http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/97668.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: декабрь 2018 года.

Температура от 0°C до +7°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » возьми меня просто с собой ‡флеш


возьми меня просто с собой ‡флеш

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

http://funkyimg.com/i/2MS9h.png
Англия. Дувр. 2001 год.
Армина и Алистер.
Глава первая

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Все истории с чего-то начинаются. И эта история не станет исключением.
Все случилось по осени, в сезон, когда небо давит всем своим свинцовым весом на шапки деревьев, а ветер, лютуя, раскачивает столетние дубы, клочьями выдирая из их кроны листья, словно жена, заставшая своего мужа с молоденькой любовницей и желающая выдрать тому клок, а может и парочку, седеющих волос.  Холодно. В Дувре вообще холодает резко. Сегодня ты еще спокойно прогуливаешься по улице в одной рубашке – поло, а на следующее утро уже расклеиваешь на столбах объявления о том, что ищешь свой старый, любимый джемпер, который немного протерся на локтях, ну и еще, к джемперу было неплохо бы отыскать того, кто согласится с тобой и этим джемпером перезимовать. До костей пробирает, скребет по ребрам, чиркает отсыревшей спичкой, до зубного скрежета.  Люди вползают в свои пальто, в попытке согреться;  торопливо вышагивают вдоль высоких оград, за которыми виднеются парковые аллеи или чужие, повидавшие не одно поколение дома. Торопятся укрыться под зонтами от мелкого моросящего дождя, перепрыгивают через лужи, огибая по широкой дуге других таких же хмурых, сосредоточенных на своем внутреннем мире англичан. Поднимают воротники выше, прячут озябшие пальцы глубже в карманы и спешат, спешат так, словно являются самыми одинокими и непонятыми людьми на свете, в свои темные, развернутые окнами на север или к западу, квартирки.  На всех лицах широкими маслянистыми мазками растекается отрешенность, скорбная опостылевшая серость. Дувр и его жители готовятся к зиме, медленно, в мареве оцепенения промерзая до костей.
Но город красив. Город словно бы застыл в глицерине, под тонким хрупким стеклом и только и ждет, что кто-нибудь возьмет этот огромный шар с пометкой «Дувр. Графство Кент» и как следует, встряхнет, чтобы с неба наконец-то медленно посыпался снег.  Дувр прекрасно смотрится на рождественских открытках и на фотографиях, забредших в этот староанглийский уголок страны, туристов.  Не теряет он своего шарма и когда широкими, но легкими мазками ложится на полотна местных художников, последние особенно любят рисовать виды, в которых фигурируют местные замки с острыми, как иглы, шпилями и темнеющая, манящая гладь пролива Па-де-Кале, связывающая город на самом краю Англии с Дюнкерком. Изучая городские виды с высоты птичьего полета, можно ненароком подумать о том, что у этого города есть еще одна сторона – темная, сокрытая от чужого взора. Она подкрадывается обычно со спины таинственным многоголосым шепотом, прячется в отблесках пламени, что лижет старый гладкий камень каминов изнутри, таится в ядовитой зелени изумрудов из коллекции фамильных драгоценностей, обхватывающих тонкую женскую шею или плавно покачивающихся над заостренными плечами, оттягивающими своей тяжесть ушную мочку.
Старый друг перебудит звонком всю живность в доме примерно в десятом часу утра, когда в  библиотеках уж будет слышно, как старый ростовщик, подражая важным лордам из палаты, будет шуршать газетой с сознанием собственного достоинства, время от времени покашливая куда-то в направлении приоткрытого окна.  Длинные изящные, словно бы созданные только для игры на фортепьяно пальцы соскользнут с черно-белых клавиш в направлении допотопного на вид телефонного аппарата,  вместе с этим стихнут «Грёзы любви», так виртуозно исполняемые буквально мгновение назад. Ее смех зажурчит подобно весеннему ручью, заструится по проводам легким шелком, собеседника она поприветствует со свойственной ей кокетливостью, будто бы на мгновение позволив себе забыть о том, что уже больше двадцати лет состоит в браке.  Ее муж войдет в залу медленно, никуда при этом не торопясь и услышит лишь обрывки начатого чуть раньше разговора.
- Да, все, верно, обещал вернуться к пяти часам. Нет-нет, что ты, меня не затруднит передать ему твое приглашение.   Он будет рад.  Да-да, - пообещает она, свободной рукой поглаживая восьмую  клавишу из тех, что откликаются как соль. – Сегодня же. Я тоже была рада слышать тебя, Вард. Она аккуратно вернет трубку на рычаг и, еще некоторое время, будет смотреть куда-то перед собой, словно бы проигрывая внутри себя весь диалог снова.
- Что-то случилось?
- Что? – Ее взгляд такой глубокий, такой удивительно печальный, устремится на нырнувшего под руку персидского кота и только после на мужа. -  Ох, - выдохнет, проведет рукой и безупречной укладке, улыбнется, качнув головой. – Нет- нет, все хорошо. Вард звонил, хотел пригласить Алистера на ужин. – Возникнет пауза, нарушаемая стоном фортепьянной клавиши, которую кот нарочно заденет лапой.  – Он недавно женился. Чудесно, не правда ли?

