http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Маргарет

На Манхэттене: апрель 2019 года.

Температура от +15°C до +23°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » there’s truth that lives and truth that dies ‡флеш


there’s truth that lives and truth that dies ‡флеш

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://i.imgur.com/1hTyehM.png

с весны по осень 2018 года
Алесса Монтгомери и Флоренс Бойс будут встречаться со своими демонами гораздо чаще, чем планировали

Отредактировано Florence Boyce (17.03.2019 20:39:07)

+2

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
- Ты слышала, что Вальтер Бойс скончался? - на короткое мгновение Флоренс, которая в этот момент изучала пластиковый стаканчик из под посредственного кофе, жестоко разрывая его, чтобы посчитать слои внутри, в столовой университета захотелось спросить: "А кто это?", словно она действительно не имела ни малейшего понятия о том, кто этот человек, а собственная фамилия - случайность. Как могут два Джонсона учиться на одном потоке и не являться родственниками даже в десятом колене, так и ей искренне хотелось не иметь никакого представления о том, кто же такой Вальтер Бойс.
- Это который канадский автогонщик? - задумчиво задаёт вопрос Флоренс, поднимая глаза на коллегу, поставившего перед ней поднос со своим обедом.
- Ага, ты его знаешь? - от этого изучающего взгляда у женщины по загривку пробегают мурашки - она слишком часто слышит этот вопрос, чтобы научиться врать отточено и без промедления.
- Слышала несколько раз, - она пожимает плечом и возвращается к вивисекции стакана, словно это - приоритетная задача ее жизни.
- А вы не родственники? - Эван, неплохой инженер с ясным умом и стратегическим мышлением, прямо сейчас вызывал скорее желание запустить в него изувеченные остатки стаканчика, чем отвечать на этот вопрос. И, кажется, года три назад этот парнишка, только поступивший под ее начала для работы над проектом и страстно увлекающийся автогонками, уже задавал этот вопрос.
- Даже не дальние, - эта ложь настолько привычна, что Фло даже не задумывается над ответом, увлеченная растерзанием стаканчика. Разве что сейчас она прикладывает к белому пластиковому картону чуть больше усилия.
- А чем ты, кстати, занята? – наконец, Эван все же забывает о смерти одного из своих кумиров, и обращает внимание на экзекуцию одноразовой посуды.
- Изучаю эффект сохранения температуры за счет слоев разной плотности. Теоретически, - Фло глубоко вздохнула и отложила разодранный в клочья стаканчик на край подноса, - приятного аппетита, - подхватила поднос с пустой посудой и поднялась со стула.
- Ты со мной не посидишь? Я хотел обсудить с тобой проект… - он начал было объяснять свою идею, но Фло качнула головой.
- Давай обсудим после обеда – мне нужно позвонить, - и она исчезла из столовой, ничего особенно не объясняя. В коридоре она сначала читала новости о смерти отца, а потом напечатала короткое «Отец умер», но так и не отправила, а вместо этого нажала кнопку вызова.

- Мама, прошу тебя, не плачь, - от ее голоса, от сбившегося дыхания и сдавленных всхлипов у Фло на глаза наворачиваются слезы – ее мамочка, ее любимая и сильная женщина, ее пример для подражания, ее гордость и любовь плакала так редко, что сама Лора не может сдержаться, когда видит ее слезы.
- Да, он тяжело болел, - женщина проверяет, что кабинка туалета заперта, а потом садится на опущенную крышку и сама судорожно вздыхает.
- Да, я знаю, что ничего не сказал. Нет, я не знала. Мама, я прошу тебя… Нет, ты что, не нужно лететь на похороны! Я не думаю, что его жена захочет… Мама, прошу тебя, не плачь!

Фло открыла глаза. Так приходят в себя наутро после пьянки, когда в голове шумит кровь, мысли путаются, а несколько часов жизни пропадают за темной пеленой или проступают проносящимися в памяти мутными обрывками, словно зимний пейзаж за заледенелым окном пригородного поезда. Она почти не помнила почти три часа своей жизни и очнулась лишь от оклика девушки на стойке регистрации, которая просила передать ей посадочные талоны. Она не помнила, как добиралась до аэропорта и как объяснила свое грядущее четырехдневное отсутствие, не помнила, как покупала билеты: в ушах лишь громко стучала кровь, а венка ощутимо пульсировала на виске. Она даже не могла ответить себе на вопрос – зачем она делает это сейчас, что хочет найти на кладбище в Канаде. И, может, ей стоило бы найти ответ на этот вопрос, ведь с ним исчезла бы необходимость лететь в другую страну, но Фло не хочет искать этот ответ. Она лишь уверенно проходит в рукав, крепче сжимая лямку небольшого рюкзака.

