http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/97668.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: декабрь 2018 года.

Температура от 0°C до +7°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » r u mine? ‡альт


r u mine? ‡альт

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

https://i.imgur.com/iaaChFm.png

Richard | Nessa

Great escape lost track of time and space
She's a silver lining climbing on my desire

[icon]https://i.imgur.com/pnQCqan.png[/icon][nick]Nessa Cole[/nick][status]the light begins to fade[/status][sign][/sign]

Отредактировано Max Leman (11.11.2018 18:34:31)

0

2

Лица, слизанные взглядом над тарелками, слились в единый смазанный флер чужого присутствия, но Несса, глядящая на него с экрана мерно жужжащего телефона, осталась на периферии внимания. Она просто была здесь. Ее губы, мягкие, барханные, отчерченные  так  четко, фактурно, как будто обведенные пастелью. Лучистые глаза, яркие, совсем не похожие на призрачные туманы, гуляющие по радужке Ричарда. Красивые скулы. Россыпь  золотистых волн надо лбом. Ручка по ежедневнику отрывисто завершила строчку и зарисовала женский профиль одним ловким росчерком, не отрываясь от бумаги. Еще несколько быстрых линий придали лицу жизнь и объем. Ну вот и все. Несса не имела никакого значения. Как всегда. Она просто была здесь. Как была частью жизни Ричарда на протяжении последних ***.
Ни сцен, ни печалей любовницы Ричард не замечал. И славно, а то поморщился бы брезгливо. А вот поджаренный бекон в этом ресторане нравился ему от души, нравился сырой запах земли и цветов, плавные движения стюарда, серебряный молочник. Ему нравилось есть публично. Ему нравилось публично любить и причинять боль – публично.
Не мог бы вспомнить, когда открыл в Нессе этот дешевый оппортунизм, эту уступку миру, готовность отказаться от лучшего ради возможного. Те вещи, которые заметно отличают детей своей семьи от тех, кто пошел своей дорогой. По крайней мере, Ричард видел это так. Память от дрожи в пальцах, хрусте в перегибистой пояснице, налипших на лоб пшеничных  вихрах. Ощущение уз, прочного хоть и призрачного поводка,  который он мог бы дернуть в любой момент, чтобы вернуть девочку – на минуту, на завтрак, на пару часов. Пока она не наскучит. Пока фальшь снова не проступит на шкуре, как съеденный мишкой мед.
Сам же Ричард отлично помнил, когда впервые познал эту внутреннюю метафору ошейника. Лет 25 назад. В Бирменгеме. В клубе к нему подошла девица, навскидку еще моложе его самого, и уверено растянувшись на столе всей грудью, объявила, что хочет быть его сукой. «Спать в твоих ногах, есть с твоих рук и носить твой ошейник». Рич впервые услышал что-то подобное и едва ли понимал о чем речь, но нарисованный незнакомкой образ захлестнул его, подхватил и утопил в безудержном восторге собственного величия. Он еще помнил, как давал девице облизывать свои пальцы, но сквозь тающую картинку уже проступал полупустой ресторан, камерный в утреннем сумраке, ароматы добротной английской снеди, теплого дождя, людской гомон…
Золотистая корочка поджаренного бекона хрустнула на зубах и разлила по языку наслаждение мясным соком. Ричард беспомощно прикрыл глаза, отдаваясь этому блаженству.
- Но почему именно моим?
«Сучка» нехотя выпустила изо рта его пальцы и облизнулась.
- В тебе есть что-то такое…

