстранился, не удалось. Никогда раньше она так себя не чувствовала. Никогда раньше не смотрела на другого человека, получая такое удовольствие, зная, что если прикоснётся к нему, то откликнется не только её тело, но и его. И впервые её хотелось благодарить жизнь за всё, что ей дано. За возможности, за лагерь и выставку, за перспективы всё-таки осуществить мечту и поступить в университет на желанную специальность, и за Флинна, за человека, который любит её. Теперь она это точно знала, любит.
- Я скучала, – отдышавшись и прослушав всё, что было сказать у Хэйвуда, сообщила ему Джин, прижавшись щекой к его руке. Улыбнулась, тоже взяв с полки стаканчик с кофе, на котором значилось её имя, и кивнула: - Всего месяц с небольшим, а казалось, что я не видела тебя целую вечность, – она сама просила его не приезжать, и сейчас точно знала, что поступила правильно, потому что в один из таких приездов Флинна могла запросто уехать с ним, бросив всё. Спонтанно, резко и совершенно по-идиотски. Просто из страха остаться без него, влюбившись в него настолько сильно, что испугавшись, что он не дождётся. Иногда она оказывалась такой дурой, что самой себе удивлялась.
Кофе был холодный и уже не такой вкусный. Джин отставила стаканчик, так и не сделав больше одного глотка, и снова потянулась к Флинну. Её пальцы подрагивали, а кончики зудели, требуя этих прикосновений. Погладила его лицо, взяв в ладони. Какое-то время смотрела в глаза, прежде чем податься вперёд и снова коснуться губ, - сначала коротко, а потом делая поцелуй всё глубже. Такой неправильной казалась необходимость оторваться от него сейчас, прекратить целовать, перестать прикасаться. Так не хотелось оставлять его работе, заставляя себя уходить. Руки скользнули дальше, обвиваясь вокруг его шеи. Джин старалась целовать его медленно, ероша кончики волос на затылке, концентрируясь на этих движениях, но ничего не выходило. Из мягких и лёгких поцелуи снова становились требовательными и горячими. И пыльная маленькая подсобка, к которой, наверное, имелся ключ, если ни у каждого работника, то хотя бы у половины, не казалась ей таким уж плохим местом, чтобы не останавливаться, чтобы позволить этим поцелуям стать большим.
Это было странным. Сколько бы раз за всё это время Джин не спрашивала себя, в какой момент Флинн стал для неё настолько важным, настолько притягательным, так и не находила ответа. Наверное, потому что и не существовало той точки отсчёта, того единственного мгновения, в которое она влюбилась в него. Это происходило постепенно, с каждым новым днём, прожитом под его крышей, с каждым принятым решением, с каждым прикосновением. И Джин теперь точно знала, что если бы тогда, в день её суда, ничего плохого не произошло бы, они уже тогда были бы счастливы, позволяя себе любить друг друга.
Второй раз оторваться от него было ещё сложнее. Припухшие губы горели и пульсировали. Джин захныкала и прижалась щекой к груди Хэйвуда, спрятав лицо и обнаружив, что успела расстегнуть половину пуговиц его рубашки.
- Я как будто с ума сошла. Как будто одна из тех девиц, которых в кино показывают, знаешь, в мелодрамах. Мне казалось, такого не бывает. Серьёзно. Я думала, что настолько хотеть быть с кем-то рядом – это выдумка. Не может человек столько лет живший один, вдруг начать скучать по кому-то ещё. А оказалось, что нет, всё это правда. Возможно, представляешь? – Джин чувствовала, как по щекам расползается румянец, и они начинают гореть. Подняла голову, глядя на Флинна сквозь ресницы. – Даже твой запах кажется мне чем-то совершенно необыкновенным. Невозможно так вкусно пахнуть. А ведь я и раньше чувствовала его. Теперь кажется, что нет, – потянула носом воздух и снова улыбнулась. – Если я сейчас не уйду, то твои коллеги узнают о тебе много нового. Ну или услышат, если здесь кто-нибудь ходит. Но сама я не могу, - её руки сомкнулись вокруг пояса Хэйвуда. - Ты должен меня прогнать.

+2

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Диалог следовало начинать уже за дверью, выбравшись в немноголюдный, но всё-таки общий коридор. Собственную ошибку Флинн понял не сразу, простодушно попадаясь в силки, непроизвольно расставленные Джиневрой, пусть сама она вряд ли понимала, что именно творит. Её естественность привлекала. Естественность во всём, начиная со светлой макушки и заканчивая прорезиненными подошвами красных кед. В полутёмном помещении, где при хорошем стечении обстоятельств работала лишь половина ламп, Хэйвуд не мог разглядеть в точности цвет ободка вокруг голубой радужки глаз, находящихся сейчас так близко, но всё прекрасно помнил. На светлых ресницах снова не было краски, а кроме легкого загара на лице красовались только заполученные на солнце веснушки, что в глазах Флинна лишь добавляло мелкой красоты. И её слова тоже выходили простыми и естественными, хотя ему самому до сих пор стоило большого труда произнести вслух нечто подобное, как будто звуки застревали по пути в горле, желая остаться невысказанными. Зрением, слухом, обонянием он уже собирал эту естественность, успев слегка отвыкнуть за месяц, но этого показалось мало, а открыть дверь в коридор Флинн всё равно не успел, потому прибавлял к списку осязание и вкус. Так, мы всё же не дома. Тормози! Но после сделанного глотка кофе губы и язык Джиневры отдавали его ароматом, а Хэйвуд всё силился отгадать, какой сироп в него добавили, пробуя ещё раз и ещё.