Зал полон людей. Быть может, будь церемония более официальной, их было бы больше, но даже так, на тихом, почти семейном прощании яблоку негде упасть. Флоренс осторожно опускается на стул где-то в дальнем конце зала, неуверенно расправляя складки черной юбки на коленях. Она старается быть незаметной, не привлекать внимания, почти не дышать, чтобы никто не подошел делиться своим горем – в ней нет горечи утраты. Она понимает это так отчетливо, что еще сильнее хочет уйти – она здесь лишняя, сколько бы крови Вальтера Бойса ни текло по ее венам. Она здесь лишняя, потому что не помнит его лица, а помнит лишь голос трансляций, которые изредка, но все же смотрела – лишь для того, чтобы знать, как он звучит. Она не сможет сказать ни одного слова, если ее попросят – просто потому, что она не знала этого человека вовсе. Что у нее было от него? Половина набора хромосом, а дальше? Нос? Ямочка на подбородке? Скулы? Ей хочется верить, что в ней всегда были лишь материнские черты, но даже в детстве она понимала, что так – не бывает. А что еще? Несколько старых игрушек в доме ее матери? Два далеко спрятанных рисунка яркими карандашами, где девочка держит за руки маму и отца? Или память о тех редких моментах, когда он учил ее ехать на велосипеде или ловить мяч? Разве этого достаточно, чтобы претендовать на право говорить?
И ей остается лишь слушать. Слушать о жизни, полной достижений и побед (даже маленькой, кратковременной победы над болезнью) человека, которого она не знала и, теперь в этом может быть уверенной, никогда не узнает. Слушать о его характере, о том, как каждый из присутствующих, каждый из тех, кто осмеливался сказать прощальные слова, счастлив от того, что знал Вальтера. Ей хочется рассмеяться грубым, нервным смехом, но она плотнее сжимает губы и старается найти в толпе его жену и ребенка – лишь затем, чтобы лишь на мгновение увидеть тех, кто, теперь уже можно говорить смело, навсегда остался лучше ее и мамы в его сердце. Гораздо важнее. Настолько, что всех остальных можно было выбросить из своей жизни навсегда.

Отредактировано Florence Boyce (06.11.2018 00:49:18)

+2

3

- Это было ожидаемо.
- Но к этому невозможно подготовиться!
- У него было полгода, чтобы подготовиться – люди за такой срок успевают совершить, не знаю..кругосветное путешествие. Если бы он только захотел. Но предпочел молчать об очевидном.
- Но откуда…
- Я не медик, но все еще ученый, мама. Я знаю, как это работает. Я вижу, когда человека что-то сжирает изнутри.
- Но почему ты никогда с ним об этом не говорила?..
- Потому что он не особо горел желанием со мной общаться последние…Двадцать лет?
- Скажи…
- М?
- Ты прилетишь на его похороны?
- Да.
Это короткое «да» - в него Алесса пыталась вложить свою боль и ярость, грусть и разочарование, тоску и облегчение, которое почувствовала, когда новости о кончине «выдающегося канадского автогонщика и блестящего комментатора» донеслись и до ее ушей. Она не знала, как себя вести, впервые действительно не знала несмотря на то, что терять людей было для нее не впервой. Они с отцом не виделись несколько месяцев, а теперь – не увидятся больше никогда, и эта мысль от чего-то не просто не пугала, но и приносила своего рода радость – больше не придется скрываться за маской обходительного уважения, когда на самом деле они оба горели от чувств, странных, неподобающих для тех, кто связан так тесно по крови, переполняющих их.