Теперь Ричард отлично знал, что в нем есть. Он чувствовал себя хозяином мира. И это ощущение было заразительным. Игрушки его никогда не интересовали, они многое опошляли, зато в психологические игры он здорово поднатаскался. До страсти полюбилось видеть выражение ярких и яростных глаз влюбленных дурёх, где навсегда замерло пугливое ожидание оплеухи, как будто, увлекшись, она от него вот-вот сорвется с края сцены и размозжит свое Эго о дно оркестровой ямы, пронзенный смычками и пюпитрам. А ему остается только следить, как мысок красивой туфельки соскальзывает вниз, и решать – подхватить ее или отступить и позволить сорваться.
Когда карта пролетает положенное, списывая с себя за ужин, он поднимается и направляется домой. Он знал, что она там. Знал, что она думает о нем. Ричард знал ее наощупь – от дюйма до дюйма помнил ее языком. Всегда мог воссоздать перед глазами ее улыбку, очаровательную своей дерзкой застенчивостью. Как будто Несса так никогда и не смогла принять себя и их нуарную совместность.
- Дорогая, я дома. – Издевательско-стериотипное. В их пьесе это экспозиция. Завязка будет чуть позже, когда он поймает Нессу в сумрачном коридоре с сумкой в руках и прижмет к стене, чтобы не сказать ни слова. Вкрадчивый жар ладони на шее – азбука Морзе. Губы, вскользь обжигающие губы - иконопись. А потом... - Несси… - толкает имя в губы. Оно вибрирует на кончике языка, хриплое и беспомощное, как стон. - У тебя планы? А я так хотел почувствовать, как твой лоб упирается повыше моих колен. - Пальцы ласкают пульс на шее, а потом надавливают на ключицы, направляют его вниз между теменью дома и влажным светом холмов. Очень опасное это место - в дверях. Сколько с ним связано суеверий.
[icon]http://funkyimg.com/i/2N286.jpg[/icon][nick]Richard[/nick]

0

3

Междустенье. Зазеркалье. Пресс пола-потолка. И я в нём. В воздухе, забитом его запахами, его полуулыбками, иглами его голоса. Пальцами. Умелыми, сильными. Запотевшими стёклышками глаз, сдавившими грудь как у мошки - растопырь лапки, не дыши громко, люби. Отдавайся душой, чтобы навзничь и грубо, чтобы сладко, тягуче. Стони. Чтобы он слышал, как в тебе распускается его плоть, как сквозь кожу твою пробивается его Эго, растёт, насыщаясь плодородным соком ебучей привязанности. Хватит. Тонкостенно, перебито в позвоночнике. Хватит. Посмотри же на себя в зеркало, девочка. Что там кроме тени его? Что там кроме впадин глаз, да влажных в похоти губ. Выжрал всю изнанку, высушил до дна сознание, каждую мысль переплел шерстяной ниточкой на память. Как он шепчет имя твоё, как натужно дышит, когда сверху, как трещит по швам кожурой граната, а ты давишься горькими прожилками, свято веря, что это цена за сакральную жажду. Ты же себя растеряла, клочками повыдёргивала. Скоро и он разглядит эту дыру поперек сетчатки, да сбросит пеплом с сигареты, отправляясь на благодатные почвы других подобных дур. А ты будешь виться хереющим дымком, будешь тлеть, загнивая под плинтусом забытым ошмётком плоти. Хватит. Шмотки в распахнутое жерло сумки вместо кляпа, рывками, комками, судорогами. Не оборачиваясь на его призраки, не вдыхая запахи его пота с косяков, чешуек белой краски, полированной деревяшки стола. Вышвырнуть, как и себя из адского пламени бреда, из диагнозов, из расчёсанной тишины без шороха его ткани. Он подкрадывается тигром, мягки подушечки его поступи; отводит волосы с плеча, по-свойски поедает шею, пьёт душу, а ты растворяешься в этой его уязвимости, сходишь с ума от болезненности прикрытых глаз его, мнишь себя панацеей душевных синдромов. Хватит. Представлять, нянчить, греть густым соком артерий эту больную тварь. Хватит. Жать ладонью сухие глаза, прощально оглядываясь на ухмылку квартиры с кислотным прошлым по всем щелям. Может, облить керосином углы-коридоры-пролёты, чиркнуть спичкой, любуясь искрой, да подарить ей распятую тишину здешних комнат. И хорошо бы, окажись он привязанным к жёсткой софе, стынущей стонами-охами-ласками, чтобы в глазах ледянящих туго плавился воск, чтобы жар подползал неспешно, но верно к мягкой коже, к ловким пальцам, и гасило крик пробирающееся в горло пламя. Чтобы мы поменялись местами. Хоть один только раз. Я выхватываю чёрствой коркой кислород и бросаюсь к выходу с остатками себя наперевес, но не дотягиваю и пяти секунд, тут же соскальзывая в капкан. Он. Грешный зов, спёртый воздух, росчерк губ. Предательское тело, отзывающееся на первую же ноту хрипотцы как на хлыст дрессировщика, влага, стекающая в промежность от жадного скольжения властной ладони по груди вниз. Нет, пожалуйста, не надо... Вытягиваясь гибко, по косяку, закатывая глаза, сжимая нутро в каждом жесте, вдохе, такте.
- Пусти, - целительной твёрдостью, отнимая проклятые руки от тела, вырываясь из колец удава, из жара, из невыносимой жадности до него... Бежать. Бросаться в спасительную темноту по ту сторону дверей и его касаний, в горячем, - не в этот раз, хороня всё, что было священного между нашими дикостями. Он больной. Больной. Запомни и беги. Прочь. Пока пульс с его вен густеет в сведении бёдер, пока раскатистая пошлятина сочится в груди рваным боем. Хватит. Прочь.