В этот второй так называемый заход становилось меньше лихорадочной жадности, но вместе с этим больше глубины. Флинн прижал мелкую к себе плотнее, то ли показать ей своё желание, то ли самому почувствовать её ближе. Ничего этого не было в его юности: ни пыльных подсобок; ни девушек в красных кедах и микроскопических шортиках; ни девушек, от которых пахло солнцем и серединой лета в сентябре. Если бы были, Флинн вряд ли сумел бы забыть. Что-то всплывало со школьных и студенческих времён, лица, ситуации, блеклые тени пережитых чувств, но гораздо ярче он видел узкое пространство чулана, словно в тёмном углу примостились швабры и коробки с мелом вместо документов, а из-за двери вот-вот раздастся звонок. Как будто время замерло на том отрезке пути, где он окончательно выбрал разум, прекращая все дальнейшие споры и конфликты, а теперь не пустилось вперёд в ускоренной перемотке, а просто возникало отдельными кусками, показывая ту жизнь, какой Хэйвуд никогда не знал, а потому и не тосковал по ней. Джиневра приоткрывала завесу, позволяя заглянуть за тяжёлый занавес и узнать, как это бывает.
При всей своей нелюбви к переменам, он не слишком уж верил в постоянство, что касалось людей и их чувств. А мелкая? Она на него не походила. Подвижная как воздух, свободная как ветер и небо отраженное в цвете её глаз. Если день, проведённый в обители творческих личностей не прошёл зря, то свой кареглазый образ следовало сравнить с землёй, твёрдой и практически недвижимой. Флинн не удержался и хмыкнул себе под нос, всё-таки умудрившись оторваться от Джиневры, хотя смешного набиралось не так уж много. В кои-то веки он захотел посмотреть чуть дальше в будущее, но отступил назад, сомневаясь в собственном желании его увидеть. Хватало настоящего, где она прижимается к нему так, как сейчас, заставляя смущаться больше от слов, а не от оперативно и незаметно расстёгнутой рубашки. В её устах такие признания выглядели приятными, даже волнующими, а в его, скорее всего, стали бы смешными, пусть Флинн помнил запах зелёного чая так явственно, что мог легко представить, просто закрыв глаза, тем более сейчас и закрывать не приходилось. Ко всему прочему, история делала свой виток и повторялась вновь, отправляя Хэйвуда на собственную кухню в день первого слушания. Тогда расклад выходил примерно тот же самый: от сам едва ли сбил хоть одну прядь в причёске мелкой, а она за единственный поцелуй практически стянула с него рубашку. Улыбнувшись, Флинн принялся застёгивать пуговицы обратно, хоть и с переменным успехом, ибо мелкая ничуть ему не помогала, скорее, нарочно создавая трудности.
– Представляю, – согласно кивнул он. Его «столько лет» длились намного дольше, чем у мелкой, а потому Флинн отчётливо понимал, что конкретно она имеет в виду, и это слегка пугало. Всё это выглядело куда сложнее и запутаннее, чем физика с притягивающимися противоположными зарядами, или математика со сложением подобных элементов. И он не мог разобраться с ходу. Флинн ясно и четко видел различия между ним и Джиневрой, из которых легко сумел бы составить список, но чем ближе узнавал, тем больше мостов возникало, словно туман от пропасти уходил чуть дальше. У каждого из них по отдельности за плечами стояло собственное одиночество, но разве чувствовал Хэйвуд своё сейчас? На самом деле он много чего в данный момент чувствовал, но точно не одиночество. Мысль в сознании не желала вмещаться в ограниченные слова, а потому он промолчал, только обнял мелкую в ответ, справившись, наконец, со всеми пуговицами на рубашке, которую не стал заправлять.
Он всё ещё чувствовал, как быстро колотится в груди сердце, напоминал себе, что они не дома, а заодно представлял в воображении свою постель, которой узкая кровать в Блэкмаунтин уступала по размерам раза в два, если не больше. И явно удобнее подсобки, открытой если не всем ветрам, то всем сотрудникам, не забывшим дома свой магнитный ключ. Флинн не терял голову окончательно и не бросался в омут, он так не умел, а новым трюкам уже вряд ли научился бы. Зато он методично вписывал Джиневру в собственную жизнь, по чуть-чуть вслед за бегущей секундной стрелкой проведённого вместе времени, так что сейчас Хэйвуд прижимал её к своему боку и почти выносил из подсобки обратно в работу, не забыв прихватить с полки кофе.