Вся тяжесть похоронных приготовлений лежала на плечах Кэтрин – Алесса была безучастна, сославшись на загруженность на работе; а еще потому, что была несогласна с тем цирком, что устроили родственники и коллеги вокруг смерти Вальтера. Среди прочего, больше всего Монтгомери раздражал тот факт, что отца было решено похоронить «на родной земле». Какой абсурд.
- Вот скажи: тебе бы хотелось, чтобы после смерти твое тело тащили зачем-то за тысячи километров, в течение нескольких суток, с тонной никому не нужных бумаг, с головной болью и вечным раздражением? – Алесса не стала склоняться к материнскому уху, но точно знала, что Кэтрин слушает ее. Подтверждением тому стал тяжелый вздох.
- Ты знаешь, насколько сильно он любил Канаду.
- Настолько, что пока ты пыталась справиться с послеродовой депрессией в чужой стране, он вернулся сюда и нашел здесь себе «временную новую семью»? – слишком дерзко для самой себя, слишком неуместно для ситуации в целом, огрызнулась Алесса, и за это получила хлесткую пощечину, разлетевшуюся эхом по залу, переполненному людьми. Кто-то вопросительно косился в их сторону, кто-то сделал вид, что ничего не заметил; Монтгомери смерила тех, кто посмел заинтересованно оглянуться, тяжелым колким взглядом, а после приложила к горящей щеке руку в кожаной перчатке, и, от чего-то, усмехнулась.
- Твердость твоих решений вызывает восхищение, мама.
- Именно поэтому я сижу сейчас в первом ряду, а не та, из «временной семьи», о которой ты посмела вспомнить в такой день, - Кэтрин поднялась со своего места и поспешила по направлению из зала, под непонимающие взгляды гостей и священника, который уже был готов остановить церемонию, но Алесса подала ему знак рукой, что все в порядке и можно продолжать. Ее матушка, прежде чем выйти, обернулась, наклонилась к дочери вплотную, и прошептала на ухо:
- Если эта семья, о которой ты говоришь, вообще существует. Я вот в это не особо-то и верю, - и удалилась прочь.
Алесса, скривив губы в ухмылке, подумала вдруг о том, насколько слепо Кэтрин любила своего мужа, и о том, что это чертово качество, кажется, впитала она сама через материнское молоко. Интересно, если бы Эйдан действительно умер, стала бы она так же рьяно защищать его, закрыв глаза на все то, что он успел сделать, и чем едва ли можно было гордиться?
Что-то подсказывало ей, что да. Поэтому винить свою мать за излишнюю вспыльчивость женщина не спешила.
Ей пришлось встать со своего места следом за Кэтрин, только пойти в противоположную сторону – туда, где ты возвышаешься над залом, и после этого голосом, наполненным скорбью, нужно начать говорить. Говорить вещи, преисполненные пустой патетикой и пафосом, фальшивой любовью и красивым, но бездушным сожалением.
Подобной неискренности Алесса себе бы никогда не простила.
-…Знаете, Вальтер действительно был талантливым гонщиком, а его голос останется в памяти поколений, как и чувство юмора. Его не смогли испортить даже годы жизни в Великобритании, представляете? – по залу прокатилась волна одобрительного смеха; смеялась и сама Монтгомери. – Это, впрочем, не отменяет того, что он был дерьмовым отцом. Я не жалуюсь, нет. Я просто хочу сказать… - она сделала глубокий вдох, и перевела взгляд с сидящих в первых рядах, куда-то к противоположной стене, - Я хочу сказать о том, что мне бы не хотелось, чтобы его запоминали как любящего отца и хорошего мужа, потому что здесь он был мягко говоря не примером для подражания. Но как профессионал он был таким, какие рождаются, наверное, раз в тысячу лет. Пусть таким он в нашей памяти и останется. Спасибо, —последнее слово она сказала, к огромному для себя удивлению, через комок слез, подступивший к ее горлу. Чувствуя на себя взгляды от одобряющих до агрессивно порицающих, Алесса спустилась назад и заняла свое место, мысленно считая минуты до того момента, как это представление уже закончится. А еще ей казалось, что кое-то из гостей слишком сильно высматривает ее среди прочих приглашенных – девушка, сидящая неподалеку и не вписывающаяся в эту процессию так же сильно, как и сама Монтгомери.
Как только предоставилась такая возможность, она подошла к ней ближе, мягко, нарочито по-дружески, касаясь ее предплечья.
- Вы так убедительно пытались не смотреть в мою сторону все это время, что я почти было поверила, что вам не интересна, - от подобной прямолинейности веяло нарциссизмом, хотя в последнем Монтгомери сложно было обвинить, просто ей действительно показалось, что незнакомка не сводила с нее глаз, и под этим почти всегда скрывается какая-то более весомая причина, чем просто любопытство. – Думаю, что представляться мне нет смысла, а вот вашего имени я не знаю… - Алесса протянула ладонь для рукопожатия и попыталась улыбнуться, но чем дольше она всматривалась в глаза и черты лица незнакомки, тем больше ей начинало казаться, что смотрит не на гостя, а на…свое отражение в зеркале.
Она хорошенько тряхнула головой, пытаясь прогнать прочь бьющиеся в висках нервные домыслы, и попыталась улыбнуться снова, но ничего не вышло, и неловкое молчание затянулось.
- Извините, если я… Не хотела вас беспокоить, - она опустила ладонь и сделала шаг в сторону, освобождая и без того узкий проход, ведущий на выход из зала.
И лучше бы незнакомке было сейчас действительно убежать отсюда – с кладбища, из страны, подальше от того места, где находится Алесса Монтгомери.
И лучше бы ей быть ничем с этой женщиной не связанной.
Никогда.