**
К обеду Алистер объявится на пороге родительского дома. Он еще молод, резок в движении и привычно хмур, его субботнее настроение в оттенках плавно перетекает от отчужденности к безразличию и обратно. Он передаст водителю несколько купюр, сухо поблагодарит его за комфортную поездку и наконец-то выберется из желтого такси, ступив подошвой своих безупречно начищенных wingtip oxford сорок второго размера на родную землю; одёрнет полы твидового пиджака, проверит идеальность виндзорского узла и направится к крыльцу, увитому плющом, не забыв прихватить с заднего сидения автомобиля, в котором приехал сюда, свой кожаный портфель и пальто.  Саншайн встретит сына на пороге и прижмется теплыми впитавшими аромат имбирных пряников губами к гладко выбритой щеке, поманит за собой в дом, минуя гостиную и, пригласит за стол.  Она поведает ему все новости о городе и местных жителях и лишь в конце припомнит телефонный разговор и Варда, умолчит о том событии, что изменило его жизнь теперь и навсегда, и предложит сыну ближе к вечеру проведать старого друга. Алистер не откажет матери, он вообще не способен сказать «нет» это женщине, единственной женщине, которая, по его мнению, может вить из него канаты.

**
Старый дом в викторианском стиле вырастет из-под земли, возвысится над садом, но будет, как и в любое другое, отличимое от промозглой осени, время года, заперт для нежеланных гостей за высокими коваными воротами. Таксист откажется везти своего позднего пассажира по темной, сожравшей некое подобие асфальта, который никак не хочет приживаться в этой старой части города, дороге.  Трус подумает Голд, но вслух произнесет колкое спасибо и покинет такси, опуская свои идеально начищенные ботинки у самого края вынырнувшей из полумрака лужи. Он бы и рад выругаться, но только сожмет зубы крепче, до сведенных, заострившихся скул и упрямо перешагнув лужу, направится вперед, медленно и безвозвратно погружаясь в подступающую из разросшегося до самых ворот  сада, темноту.
Прежде чем встретиться с хозяином дома, Алистеру придется в гордом одиночестве взойти на широченное крыльцо под портиком, подпираемое с обеих сторон массивными колоннами, которые, кажется, держали на себе не только это повидавшее сотни ног крыльцо, но и весь дом в целом. Недрогнувшей рукой он опустит дверную ручку вниз и проникнет в холл дома, вслушиваясь в окружающие звуки и жадно вдыхая запах старых книг, вековой пыли, что прячется от горничных высоко-высоко под потолками в причудливой лепнине,  дорогого парфюма и мокрой собачьей шерсти.
- Вард? – громко и несколько сухо произнес Алистер имя хозяина этих медленно, год за годом ветшающих хором.  Небезопасно было плутать по местным коридорам, прекрасно зная о том, что в доме водится пара злобных доберманов, предпочитающих вместо сахарных костей употреблять мясо с кровью.  Вот и не оставалось ничего кроме как изучать в очередной раз широкую мраморную лестницу, ведущую на второй этаж, ожидая, пока старый знакомый в очередной раз вынырнет откуда-нибудь из-под портьеры в попытке застать гостя врасплох, возможно даже приглядывающего для личной коллекции что-нибудь из хозяйского серебряного сервиза.

Отредактировано Alistair Gold (07.11.2018 17:35:48)

+2

3

Дождь, заливающий город упрямой сереющей заводью, прекратился лишь к вечеру, и старый заброшенный сад успел напитаться запахом сырой коры и гнили.
   Падшая листва жалко мялась под гнётом собачьих лап, причавкивала, тут же выгибаясь глянцевым паркетником, слишком забывчивым на чужое вторжение. По нему они и проберутся сквозь чёрный терновник туда, за ворота, покрытые патиной, за извитые стебли кованных оград, и за влажную мякоть тумана - к дуврским скалам и тишине.
   Она любит гулять здесь в эту сумеречную, сдавившую грудь свинцом и инеем, пору; гнать тюрингов по запаху земли как по следу и вслушиваться, снова и снова, с упоением и соблазном вслушиваться в пустоту осени, в которую верит больше, чем в наполненность собственного кокона. Как шальная монетка гулко бьётся в бездонном колодце, так и в ней сейчас тихим звоном дробится покой. Покой и твёрдость - забытые среди битых зеркал и лохмотьев могильного драпа, рожденные где-то в зыбучих песках памяти, но препарированные и извлеченные лишь Вардом, даром скандинавского бога в честь помолвки: не такая уж и плохая цена для размена грошовой души и выбеленной, напоенной похотью и статью, плоти.
   Она улыбается травленной зеленью глаз и прихватывает пса за ошейник тонкими, облаченными в узкую кожу перчаток, пальцами - Гензель послушно приседает на задние и впивается взглядом убийцы в темнеющий горизонт. В этом вечере всё совершенно, всё пряно - от одиночества, что ломается лакричной палочкой, сладкой и острой одновременно, до ветреной кантилены в мёртвых сучьях и силуэтах древесной наготы. Как не поддаться холодному естеству, как устоять перед разверзнутой пастью небес, здесь, на обрыве белеющих мелованных скал, отороченных чернотой, в сердце шквального ветра и грозовой полутьмы. В её пряди вселяется демон, остротой по горлу проходится чёрное кружево воротника, а под жёсткой подошвой ботфорт, стягивающих бёдра до влажного скрипа, неверно и шатко заходится рыхлая почва. Не шага, движения оказывается достаточно. Лёгкое ведение каблуком по гравийному насту - и в пропасть безутешно и страшно ссыпается мелкий каменный шлейф, за которым она следит с жестоким равнодушием ребёнка. Небо рвётся в октавах вороньих пророчеств, и падает навзничь густеющей тьмой.