– Дома… Всё дома, – наставительно сказал Флинн, не поясняя, какое конкретно «всё» он имеет в виду, оставляя это на бурную фантазию мелкой, которая обожала накручивать не только несуществующие проблемы, но и желаемые варианты событий. Она рассказывала ему, и вряд ли сама об этом помнила, но Хэйвуд не забывал практически ничего. – В верхней камере холодильника замороженные обеды. Миссис Сви сделала с запасом, так что сама можешь ничего не готовить.
Прижимая мелкую к своему боку, Флинн дотащил её практически до проходной, где они оба напрочь забыли о большой дорожной сумке, благо, ребята из охраны просто убрали её в один из шкафчиков, а не начали вызванивать сапёров.
– А, Флинн! – он обернулся и увидел в коридоре спешащего навстречу Лэндона, который держал в руках рабочий кофр. Дела догоняли Хэйвуда слишком быстро, а надежды на вечер без вызовов рассыпались прямо на глазах карточным домиком. Впрочем, неожиданностью это не становилось.
– Надо ехать? – он не убрал руку с талии мелкой. Пусть она достаточно знала его коллегу, который подхватил её дело, как только сам Флинн взял самоотвод, но уж точно не считала это знакомство одним из самых приятных в своей жизни. – Доктор Лэндон, – на всякий случай напомнил он.
– О, мисс Джеймс! Рад видеть, что у вас всё хорошо, – Лэндон вежливо улыбнулся Джиневре, всего на секунду скосив взгляд на её талию, где всё ещё покоилась ладонь Хэйвуда. – Джейк сейчас подгонит лабораторию, придётся ехать на ней, работы на троих хватит. Что-то там действительно крупное произошло.
– Поймаешь такси сама? – Флинн планировал проводить её хотя бы до машины, но теперь все планы выстраивались в абсолютно новый порядок. Он выудил из кармана двадцатку, оставленную там из сдачи в соседнем кафе, и на автомате сунул её в карман шортов мелкой, только потом вспомнив, как тяжело она относится к таким моментам, даже настолько незначительным. Хэйвуд только вздохнул. – Здесь недалеко стоянка, за углом здания с правой стороны метров двести. Код сигнализации сброшу сообщением. И не готовь ничего!
Повесив через её плечо дорожную сумку, он наклонился и коротко прижался к губам Джиневры.

+1

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Ты должен, должен меня прогнать, потому что сама я не уйду. Потому что я вдруг, как будто снова стала целой, как тогда в лагере, когда твои прикосновения были продолжением моих, а каждый вдох следовал за моим выдохом. Должен сказать мне, чтобы я ушла, потому что иначе мои ноги не сдвинутся с места ни на дюйм, и мы так и будем стоять в этом пыльном помещении, полном давно забытых и только что привезённых вещей. Я так долго тебя искала, что и не заметила, как нашла. А когда всё-таки заметила, не поверила. Да и как в это поверить? Как поверить, что вчера ещё разбитая чашка, вдруг стала целой? И пусть трещинки ещё заметны на гладком фарфоре, они уже не пропускают влагу, спаявшись намертво.
Флинн, скажи, что мы встретимся вечером. Снова окажемся вместе на полутёмной кухне, где я сделаю тебе чай, а ты мне – бутерброды. Или вместе уснём под фильм, сидя на диване в гостиной, потому что так спокойно и безопасно. Или я снова постучу в дверь твоей комнаты среди ночи, чтобы на этот раз не уходить не только до утра, а никогда. Прошу тебя, Флинн, прогони меня. Мои руки цепляются за твою одежду, как будто живут своей жизнью. Губы горят, желая продолжения твоих поцелуев. Я не смогу уйти сама. Я не хочу уходить. Не хочу расставаться с тобой снова. Пусть тогда это и была моя затея, теперь я не хочу….

Руки Джин сильнее сомкнулись вокруг пояса Хэйвуда, она потянула носом воздух, наполненный ароматом, принадлежащим Флинну – свежесть, лёгкость и отголоски чего-то древесного. По крайней мере, так ей казалось. Быть уверенной в этом не получалось просто потому, что в запахах Джин не была настолько сильна, как в тактильных ощущениях, когда кончики пальцев становились проводниками, считывающими устройствами, пропускающими сквозь себя миллиарды ощущений, наполняющих тело. Или как в визуальном восприятии, когда, глядя на Хэйвуда, она вида неровности и изъяны его внешности, видела отсутствующую ногу, шрамы на бедре, россыпь родинок на коже, волосы, и всё это складывалось для неё в единую идеальную картину безупречной красоты, самой настоящей, природной, не отретушированной, не замазанной и не зафотошопленной. Но, как и во многих других вопросах, Джин для себя решила, что его запах, - это запах летнего марева, едва колышущегося в воздухе над полем ромашек, запах смешанного леса у самой кромки озера, едва-едва покрытого тиной, сочной травы и лёгкого ветра, слегка разгоняющего духоту, а ещё, самую малость, запах нового мольберта, так и оставшегося на чердаке дома Хэйвуда, гуашевой краски и новых кистей. В конце концов приходилось признаться самой себе, что Флинн пахнет всем тем, что Джин любит, - свежим кофе и яблоками, зелёным чаем и страницами новой книги.