+3

4

Неизбежность собственной смерти, как и смерти любого живого существа – настолько примитивная истина, вроде рассеивания света в атмосфере, что окрашивает небо волнами определенного спектра или прекращения жизни при нуле градусов по Кельвину, что человек просто-напросто перестает ее замечать. Смерть кажется такой далекой, нереальной, происходящей только в заголовках новостей, которые мельком пролистываешь за чашкой утреннего кофе в телефонном браузере, что не отдаешь себе отчет в вере в собственное бессмертие, потому что ощущаешь себя таким.
Ровно до того мгновения, в котором ты оказался на кладбище. При удачном стечении обстоятельств – живым.
Осознание конечности собственного пребывания на этой планете болезненно ввинчивается в виски, приводя следом ужас, проступающий холодным потом на пояснице от осознания того, что рядом с ее гробом соберется едва ли половина того количества людей, что она не успела совершить нечто великое, за что ее мог бы хоть кто-нибудь запомнить. В отличие от отца, оставившего любовь в сердцах как минимум двух женщин и свои гены еще в двух, она не принесла этому миру абсолютно ничего – и это осознание пришло таким кристально-чистым, словно вся предыдущая жизнь была лишь теплотой дыхания на нем.
«В этом ты виноват,» - прорывается из подсознания глупая мысль, которую женщина мгновенно вытесняет из головы. Но все же не решается подойти к гробу, чтобы заглянуть в лицо смерти или отцу, вдохнуть аромат тлена и гибели лишь затем, чтобы помнить его всю оставшуюся жизнь, а потому ей только и остается, что сидеть на своем месте и бесшумно крутить застежку маленького клатча, черного, в тон платью, туфлям и палантину на плечах.
Но мертвые не должны становиться важнее живых, в противном случае ей придется обратиться к психиатру и добровольно изолировать себя от общества (а такая ли уж это плохая идея?), а живые… Флоренс наконец видит лицо, пусть и издалека, старшей дочери Вальтера Бойса. Она внимательно смотрит на женщину и слушает поминальную речь. О том, что для этой женщины Вальтер тоже был плохим отцом. У Флоренс вырвался нервный смешок.
«А меня ты любил хоть день, хоть час, хоть минуту, хоть мгновение... отец?»