   Когда они вырываются из скрюченных пальцев осени, запуская в дом обрывки ветра прежде, чем массив черешчатого дуба перекроет поток, Бернард уже не смеет скрывать встревоженных впадин на выпуклом лбу. В его чопорных жестах непростительная забота: старик с первой встречи впитал тонкий, истерзанный облик Армины как своды заброшенной церкви, всепрощающие, баюкающие от скорбей, впитывают сиротскую дичалость. Он - единственный, кто видит в каменеющей леди восемнадцатилетнюю девочку, вросшую в цепкие корни мёртвого дерева, только чтобы свивало грудь жестко крепостью, да держало её от гудящего смерча, слишком схожего с тёплым безумием малахитовых глаз.
   От Бернарда она узнаёт, что Вард снова погряз в работе, увлеченный новым покойником, как мальчишка увлекается игрушечной железной дорогой, так что встреча долгожданного друга (боже, неужели этот мужчина способен делить своё шалое, на грани параноидального уединение с таким неподходящим, далёким от себя словом "дружба") ложится на тонкие плечи молодой миссис де Монфор (хотя эти плечи выносили и не такие испытания - и ещё вынесут, этой же ночью вынесут).
   Она велит заняться собаками и приготовить горячую ванну для себя; а пока пускается во властную поступь меж залов и рам, стынущих твердостью, к мрачному флигелю, где Вард некогда пытал свои хрупкие крылатые жертвы, насаживая их на иглу, а теперь здесь живут её многочисленные наряды: те же крылья той же подсаженной на остриё бабочки.
   Алые складки, обагрившие тени соком вызревшей клюквы, отводятся в сторону, вслед за ними спадает во тьму и зелень терпко густого клоке, отвергается также жаккард и муслин. Она ищет огранку под стать де Монфор, она видит его саблезубую гордость в присвоении ткани, в подчинении сердцевины. Ожидание, жгучее, как "каролинский жнец" забивает рецепторы, поры, давит мягкое нёбо глотком ночной испарины, пиками спелой расплаты. Чёрный. Её цвет в эту полночь. Чёрная страсть и чёрный молебен.

   Раскаленная ванна принимает тело равнодушным плеском - белоснежная кожа вампира отзовётся стоном, умирающим в шелесте пены. Армина запрокидывает голову и отдает взгляд танцу свечного огня. В её мыслях - предвкушение ночи, тайная власть над тем, кто привык владеть сам, безраздельно и варварски, чтобы рвались запястья, чтобы клейма взамен поцелуев, и именно он - он, тиран, он, Марк Антоний, снова падёт к её животу, умирая под градом холодного пота от священной усталости как от чумы. Вот тогда, в жёсткий волос вплетая проклятья, она приговорит его к поражению. А пока первородный грех улыбается зеркалам с достоинством Таис, и нагота с ароматом бергамота и ладана жалит похотью темнеющее нутро. Маргарита поднимается из пенных вод Стикса - она готова к балу у сатаны.