Ей хватило времени, чтобы сделать ещё один вдох, прежде чем Хэйвуд, подчиняясь просьбе, не вынес её из подсобки в коридор, где была уже совсем другая атмосфера, резко контрастирующая с уединением замкнутого пространства, в котором так ярко ощущалось их обоюдное желание, пульсирующее в воздухе, растекающееся по венам обжигающей сладостью, требованием.
Дома. Дом. Ты мой дом, Флинн. Твои тёмные карие глаза, от взгляда которых становится тепло. Может, когда-нибудь я научусь читать твой взгляд, а пока мне остаётся только гадать, о чём ты думаешь, когда смотришь на меня вот так. Твои волосы, щекочущие пальцы. Взъерошенные после ночи и гладко зачёсанные утром. Твоя колючая щетина, оставляющая на моей коже розоватое раздражение. Весь ты, какой есть. Надежный, безопасный, родной. Дом. Мой дом.
Джин чуть выше задрала нос, глядя на доктора Лэндона, поймавшего их в коридоре. Она не знала, будут ли у Флинна неприятности из-за её посещения или нет, и успел ли коллега Хэйвуда заметить, откуда они вышли, но смутилась чуть сильнее, чем ей бы хотелось, а потому тут же захотела начать защищаться. Флинн не убрал руки. И ей Джин вдруг перехотелось. Он защищал её. В памяти всплыла фраза из какой-то книжки, очередная из тех, которые она впервые осознала до конца: заявлял на неё свои права. Это и делал Хэйвуд. Показывал, что они вместе. Он и она. Объятия и поцелуй. Короткий, тёплый. У Джин перехватило дыхание, а в носу защипало приближающимися сентиментальными слезами, - с ней никогда такого не было.
Ей пришлось некоторое время побороться с собой, сворачивая и разворачивая двадцатку, стоя на стоянке такси. С одной стороны, перспектива ехать на метро или автобусе, радости не добавляла. После долгой дороге хотелось побыстрее попасть в душ, а, может, и полежать в ванне, листая Инстаграм или просматривая календарь грядущих художественных выставок. С другой стороны, возможность принять от Хэйвуда деньги, так просто, как будто это норма, вызывала внутренний протест. Тут же вспоминалась Нора Хит, сестра Арчи, единичная встреча с которой показала, что Джин, иначе как приживалкой счесть невозможно. Ту встречу она потом вспоминала долго, размышляя, могла ли среагировать иначе, не обидевшись на подозрения незнакомой, красивой женщины, на которую так хотела быть похожей. И ни разу не пришла к тому варианту, где смогла бы.
В итоге Джин всё-таки взяла такси, мысленно коря себя и чувствуя, как горят щёки. Даже отправила Флинну сообщений в мессенджер: «Ты виноват, что я еду в такси. Не то, чтобы я против. Но блин…». Водитель-индиец болтал сам с собой, а она его почти не слушала, улыбаясь смотрела на проплывающие мимо знакомые виды Манхэттена. Небоскрёбы, небоскрёбы и ещё раз небоскрёбы – город, который Джин любила несмотря ни на что, наполняющий её сердце радостью, гордостью и любовью. Место, которое принесло ей как плохое, так и хорошее.
Дом Хэйвуда почти не изменился. Только запах появился какой-то другое. Видимо, Миссис Сви принесла какое-то новое средство для уборки, оставившее на полу и поверхностях следы. Джин переступила с ноги на ногу, стоя в гостиной, глядя на всё те же картиночки с пейзажами на стенах, на фотографии у лестницы. Дом. Её дом. От осознания этого её затопило теплом, подступающим к самому горлу, и она не смогла сдержаться, рассмеялась и затанцевала. Споткнулась, зацепив мыском кеда за тумбочку и рассмеялась ещё громче. Она дома.
Протерла полотенцем запотевшее зеркало в ванной. Из него на неё смотрела загоревшая незнакомка. Синие глаза сияли, а выгоревшие, ставшие совсем белыми пряди резко контрастировали с цветом кожи. Эта девушка была счастлива. Эта девушка была совсем не похожа на ту Джиневру, которая впервые переступила порог этого дома.
В комнате, которую Флинн отдал ей, всё осталось по-прежнему. Вещи лежали на своих местах, хотя пыль с них стирали. Натянув поверх белья свежую футболку, Джин разобрала сумку, и спустилась вниз, загрузила вещи в стирку, настроив цикл, а потом пообедала, разогрев один из тех замороженных ужинов, о которых говорил Хэйвуд. Она не переставала улыбаться. Так хорошо ей давно не было. А, возможно, не было никогда. До сих пор не верилось до конца, что Флинн её ждал и что дождался. Что его чувства такие же, как у неё. И что он скоро придёт домой, чтобы быть с ней. От предвкушения его прикосновений по спине и не рукам побежали мурашки. Джин помыла за собой посуду, после чего поднялась на чердак, - так пыль никто не стирал и вещи её никто не трогал. Пришлось посвятить некоторое время уборке, прежде чем перенести наработки и инвентарь, привезённые из лагеря. Джин казалось, что усталость отступила, стоило ей оказаться дома, не зря же говорят, что дома и стены помогают. Но спустя пару часов всё-таки спустила в отведённую ей комнату и заползла под одеяло, решив посмотреть один из новых сериалов на ноутбуке. Она хотела дождаться Хэйвуда, то и дело посматривала на часы и проверяла сообщения на телефоне, но сама не заметила, как задремала посреди серии, опустив голову на подушку.