Флоренс вздрагивает от неожиданного прикосновения – в одном зале с мертвецом начинаешь особенно ценить личное пространство, даже если все просмотренные в юности фильмы о восстании из мертвых вызывали лишь легкую усмешку – и поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом со своей… сестрой. В этот момент ей хотелось, чтобы электрический ток прошел по ее телу от незаземленного провода, чем испытать то непонятное, нерациональное, незнакомое ей чувство, охватившее не только разум, но и тело, заставляя то оцепенеть. Лишь на мгновение, за которое доктор Бойс успевает убедить себя в том, что это просто реакция на раздражитель и эффект неожиданности
- Прошу простить меня… - она на мгновение замолкает, то ли заикаясь, то ли подбирая слова, - за бестактность, - не нашла ничего лучше сейчас, когда знает о горе женщины, что стоит перед ней, горе, что слышно в голосе – как ни прячь за язвительным комментарием. Каким бы дерьмовым отцом ни был Вальтер Бойс – его больше нет. И эту черную, холодную пустоту внутри ничем не закрыть.
Верно, Алесса?
- Флоренс, - она проглатывает готовую сорваться с языка фамилию отца – ей не стоит звучать в этих стенах, чтобы сберечь одну из самых крупных тайн великолепного канадского гонщика и комментатора, которая вот уже двадцать девять лет ходит по земле.
Женщина сжимает руку своей единокровной сестры – достаточно крепко, почти по-мужски, но точно так же не отводит глаз от той, кого Вальтер предавал в те моменты, что играл с Флоренс в бейсбол или учил ее кататься на велосипеде. И отчетливо понимает, что шансов превзойти старшую сестру у нее никогда не было: Алесса похожа на породистую кошку, а Флоренс – на отродье дворняжки, случайно появившееся на свет. У сестры были аристократичные черты лица, словно точеные, тонкие и аккуратные: тоньше нос, тоньше губы, более четко выраженные скулы, ямочка на подбородке, - вся Алесса, несмотря на тот же небольшой рост, казалась более утонченной и хрупкой, когда Флоренс впору было вручать топор и отправлять на лесоповал. И особенно болезненным оказывается осознание того, что все те черты, в которых она действительно находила материнское наследие, на самом деле достались ей от отца, даже в этом не позволившего ей быть свободной.
- Я еще раз приношу свои извинения, - разорвавшийся зрительный контакт позволил бы ей исчезнуть, дождаться, пока рассосется толпа и вернуться через пару дней, чтобы в одиночестве почтить память отца над его могилой, но Флоренс остается стоять на месте в нерешительности: ей не доводилось в одиночестве бывать на похоронах, а те единственные, что она посещала, были похоронами ее двоюродной бабки Агнес, где она ходила за мамой и смотрела, что делает она. И, поскольку память у доктора Бойс была великолепной, она делает шаг к Алессе и поймала ее ладонь в тепло собственных.
- Соболезную вашей утрате, - шаблон, оставшийся в сознании, сейчас звучит настолько нелепо, что даже Флоренс, едва разбиравшаяся в подобных тонкостях кроссчеловеческих отношений, чувствует легкий дискомфорт и спешит ретироваться, но столь сумбурно, что задевает бедром одну из спинок стульев.
От неожиданности и болезненности столкновения женщина спотыкается и сначала роняет собственный клатч, так и незастегнутый после последнего неполного оборота и изрыгающий ещё в полете все свое содержимое, а потом и падает сама, выдавая любовь к занятиям спортом быстрой реакцией и почти мгновенно выставленными для страховки руками.
- Простите, - за последние четыре минуты Флоренс израсходовала свой месячный запас извинений, но не обратила на это внимание, поскольку была занята сбором пачки сигарет, зажигалки, ключей, кошелька, мелочи, ручки, блокнота и ещё кучи вещей обратно в клатч.
Ей показалось, что она успела убрать все, но через мгновение боковым зрением Фло заметила свои права штата Массачусетс. Резким движением она бросилась к голубой ламинированной бумаге, но пальцы Алессы были быстрее. Когда женщина дёрнула на себя бумагу, та не поддалась, и лишь со второй попытки Флоренс все же удалось получить права.
Женщина плотно сжала губы и поднялась, расправляя плечи и посмотрела прямо в глаза сестре.
- Этого не должно было случиться, - она больше не была смущенной девушкой на похоронах. Она была женщиной, которая имела право здесь находиться, хотя знай о том, кто она присутствующие, она бы вряд ли услышала слова поддержки или соболезнования - внебрачные дети не имеют права скорбеть.
- Я бы назвала это плохим розыгрышем, но, вижу, вы и сами не ожидали, что правда вскроется так быстро. Или так долго - при всем уважении, вам явно больше двадцати...пяти, - от голоса Алессы Флоренс хочется поежиться, хотя она не может понять, с чем это связано.
- Почти тридцати... - не смогла не поправить Алессу мисс Бойс, даже несмотря на то, что эта информация была явно излишней в этот момент.
- В любом случае, я бы хотела остаться инкогнито, - она задумалась о причинах этого желания. Ей должно быть все равно, но у отца была репутация. Вряд ли человек, который двадцать лет не выходил на связь, хотел, чтобы о его дочери кто-то знал.
- Он действительно был ужасным отцом, - почти неслышно, чтобы знала только Алесса заметила Флоренс и развернулась, чтобы покинуть помещение и, выбравшись на улицу, закурить.
В конце концов, нельзя обвинять ребенка в том, кто его родители - он при всем желании не сможет это предотвратить.

Отредактировано Florence Boyce (18.03.2019 12:49:23)

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » there’s truth that lives and truth that dies ‡флеш