   Чужой голос - смолистый и мрачный как тягучие воды торфяных болот, войдёт в тишину дома с потусторонним величием. Войдёт и остановится на нижних ладах собственного эха, не то прислушиваясь, не то остывая. К такому голосу бредут шаманы в своих обрядовых песнях, к нему же выходит и Армина, облаченная в неверные тени как в продолжение платья.
- Вард предпочитает компанию мертвецов нашему с Вами обществу, - её улыбка, минуя алую матовость губ, чиркнет вспышкой зелени в изучающих гостя глазах. Что-то колючее и смутно тревожное начинает ворочаться в клеточной сетке, что-то пугает её, теперь сильнее, разрядом, звуком боли. Яд от инъекции смешается с капельным тиканьем стрелок; неспешно, призраком страха у ног выступит Греттель - и словно испугавшись вкуса крови с её пасти, паника схлынет, впитавшись в кружево декольте.
   Армина сводит цепкие длинные пальцы на перилах: потрескавшийся лак, стёртый до дерева по краям, знакомая шершавость. Здесь её покой - в этих ступенях с поскрипыванием клавиш, в грубых стенах и напыщенных рамах, в аромате бадьяна, в полутьме, что ложится к чёткому силуэту у подножья с покорностью кошки. Пропасть, смертельная, гулкая, зовущая - там, по ободку зрачка его тот обрыв, на котором она стояла сегодня, и с которого осыпалось крошево твёрдой породы. Не шага, движения оказывается достаточно - она идёт по ниспадающей к дну этой бездны, держа на привязи колкую тишину между ними.
- Алистер, - не иначе, как древние майя погребли в его имя десяток злых демонов, и сейчас, стоит коснуться тихим контральто заклятых созвучий, они вырвутся к чёрным ресницам, и задушат, непременно задушат её. Даже Греттель, чёрная свирепая Греттель, в чьих не отражающих света глазах тлеет густая кровожадная сила, присаживается у ног чужака и... зевает. Неслыханное для бестии поведение; предательство собственного норова и неприятия любого, кто ещё не доказал своего права дышать в её присутствии.
   - А Вы умеете производить впечатление, - она бы стянула голос в вечные льды, но трахея сочится тугой хрипотцой, и в расширенных жаром зрачках отражается лезвие его выбритых скул. Этот мужчина настораживал её как горечь дыма настораживает дикую кошку - не предвкушение беды, но неизвестность, расчерченная линиями судьбы по ладони.
- меня зовут Армина, - зелень тает потаённо, приветливо: она рассматривает красивое аристократичное лицо с тем спокойным интересом, с которой Вард препарировал взглядом её саму, но тайна власти Алистера остаётся под его защитой.
- и, боюсь, - внимание внезапно бросится к заднему плану за его плечом, дрогнувшему не то жестом, не то движением, - у Вас есть конкурент...
   Ярость, заключенная в смолу диких глаз, обещание казни в зверином оскале и тихое, утробное рычание - так встречал гостя Гензель, единственный, кто не поддался на зов первобытной стихии. Ревность к суке ли, борьба ли за территорию - у него может быть более сотни причин невзлюбить чужака, и лишь принятие равным заставляет самца предупреждать о нападении. Тишина зазвенит лампой накаливания - лая не будет: перед тем, как пустить клыки в мягкую глотку, доберманы предпочитают молчать.
- Это друг, Гензель, - спокойный голос не скроет властного нажима - в доме есть лишь один хищник, способный удержать пса от атаки, равно как и от любого действия вразрез с волей более сильного, но Армина привыкла пользоваться наследственным правом в отсутствии Варда, и потому, не дожидаясь покорности, обращается к гостю с тихим, - подождём у камина... чтобы пригласить его в гостиную по ту сторону острых ушей смиряющегося противника.

  Алые блики огня разлетались по залу призраками мотыльков, запечатанных в прямоугольные рамки вместо полотен Гейнсборо и Блейка - коллекция Варда впечатляла жестокостью больше, нежели естеством, и оттого хрупкий остров света у самого камина с узким диванчиком викторианской эпохи посередине, казался оплотом здравомыслия в чреве египетской ночи.
   По высоким сводчатым витражам нещадно бил ливень, сучья голых деревьев скребли тонкие стёкла - осень раздавала пощёчины всему, до чего только могла дотянуться, но до пряной можжевеловой тишины ей было не добраться.
   Вышколенный и услужливый Бернард, возникший ещё в холле с внезапностью ожившей вешалки, чтобы принять у Алистера пальто, сейчас появлялся вторично - уже с серебряным подносом и предложением скотча "для сэра" и каберне совиньон "для миледи". Миледи же, соскользнувшая в полумрак тихим шорохом платья, чтобы приоткрыть дверцу громоздкого кабинета в углу, на мгновенье ловила на себе взгляд гостя и замирала, заключенная в абсолютно чёрной радужке, как в янтарном плену, на долгую непростительную смерть.
- не знаю, курите ли Вы, - деревянный ящичек, выуженный ею из жерла комода, устанавливался на карликовый столик у колена Алистера и распахивался с резким запахом дорогих сигар. Армина присаживается рядом и подхватывает бокал с любимым сортом красного сухого вина - на её языке распускается терпкость первого глотка, и матовое, как помада, молчание, сводит рёбра в тягучем позыве.
- Алистер! - громом по треснувшим стенам изнанки, росчерком молний в ослепленном сознании: Вард являлся на пороге гостиной истинным призраком в духе Шекспира: гигантской тенью с разнузданными плечами и басом, ввергающим неверных в апофеоз ужаса. Его мокрые насквозь одежды блестели адовыми отсветами камина, его волосы струились водой по щетинистым щекам и глянцевой от влаги шее - Вард тёр большим полотенцем голову и лицо в нелепой попытке их просушить.
- Наконец-то, я затащил тебя в своё мрачное логово... - массивная ладонь двинется к долгожданному гостю - несвойственное де Монфору радушие прибавит насыщенности в довольном взгляде жёлтых, как у тигра, глаз. Армина знала лик этого счастья в надтреснутой радужке своего мужа, как знала она и его мощную, гнетущую власть, вскрытую в медленном шаге за спинкой дивана и пальцах, зажавших её горло, сильно и вожделеюще. Вард проводит хватку не по шее, по глотке, устремляя неспешный ход руки вверх - он любуется ею, как и положено, сверху вниз, и с наслаждением хозяина упирается подушечкой большого пальца в подъязычную кость, чуть поглаживая ниже: Армина запрокидывает голову и встречает его улыбку взглядом заклятой ведьмы.
-  Хотя с появлением этой женщины мрак отступает. Верно, миссис де Монфор? - он смеётся, раскатисто и пьяно от безумия, в котором полощется зелень её глаз - его смешит напряжённость твёрдой как лёд осанки и истома бледных даже для белоснежной кожи скул.
- Пойду потороплю слуг с ужином, - не теряя ни самообладания, ни гордости, она медленно отставляет полный вина бокал и истинной Сибиллой в роли царицы Савской ступает по колючему мраку в пустой коридор.
   Лихорадочный пульс настигает Армину чуть позже, у края перил, где всё также разлётно доносится хозяйская речь, - Берни! Чем ты поишь моего друга?! Оставь это для Абруцци, мы будем пить только лучший скотч из подвала.