+2

9

Вызов по итогу не стал ни шокирующим, ни запоминающимся, но метровый осадок грязи и ила всё равно опустился на остальной день, и Флинн отлично понимал, почему. Он никогда не задумывался, какие именно выезды считать самыми худшими. Одна из коллег всегда отвечала однозначно – преступления против детей. А ведь им приходилось копаться в самом мусоре, собирая все крупицы улик, чтобы потом продолжить рассматривать их под микроскопом уже в лаборатории. К такому, казалось, невозможно привыкнуть, только натренировать собственное восприятие абстрагироваться, и выполнять свою работу с холодной трезвой головой и всей доступной собранностью. Чувствам тут места не оставалось, по крайней мере, так полагал Хэйвуд. Взрывы ярости, отвращения, даже желание достать ублюдков оставались где-то в пустых коридорах и допросных комнатах, а в лаборатории тихо жужжали приборы, выдавая ряды графиков и цифр – почти идеальный мир. Разве что, до него ещё следовало добраться, исползав вдоль и поперёк место, иногда залитое кровью, иногда просто разгромленное подчистую, иногда и вовсе со всеми телами, которые до конца работы нельзя ни трогать, ни, уж тем более, увозить.
В этот раз не было ни детей, ни чёрных мешков на каталках, только разбитые стёкла, вывороченные скамейки и травмы средней тяжести, но толстый слой грязи и ила всё равно остался. Тихий вечер на торговой улочке, заполненной жавшимися друг к другу мелкими магазинчиками и лавками, не желающими сдаваться сетевым гигантам, показался кому-то отличным временем для развлечений. Криминалистов вызвали достаточно: трое плюс передвижная лаборатория, однако справиться сумел бы и один, потому что тут нечего стало расследовать в тот самый момент, когда первый же патруль задержал вандалов, только-только закончивших громить стеклянный куб цветочного магазина. Возможно, они и пытались скрыться, Флинн не знал этого точно, но не слишком активно, ибо все сидели в полицейских машинах, переглядываясь через окна и перекидываясь только им понятными знаками. Хотя… тут Хэйвуд всё-таки ошибался – эти знаки становились очевидными сразу после проверки личности. Да, он до сих пор так и не решил для себя, какие именно выезды считать самыми худшими.
Домой возвращаться пришлось глубоко за полночь. Хэйвуд не интересовался у детективов судьбой подростков, всё-таки отправленных в участок, потому что ни на что не мог повлиять, разве что выполнить свою работу. А теперь пытался стереть с себя мочалкой часть прошедшего вечера, как будто вода и пена смывали неприятный, липкий осадок. Последний проблеск хорошего дня промелькнул вместе с единственным сообщением от мелкой, которая всё-таки поехала на такси, а вернувшись домой Хэйвуд к ней даже не заглянул… чтобы не запачкать её ночь своим вечером. Хотя потом всё же не удержался, натянул свободные штаны, сунул ногу в протез, не подтягивая его и не закрепляя, только дойти до соседней двери, из-под которой не пробивался свет. Если бы Джиневра не спала, давно бы выскочила навстречу, и это знание становилось для Флинна своеобразным маяком, на чей свет он сейчас шёл.
Экран ноутбука спал точно так же, как и мелкая, но Хэйвуд всё равно опустил его крышку и отставил на прикроватную тумбочку. Узкая полоска света из приоткрытой двери в ванную комнату в коридоре не доползала до кровати, но шторы не были задёрнуты, и глаза быстро привыкли в таком наискось разрезанному полумраку. В какой-то момент, вряд ли уловимый, он представил её в собственной комнате, уютно свернувшуюся под его покрывалом, и эта картинка заполнила сознание, выкристаллизовываясь неким ожиданием. А ведь сколько раз он говорил себе ничего и никогда не ждать. И заодно не хотеть слишком уж многого. Флинн тихо вздохнул и присел на самый край кровати, наблюдая, как мелкая чуть улыбается во сне. Теперь желаний как раз набиралось чересчур много, и для начала он хотел бы увидеть то, что видит сейчас она, и узнать причину этой лёгкой улыбки. 
Но свой вечер Хэйвуд всё равно протащил с собой. Не желал этого, но теперь практически неосознанно сравнивал Джиневру с задержанными сегодня вандалами. От каждого из них веяло безнаказанностью, взращённой на фамилии родителей. Детективы сразу переглянулись, как только личности идентифицировали – эти семьи в Нью-Йорке знали не все, но многие, а богатым ребятишкам просто стало скучно в какой-то момент, и они придумали себе развлечение, ибо ничего и никого не боялись. Возможно, зря… Флинн надеялся, что зря, но руку на отсечение бы не дал. Тем противнее делалось это дело. Эти в сущности ещё дети рассчитывали на своих родителей, и рассчитывали не просто так, не без оснований, а Джиневра была и оставалась сильной сама по себе. Без опоры, без защиты и без стены. Наоборот, сколько раз её толкали в спину те люди, кто на самом деле должен был прикрывать? Ровно на один раз меньше, чем она поднималась. Поэтому он не хотел тащить сюда свою работу. Она и эти подростки становились настолько несравнимы, что это и в голове не укладывалось, однако сравнивать у Флинна всегда получалось лучше всего, пусть сейчас вовсе не это становилось главным. 