[icon]https://i.imgur.com/pnQCqan.png[/icon][nick]Nessa Cole[/nick][status]the light begins to fade[/status][sign][/sign]

0

4

Видит Бог, он вынужден был совершать все это. Вот она - Несса Коул, такая, какой Ричард встретил ее; такой, какая тавром отпечаталась в сердце – доверчивая, нежная, неловкая, такая искренняя, что любовь идет горлом у обоих.
Она и позже шла горлом – желчной рвотой алкогольного передоза с густым запахом горькой водки и вискарного сладкого хмеля.
Видит Бог, Ричард вынужден был причинять любовнице боль, как вскрывают перламутровую фотогеничную раковину, изламывают, распинают нежного моллюска, чтобы добраться до него языком. Желал ее больше с каждым мгновением, с каждым рывком карьеры, с каждым витком существования. Желал тем больше, что терял ее, вынужденный делить ее с родней, приятелями, байкерами, механиками и всем миром.
Мерещилось ли ему хоть на миг всемогущество? А то! Ричи нуждался в том, чтобы держать кого-то в руках – каждый день. Он зависал над выбором напитка, он терялся в спутанном кишечнике городских улиц без путеводной звезды фонарного блика, отраженного в чьих-то чужих глазах. Можно даже не кокетничать, потому что знаешь - это будет отдавать дешевым ситкомом, зачем кокетничать, привлекая к себе внимание, будоража желание догнать, если хочется не в догонялки играть, а свежевать. Вот она уже. Пойманная. И не бегала, сама попалась в силок. Только держи крепче, пока трепыхается в руках, пока дрожит вся в запредельном норадреналиновом выбросе, вслушиваясь в желчную ласку, в любовную насмешку, над попавшей в силок. И выстанывать, выгибаясь, в руках, в попытке соскочить со своего удовольствия, сейчас кажущегося слишком острым, шокирующе ярким. Сейчас, когда он держал ее, кожа Нессы тлела под пальцами. Ее дрожь отзывалась тянущим возбуждением. Ее сбивчивое дыхание грело подушечки, когда Рич пятерней обхватил ее лицо, болезненно впечатав пальцы по щекам.
- Что ты сказала?
Ни трогательная встреча, ни благостная светская ругань не пойдут в сравнение с тем, что его сейчас ждет. Сейчас он увидит Нессу такой, какой любит ее больше всего.  Настоящей. Голой. Со спущенной кожей. В глотке сладко саднило от каждого вдоха. Оставалось только выдержать незамутненно-невинную мину.
- Решила бросить меня?
Одной рукой зажимая ее лицо, а второй по-хозяйски прихватывая между ног, точно и почти привычно попадая в теплую ямку промежности подушечкой третьего пальца с нажимом потирая по ее безотказности ему. Ричард не мог бы точно сказать, сделал это по наитию или нарочно. Зная себя, не стал бы зарекаться. Хотел причинить боль. Хотел причинить удовольствие. И причинил. И это доставило удовольствие ему. Каждый вдох и выдох в нем теперь билось сладкое возбуждение. Подспудное знание, как полно, как низменно он владеет сейчас всем телом любовницы, как сгреб в охапку струны ее души, вздернул марионетку на лесках. Струны порвутся непременно и разрежут руку. И эта кровь будет первым настоящим между ними сегодня.