+1

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Закатное небо расцветало пурпуром и, это можно было наблюдать, оглянись он через плечо на витражные окна за своей спиной. Очередная причуда если не нынешнего владельца этого особняка, то его предшественника, но скорее даже предшественницы; все-таки, желание разбавить красками меланхолию особняка – это скорее удел женщин, это они позволяют сердцу и эмоциям доминировать над разумом и логикой. Иначе как еще назвать этот неуместный, абсолютно нелогичный витраж, который рассчитан на оригинальные эффекты, возникающие в процессе перелива разноцветного стекла в солнечных лучах. Солнце. Вы только вслушайтесь! Абсурд. Чтобы Дувр искупался в солнечных лучах, чтобы излечился от хандры, его нужно со всеми этими замками, волнорезами, скалами и людьми, живущими тут, вырезать по контору границ отделяющих его от других графств и передвинуть ближе к Италии.
Вард на зов не ответил. Но вот она, она отвечал застывшему у основания лестницы гостю, своим томным, медовым голосом, завораживая и проникая под воротник накрахмаленной рубашки длинными, худыми ладонями с тонкими, как паучьи лапки, пальцами, еще до того, как выйдет из тени.  И было в ней все: бессмертная, совершенная красота, неземное величие, гармония воспетая поэтами, и легкими мазками кисти художников воссозданная на полотнах – было всё, что полагалось женщинам, которые без мук совести растворяют мужские сердца в своем чае с бергамотом, хвастаясь другим женщинам новым, буквально на днях купленным сервизом.
- Не помню, чтобы Вард знакомил нас, - отзовется Алистер, вынырнув из собственных мыслей, как полагается утопающему, выброшенному на берег в час отлива, утопленнику, жадно делающему первый глоток воздуха и насыщая свои легкие кислородом. Он и рад бы погрузиться в безмолвие, напоминающее собой вязкую, стынущую чуть выше его туфель смолу, но этому не суждено случиться. Виной всему, прежде всего – воспитание. Голосом матери, соблюдая все до единой интонации, его внутренний голос, не замолкая твердит, что он должен поддержать беседу, что он не имеет права остаться в стороне до тех самых пор, пока не увидит Варда.
Впервые его имя, сорванное с женских губ подобно седой шапке одуванчика, парит над их головами в паре метров над полом и обескураживает тем, что женщина, явившаяся на зов Голда, произнесшая его не смущается и, не извиняется за свою осведомленность перед его носителем. Она обронила его так, как в романах Дюма дамы автора выпускали из своих ослабевших от чувств и эмоций пальцев свой надушенный платок, в надежде, что его подберет самый расторопный, смышлёный и богатый из толпы зевак; с тем любопытством, с каким обычно надкусывают крепкое, сорванное с ветки яблоко, чтобы убедиться в том, что под кожурой у него сочная мякоть.
В его голове в одночасье возникает сотня предположений о том, кто перед ним. Он не мог ошибиться порогом и не мог ошибиться дверью, дорогу сюда не смог бы найти разве что слепец. Другое дело, что войти в сам дом имел право далеко не каждый и доказательством тому служили, и, кстати, о них - доберманы.  Он медленно переводит взгляд на присевшую на задние лапы у его ног Гретель. Вот кого действительно стоит опасаться в этом доме еще до того, как вас попробует удивить своим радушием сам хозяин особняка.
-  Вы мне льстите, и, как все мужчины, я восприимчив к лести. - Он переведет взгляд на стоящую на ступенях лестницу женщину, наконец-то определившись с тем, какая из догадок, в которых он едва не был потерян, может оказаться вернее всех тех, что он уже успел выдумать. – Я полагаю, миссис де Монфор? Верно? – Что-то внутри при этом сожмется, сдавит рукой в латной перчатке, лишит возможности вдохнуть и его беспристрастное лицо всего лишь на мгновение станет другим, левый уголок губы дернется вверх, но затем вернется в исходное состояние, застывая в привычном ему положении. 
Ее черты словно прорисованы четко и точно переданы вдохновенной рукой самого Микеланджело. Не отвечающие ни одним известным канонам, таившее в себе что-то потустороннее, вроде величественного профиля самой Баст. Ее чеканные губы, пронзительные глаза, полные дикого огня, в котором жгут фосфор или сурьму, – всё это словно было выгравировано на прохладной, казалось бы, под пальцами на ощупь напомнившей мрамор, коже.  С осанкой самой королевы, она своим появлением в комнате игриво и легко могла свободно завладеть всеобщим вниманием. И из-за этой ауры, никак не удавалось определить ее точный возраст, был ли он близок возрасту самого Голда или она была младше него, было ли ей двадцать или…нет, она точно не была старше самого Алистера.
Ее имя осело на языке послевкусием отвара, коим опаивают заблудившихся в глухих дебрях леса, путников, живущие там, на окраине опушек, ведьмы.  Полынь, немного терпкости тимьяна, совсем чуть-чуть пряности горчичных семян, язык немел и прилипал к нёбу под тяжестью вкуса, которым отдавало ее имя в произношении.  Утробный рык изголодавшегося по свежей плоти зверя, Голд встретит безмолвием, ни один мускул на его лице при этом не дрогнет. Он даже не взглянет в сторону направляющегося к нему пса, беззастенчиво демонстрируя всему окружению, что властный голос и та сила, что заключена в нем, окутал его подобно мороку, ненадолго, но все же завладел его вниманием.
- Чем увлекались Ваши родители, что выбрали для вас такое имя? – Скорее из вежливости, чем от любопытства, интересуется Голд, не сводя своего взгляда с собеседницы. – Я много читаю. Для меня книги, все равно, что для Вашего…, - он замялся все еще до конца не уверенный в том, что правильно понял, по какой причине ему навстречу вместо старого друга, коим он считал Варда, вышла незнакомая ему женщина, - мужа, - изумление в его голосе сменится сдержанностью, с какой на парах в колледже Дувра преподавателями читаются лекции, - страсть к препарированию несчастных лягушек. Вдумчивый ум Голда нередко подводил его к состоянию близкому только безумцам или одержимым - он требовал от других людей точности во всем, до такой степени, что сердился порой на саму природу за ее нехватку, за ту скрытность, которая недоступна большинству.  Упоминания о лягушках и препарировании тех, напомнили ему о прошлых совместных увлечениях в былое время их объединявших и о том, что Вард давно перешел на экземпляры, в разы, превышающие по размерам лабораторных крыс и земноводных. Голд прекрасно помнил те добрые времена, когда они спускались в подвал этого дома и на пару вооружившись скальпелями следуя выписанным заметкам услышанных во время лекций, изучали чужой внутренний мир, в буквальном из всех возможных смыслов.
Как чистокровный вороной скакун, подхваченный в уверенном движении женской руки под невидимые уздцы, он двинулся следом за Арминой, хотя без труда и подсказок со стороны, раз за разом, вот же на протяжении пяти, а быть может и шести лет, находил дорогу к местному камину.