Через год или два, через пять лет или десять, но Хэйвуд остался бы один. В отличие от мелкой, он упал всего один раз, а подняться по итогу так и не сумел. Не сумел бы… И спустя время закрылся бы окончательно в себе, чтобы ничего извне уже не сумело задеть. Да, в отличие от мелкой, он так и не смог пойти дальше, цепляясь за аварию и за ту жизнь, которой у него не случилось, как за якорь, пусть он и тянул неумолимо ко дну. Хотя… она вряд ли чем-то отличалась от нынешней. Может быть, ног у него осталось бы две, как и родителей, но Флинн нашёл бы способ уйти от настоящей жизни, как это делали они. Что это? Скорее всего, оно называлось страхом.
А Джиневра жила вопреки всему, чтобы сейчас улыбаться чему-то во сне, оставляя Хэйвуда сидеть на краю кровати и смотреть на неё. Он так не умел, вообще не представлял, как такое возможно, а теперь увидел своими собственными глазами. И хотелось узнать, что она увидела в нём, чтобы потом сделать свой выбор, до сих пор его удивляющий. Наверно, это становилось точно так же неважно, как и его способности в сравнительном анализе, но с новыми желаниями он сам уже не справлялся, а потому хотел всё равно. Восхищение этой девушкой наполняло его изнутри, вытесняя всю накопившуюся за день грязь и оставляя за собой кристально чистую воду. Не всегда, но именно сейчас Флинн нуждался в Джиневре гораздо больше, чем она в нём. Но эти мысли не радовали, скорее, наоборот. И всё-таки с ними приходилось мириться и принимать. Хэйвуд не собирался будить её, но надеялся – мелкая проснётся сама. Потому что заснула не в своей постели. Потому что была ему сейчас очень нужна. Без планов, без данных в подсобке обещаний, просто рядом, поставив точку в вечере, который не хотелось тащить с собой дальше в ночь.

+2

10

За недолгую, всего в пару десятков лет, жизнь Джин никогда не состояла в романтических отношениях. Ни в каких, если не считать большой любви с плюшевым кроликом с помойки. Но, несмотря на то, что мальчики её не интересовали вообще, а на мужчин она стала заглядываться только в пятнадцать, когда встретила Арчи, однажды наступил момент, когда ей захотелось попробовать, узнать, что такое эти романтические отношения на самом деле. Если с ней заводили разговоры на эту тему, то Джин, конечно, никогда не признавалась в своём интересе, презрительно цедя сквозь зубы, что всё это лишь физиологические реакции, активирующие необходимость спариваться. Но на самом деле отчаянно мечтала попробовать. Но не в абы какие отношения, не с кем угодно. Ей хотелось состоять в таких, настоящих, не как у соседки Элис, меняющей мужчин раз, а то и два в неделю, не таких, как у её родителей, пусть оформленных официально и конкретно подтверждённых количеством детей, но построенных на страхе, агрессии и полном безразличии. А в таких, где каждое прикосновение становится продолжением, а сказанные друг другу слова – ценностью, но ещё большей ценностью является молчание, полное и глубокое, тёплое и светлое, в нём рождается и живёт безмолвное понимание, когда уже не просто прикосновения являются продолжением, а даже мысли, начатые в голове, отразившиеся во взгляде и движении пальцев или тела, но не высказанные вслух. Джин знала, что такие отношения существуют только в кино, книгах или её голове, где рождались красочные, сочные и неправдоподобные истории, в которых так легко было прятаться от убогой и серой действительности. Но это знание никогда не останавливало её фантазию, никогда не мешало представлять, что когда-нибудь рядом будет человек, с которым они подойдут друг другу, как два кусочка паззла. Возможно, на них и будет изображено совершенно разное, но они сложатся в единую, законченную картину, способную породить другие, красочные, интересные и наполненные любовью.
А потом в её жизни появился Флинн. Это одновременно казалось невозможным, невероятным и таким правильным, что до конца поверить не получалось, но и сомневаться не приходилось. И теперь Джин боялась, что всё испортит, потому что фантазии фантазиями, но в реальной жизни у неё не было ровным счётом никакого опыта. Она начинала думать о том, чего бы хотел Хэйвуд, как он себе представляет всё это, мысли наскакивали друг на друга, вызывали панику, и в конечном счёте, Джин просто отодвигала их в сторону, откладывая на когда-нибудь и на потом. Принятое решение плыть по течение и позволить происходящему просто происходить, эффект имело, но непостоянный и не особо длительный. Подготовка к выставке, мероприятия, проводимые в лагере, возвращение в Нью-Йорк и необходимость рисовать и рисовать, чтобы в очередной раз побороться за звание художника с такими же непризнанными желающими творить, отвлекали, но не давали полной защиты от сомнений и страхов, развеять которые могли только время и Хэйвуд.