**

Ночь пробиралась под кожу, единственное, что сдерживало ее и то ненастье, что обрушилось на Дувр, втаптывая город в осеннюю слякоть, тяжестью антрацитового неба -  на удивление крепкие дубовые рамы и утепленные по осени стекла. Идея с витражами, гостиную с камином не миновала, возможно, этой почести были удостоены спальни на втором этаже или те тесные коморки в западном или восточном крыле, о которых случайно могли забыть. Как знать.
- Благодарю, Бернард. – Голд повторяет свои слова в точности, как и тогда, когда дворецкий явился к нему в холле, чтобы принять с его рук пальто и дары для хозя…ев поместья, и тянется к подносу, забирая с него только то, что ему предназначено.
С последнего его визита здесь что-то изменилось. Внимательный взгляд пока не улавливает, чего конкретно коснулись изменения, и оттого скользит по предметам, изучая интерьер, до тех пор, пока не ловит в свой металлический капкан, с коим можно сравнить взгляд Алистера, стройную таящую в сгустившемся в дальнем углу комнаты, полумраке, женскую фигуру. Он всматривается в нее внимательнее, забыв на мгновение о том, что поднес к губам бокал со скотчем, в попытке уловить что-то ускользающее от его пристального внимания. [float=left]http://funkyimg.com/i/2Nmsq.gif[/float]Сбросить оцепенение удается только благодаря голосу, который звучит так близко, словно она нашептывает свой вопрос ему на ухо, ведет заточенным ногтями от слегка выступающего вперед подбородка к затылку, цепляя по пути щеку, скулы и ухо, и может оттого кожа под воротником его сорочки покрылась россыпью мурашек.  В ответ он качает головой:
- Во мне достаточно других изъянов, чтобы к ним добавлять еще и курение, миссис де Монфор. – Он едва успевает поведать ей об этом, как в их неспешную беседу вторгается тот третий, о ком успелось за отведенное время позабыть, подавшись очарованию хозяйки и теплу, исходящему от камина.
- Вард, мой старый добрый друг, - отставляя бокал с недопитым скотчем, вторит хозяину поместья, Алистер, но тише, несколько теряясь в проявленном радушии, своим глубоким бархатисто-сочным баритоном. А затем он покидает свое место, выпрямляется и расправляет подобно атланту плечи и в отсветах камина, который вытягивает по стенам  их тени, усложняя и делая те все больше фантастичными, в ответном жесте протягивает де Монфору руку. Они обмениваются рукопожатием, как впрочем, и всегда, когда Голду удается навестить Варда и только после, разойдясь, каждый занимается чем-то своим – так Алистер вновь садится на диван, чуть разворачивая корпус так, чтобы наискосок от себя видеть и друга и его прелестную супругу.
На следующие три минуты Голд становится скорее частью интерьера, чем собеседником, чей вкус и интеллект всегда оценивался, выходя за рамки всех возможных шкал. И все же, стоит быть честным и благодарным тому, что его не лишили возможности наблюдать и оценивать, а это порой играет куда более важную роль в выборе дальнейшей стратегии. Стратегии, которая не позволит ему проиграть ни одну игру, которую ему способны предложить эти двое. С каждой минутой, сомнений в том, что в скором времени – это будет единственным из всех возможных вариантов, что позволит удержаться на краю обрыва, как бы сильно и настойчиво при этом тебя не толкали в грудь, оставалось все меньше. 
Происходящее между Вардом и Арминой было сложно назвать нормальными отношениями. Взгляд, которым они одаривали друг друга с того самого момента, когда Армина запрокинув голову взглянула на мужа, таил в себе нарастающее напряжение, между ними шла безмолвная война и где-то фоном выла, захлебываясь сирена, призывая найти для себя укрытие. Они выглядели скорее, как соучастники сокрытого преступления, чем люди, вступившие в брак, люди безмерно любящие друг друга. Не было между ними искрометного обмена репликами, объятий, взглядов обожания через всю комнату, слившиеся в экстазе тел. Не было ничего, что люди привыкли считать нормальностью. О своих предположениях Алистер предпочитал молчать, а для того, чтобы чем-то занять свои руки, он потянулся за забытым бокалом. И сделал это лишь затем, чтобы пальцы случайным образом не выдали его, перебирая воздух над собственными коленями, воссоздавая подробно каждое движение рук Варда.  Радушие де Монфорта очень скоро сменилось напряженностью, желанием показать, кто и над кем в этом доме имеет власть. И нужно было быть круглым идиотом, чтобы не заметить того, что женщина рядом с ним не относится к числу тех, кто позволит перекрыть ей кислород и лишить возможности дышать самостоятельно. Алистер все крепче сжимал в своих руках бокал. Он балансировал на самом краю, едва удержавшись оттого, чтобы не назвать де Монфора идиотом вслух. Все - от вдоха, до переплетения их голосов с шорохами надетых одежд и потрескивающими в камине дровами, и в каждом их жесте, чувствовалась постановка. Находись в этой комнате еще кто-то более далекий от сюжетных перипетий, происходящих у камина, он бы наверняка решил, что Алистера пытаются убедить в чем-то, о чем он еще только собирался спросить.  Но он не собирался. Не был уверен, что ответ в полной мере удовлетворит его. А вот горечь от чувства неудовлетворенности может с легкостью подпортить вкус любого напитка, разлитого по бокалам, каким бы коллекционным он, по заверениям гостеприимного хозяина, не был.
С уходом Армины, предлог для которого она отчеканила в направлении сидящих и стоящих рядом мужчин так, словно часами только и занималась тем, что репетировала, как с достоинством самой королевы выходить из любой сложившейся ситуации, в особенности если эта ситуация не складывалась в ее пользу, из комнаты будто бы ушло и всё присутствовавшее в ней тепло.  Каких же невероятных усилий Голду стоило не проводить женскую фигуру взглядом, мягко поглаживая тем прямую спину с слегка отведенными назад лопатками. Сощурившись он наблюдал за огнем в камине.
- Я понимаю завести еще одну суку, - произнес Алистер после того как смолкло даже эхо голоса де Монфорта и шаги Армины, а сам хозяин, присев у камина и выбирая из колоды поленья покрупнее, взялся подкидывать те в огонь. – Ты всегда был неравнодушен к мертвецам и доберманам. Но жена? – Слегка раскачивая в пальцах бокал со скотчем, не смог в очередной раз за этот вечер скрыть в своем голосе изумления Алистер, и чтобы хоть немного заглушить его, сделал глоток скотча из бокала, который нянчил в своей широкой ладони с длинными и узкими, как у пианиста, пальцами. – Честное слово, не знай я о том, что ты единственный ребенок в семье, решил бы, что это твоя сестра. Вы очень похожи.
Мало кто мог бы заметить, что последние слова гостя де Монфорту не понравились. Вард довольно резко и коротко дернул головой, словно бы его кто-то поймал за ухо и немного потянул то вверх. Он попытался это скрыть, но было слишком поздно – озлобленность уже сочилась сквозь стиснутые зубы, пачкая собой губы:
- А ты, к моему удивлению, весьма словоохотлив сегодня, друг мой. – Заметил он, стараясь показаться беззлобным по отношению к наглецу вроде Голда. Но получилось довольно вяло, может потому он предпочел сделать шаг к дивану и опуститься на место, которое прежде занимала его жена.
- На этой неделе почти не читал лекций, навёрстываю упущенное в подходящей компании. – Отозвался на его колкость Алистер, будучи по природе человеком честным, хоть и достаточно скрытым для людей, что его окружали.
- Я рад, что ты почтил нас своим визитом. – Складывалось впечатление, словно де Монфорт вовсе и не слушал своего гостя, продолжая рассказывать о чем-то своем, время от времени замирая и во все глаза смотря на то, как огонь в камине жадно лижет новые поленья, и взгляд его при этом, всё больше походил на взгляд человека, которого ввели в транс или взгляд безумца – пиромана. – Если честно, то ты первый, кто удостоился чести видеть мою молодую жену вживую.
Повисла неловкая пауза. Вард хвастался своей женой и делал это так нелепо, словно она была не живым человеком, а фамильной реликвией, которая досталась де Монфорту по наследству от недавно почившего родственника.
- С рассветом ты запираешь ее в комнате на чердаке? – Отозвался Голд, впервые за этот вечер позволив себе немного повеселиться перед ужином. Вард не ответил, не выдал себя ни взглядом, ни жестом в направлении своего гостя, только медленно поднеся бокал с лучшим скотчем из подвала к губам и пригубил из того.