Джин пошевелилась, почувствовав постороннее присутствие. Несмотря на приятный, воодушевляющий эффект, произведённый возвращением в этот дом, сон её был тревожным. Уже несколько ночей подряд ей снилось, что они с Флинном ссорятся, и это пугало, почти так же, как сейчас испугало то, что она была в комнате не одна. Села довольно резко, щурясь и моргая. Сердце пропустило удар, резко, конвульсиями. Дыхание перехватило. Но страх и волнение отступили, стоило проморгаться и сфокусировать взгляд на Хэйвуде. Внутри разлилось тепло радости, отразившееся во взгляде. И уже неважно было сколько времени прошло и ещё пройдёт, умеет она что-то или нет. Джин смотрела на Флинна, такого уставшего, от которого пахло мылом и чистотой, одетого совсем по-домашнему, и никакие мысли или воспоминания не могли вызвать у неё сомнений в том, что она нужна ему. Нужна здесь и сейчас, в полумраке комнаты, едва-едва рассеиваемом пробивающимся из-под двери светом, где они остались совсем одни в тишине, не разделяющей их, а объединяющей, связывающей мысли воедино, а чувства делая продолжением друг друга. Джин протянула руки, и сама подалась вперёд, пройдясь пальцами по голым плечам Хэйвуда, чтобы сомкнуть ладони за его шеей, обнимая. Добро пожаловать домой. Я так соскучилась. Его кожа под её руками и сквозь тонкую ткань футболки там, где грудь Джин прижималась к груди Флинна, казалась прохладной, и хотелось согреть её своим сонным теплом и горячим дыханием. Я вижу, ты устал. Это был долгий день. Ты никогда особо ничего не рассказывал мне о своей работе. Но я знаю, что она, куда ужаснее, чем показывают во всех этих полицейских фильмах. Я видела трупы и места преступлений, я знаю, что такое, копаться в грязи и терпеть. Мои руки были в чужой крови. Но всё это – лишь моменты, а совсем не часть жизни. Ты же эту жизнь выбрал себе сам. И я знаю, что это тяжело.
Джин отстранилась, заглянув Флинну в глаза. И улыбнулась самыми уголками губ. Потянула носом, вдыхая свежий аромат средств для принятия душа, смешанных с запахом Хэйвуда. Тебе нужно отдохнуть. Поспать. Её ладони коснулись его лица, мягкими и лёгкими, поглаживающими движениями. Губы коснулись губ поцелуем, не требующим продолжения, ласкающим, таким, каким никогда не обменяются просто друзья. Она ощущала его усталость почти физически, и хотела помочь справиться с ней. Забрать часть себе, чтобы Хэйвуду стало немного легче. И кончики пальцев, как проводники гудели, прикасаясь к нему, стирая с его кожи воспоминания о прошедшем дне, заменяя их на это мгновение тишины, наполненной теплом и пониманием, лаской и заботой. Наполненной любовью, о которой Джин когда-то фантазировала, чтобы сейчас убедиться, что ни одна фантазия никогда не сравнится с реальностью по остроте чувств и ощущений, а вовсе не по содержанию.

+1

11

Обильно удобренные недостатки, проросшие сквозь его характер, как сорняки на всём пространстве давно позабытого и неухоженного сада, цвели пышным цветом уже хотя бы потому, что Флинн не обращал на них не малейшего внимания. Они особенно не досаждали ему, наоборот, становились плотной зелёной изгородью, усеянной шипами, что скрывала Хэйвуда от мира и лишних беспокойств. В какой-то неуловимый момент он начал считать свои изъяны своей же собственной силой, ибо ничего другого про запас в итоге не обнаруживалось. Чистая математика. Сила действия равнялась силе противодействия, и Флинн с завидной ловкостью отбивал любой направленный в его сторону интерес, раздражающий или просто нежелательный. Пока вся жизнь как-то тихо и незаметно не пришла в запустение, а вездесущие корни сорняков не прорости сквозь камень стен, чтобы рано или поздно те обрушились ему на голову. Но не обрушились же… Не успели. В тихой тёмной комнате все эти нависающие над головой глыбы словно бы уменьшались в размерах и отходили на второй план лёгкими картонными декорациями. Чего их пугаться, спрашивается? Всё самое лучшее, самое радостное – здесь и сейчас. Хэйвуд постепенно начинал понимать головой, осмысливая куда более эфемерные чувства. Медленно, с видимым усилием, то и дело откатываясь назад, ибо терял ход мыслей, но раз за разом возвращаясь на ту же самую дорогу, о которой недавно и не подозревал.     