**

Призыв хозяйки поместья, переданный через дворецкого, был воспринят весьма воодушевленно. Не прерывая беседы в основном на тему инновационных технологий и того, какую же роль в ближайшем будущем они сыграют в реформировании системы здравоохранения, они вошли в залу, которую по большей части занимал стол.
– Никогда раньше не слышал об этой корпорации, - несколько возмущенно произнес Вард, занимая свое место во главе стола. – Амберелла. – Сколько пренебрежения при этом слышалось в его зычном голосе – это не могло не задеть. – И кем же ты там работаешь, мой друг? Высокий начальник?
- Ты видишь затворнический образ жизни, Вард. И свежая пресса служит тебе скорее оберточной бумагой для выпотрошенных крыс, чем источником информации.  – Медленно окинув взглядом стол, отозвался Алистер и даже сам того, особо, не желая, остановил свой взгляд на входящей в залу хозяйке. Именно в тот момент, подавшись собственным инстинктам, о чем в последствии успел пожалеть, он шагнул к одному из стульев, расположенных по левую руку от де Монфорта и обхватив пальцами тот за высокую спинку сдвинул его с места, взглядом приглашая даму занять место за столом.  – Сказал бы «побойся Бога, Вард», но полагаю, что все собравшиеся тут скорее вольтерьянецы, чем верующие. Я действительно планирую стать начальником, но это мне еще только предстоит, а пока, - он на мгновение замолчал, встретившись взглядом с Миной, которая гордо вскинув подбородок, прошла мимо, выбрав для себя место по правую руку от мужа сама, и сама же, отодвинув для себя стул. Вард встретил ее действо язвительным хмыканьем, но скорее всего оно было адресовано Алистеру, чем миссис де Монфор. Поняв, насколько глупо он сейчас выглядел, Голд все же смог сохранить маску сдержанности на своем лице. Заняв место за столом и аккуратно разложив на своих коленях салфетку, он предпочел продолжить прерванную появлением Армины беседу, словно бы женщина пробыла здесь всего лишь мгновение, а затем выветрилась из залы, как нестойкий аромат духов:
-…Пока я вербую в штат корпорации новые лица, и эта была единственная из причин моего визита сюда, если честно. Саншайн и словом не обмолвилась о том, что ты теперь окольцован, мой друг.  Как давно вы вместе? 

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » возьми меня просто с собой ‡флеш