Мелкая потянулась к нему, стоило ей только разлепить глаза… А ведь мог бы никогда и не узнать – каково это, чувствовать её желание дотянуться до него. Вот это казалось единственно важным сейчас, как запоздалый острый страх, накрывающий, когда опасность осталась где-то на пару шагов позади. Флинн на секунду и вовсе позабыл причины, подтолкнувшие его сидеть в темноте, так и не произнеся не слова, хотя мелкая постоянно пугалась незваных гостей, не смотря на сигнализацию и толстые стёкла на нижнем этаже. Естественно, его работа никуда так и не ушла, примостившись где-то рядом в угольных тенях, потому что он почти никогда не выпускал её из головы. «Почти» давало узкую лазейку, но чаще всего её всё-таки не было. Хэйвуд не мог сказать, что любит свою работу… это казалось более чем странным – любить всё, чем ему приходилось заниматься, однако именно в этом состояло его призвание. Наверно, повезло, что нашёл. Нигде на другом месте Флинн себя не представлял, фантазии не хватало. Оставалось только надеяться – Джиневра понимает эту часть его натуры, которую не выдрать уже, как ни старайся, не заменить и не смягчить. Однако слова с объяснениями не шли.
Миллион вещей они с мелкой понимали по-разному, глядя на одни и те же события с диаметрально противоположных точек зрения, а пропасть между ними так и продолжала зиять огромной чёрной дырой, вмещающей в себя разницу в возрасте, которая так беспокоила Флинна, разницу в мировосприятии, в характерах и взглядах. В такие моменты, когда разом наваливались все дурные неуместные доводы, хотелось запереться на все замки, отгородиться и остаться в одиночестве. Для переосмысления. Потому что он привык поступать подобным образом, привык за несколько десятков лет своей осознанной жизни, которые не исчезали сиюминутно просто так. Может быть, поэтому и пропустил прикосновение к собственным губам, замешкался, подвис, не ответив на подаренный поцелуй, но отозвавшись, теперь вглядываясь не внутрь себя, а на Джиневру.
Она что-то говорила ему, говорила настойчиво и достаточно громко, пусть губы мелкой и оставались недвижимыми, Хэйвуд её всё равно, как ему казалось, прекрасно понимал. Странно это… Заодно находил ещё одно отличие между ними – надежда. Она светилась в глазах Джиневры несмотря на темноту комнаты. У него самого давным-давно никаких надежд ни на что не было, Флинн вообще не подозревал об их крайней необходимости, справляясь как-то без них. Чистую прозрачную синеву глаз мелкой он заметил сразу, с самого начала, или придумал себе, что заметил, как выдумал многое другое, неотличимое теперь от правды, пусть и важным это уже не было. На короткое мгновение захотелось включить свет, но Флинн с каким-то облегчённым удивлением понял – он посмотрит на неё завтра с утра, и послезавтра тоже, и потом… Мысль захватывала.
Разве что, даже во мраке он прекрасно понимал, где именно находится, как ещё не забыл собственное желание увидеть Джиневру совершенно в другом месте. Комната простояла закрытой всего месяц, поэтому сохранила запах мелкой, начинающийся с тонкого воскового аромата свечей, чуть более низкого и тяжёлого оттенка красок и холстов, и заканчивая нотами её шампуня для волос, локоны которых задевали Флинна по носу. Её обиталище, не его. Глупее деление сложно казалось придумать, так что Хэйвуд не стал и пытаться, зная только одно – её место в его кровати. Убедить её в этом показалось нетрудным. В глубине души он боялся, что сумасшедший порыв, накрывший с головой и казавшийся естественным в тот один единственный проведённый вместе день, сошёл на «нет», а Джиневра взглянула на произошедшее под другим углом. Боялся не найти слов и смотреть, как мелкая их тоже не находит, а теперь выходило, что слова и не нужны.
Здесь и сейчас. Всего раз напомнить себе, чтобы потом уже не думать и не анализировать, а существовать исключительно в одном моменте, прижимаясь своими губами к губам мелкой, и переходить в момент следующий с каждым движением. Флинн ничего у неё не просил... изо всех сил старался не просить, не давил, не настаивал, но чувствовал, как жар поцелуя растекается по сведённым плечам и вниз до грудины. Пропустив первое её прикосновение, он возвращал долг с процентами, чтобы отстраниться от мелкой через пару секунд или пару минут, и неловко подняться с кровати на ноги. Из-за незакреплённого протеза Хэйвуд не рискнул потянуть Джиневру на руки, пусть хотелось неимоверно, а потому он потянул её за собой просто за ладонь. Как-нибудь потом он с этим разберётся, разложит необходимость оказаться в знакомых и надёжных стенах собственной комнаты, где чувствовал себя комфортнее, а пока ему хватало уже того, что мелкая шлёпала босыми ногами за ним.
Флинн не смотрел на неё, хотя в его комнате света набиралось немногим больше, а потому не брался судить, о чём именно мелкая думает. Но размышлять об этом ему было интересно, и такие мысли его занимали, отгоняя всё остальное в сторону. Сняв протез и засунув под кровать к костылям, Хэйвуд обнял одной рукой мелкую и притянул к себе, устраиваясь на постели, и ни на что больше не претендуя. Словно он давно привык засыпать с ней вместе, просто забывал об этом на какое-то время, на потом снова вспоминал, привыкая заново. Правильное ощущение, знакомое. Он погладил Джиневру по щеке большим пальцем и закрыл глаза.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » time to go back ‡флеш