- Ну-ну. С тобой бывает. Собираешься, а потом я нахожу тебя голой в своей постели.
Выждать несколько секунд этого экстатического подъема, предчувствуя или надеясь, что возьмет ее в конце сцены, грубо, жестоко и по-настоящему жадно, и это будет даже лучше любой любовной случки, которая пришлась бы на вечер, исполненная ласк. Ричард должен был попробовать. Его паскудно вело от темени, собравшейся в чужом разгневанном взгляде и от теплой влаги под пальцами. Никакой героин не сравнится с этим.
- Хочешь меня. Я же знаю.
Он знал заранее, что не надо этого говорить, как не надо зажимать по скулкам, а потом перехватывать за волосы, сначала пропуская их гребнем сквозь пальцы, а потом сжимать в кулак. Но иначе ничего не взорвется. Не полыхнет. Иначе никто из них получит настоящего наслаждения и сопричастности, через боль и стыд, и обиду, и страх утраты. Нужно принять свою любовь той уродливой садомазохисткой связкой, которой она является и потакать ей. Потому что больше никто. Больше ни с кем. Он пробовал.
- Или скажешь, что ненавидишь себя после моей кровати? – издевательским шепотом в ее приоткрытые губы.
После него. Куски? Пазл? "Соберите Нессу"?
Ему нравилось длить этот момент очень высоких ставок: успеет Несса первой броситься на него с оплеухой, доказывая ему – не входной двери - как хочет уйти, или он сам раньше подхватит ее под бедра, провезет по стене лопатками, пренебрегая сопротивлением. Стоило представить, как резцы впишутся в сладкую шею любовницы, и рот наполнился слюной. Аж задержал дыхание, истязая силу воли.
[icon]http://funkyimg.com/i/2N286.jpg[/icon][nick]Richard[/nick]

0

5

[icon]https://i.imgur.com/pnQCqan.png[/icon][nick]Nessa Cole[/nick][status]the light begins to fade[/status][sign][/sign]

В параллельной реальности я неслась по пролётам пустой бутылкой, била горлышко о ступени, но выкатывалась на волю, в шум перекошенного живого города - там был выхлопной вдох, газом и дымом перемазанные лёгкие, там была свобода. Один крохотный шанс удрать с жертвенного стола его ласк, одна секунда на побег из пыточных подвалов, закопанных в его зрачки, одна слабая надежда, прирезанная взглядом убийцы. Прелюдия Каина вбивает в стену до стёсанных рёбер и давит лицо пальцами скульптора. Похоть стекает с его клыков, кислотой прожигает тонкую кожу, уходя внутрь привычными тропами. Я знаю её вкус, нет, не медный, не винный, вкус золы и тлена, вкус погребального костра души моей, омывающей его проросшую струпьями изнанку. Исцелить, залечить болью как компрессами, перемолоть кости и на язык ему, чтобы причмокивал и по нёбу катал эту блядскую зависимость, чтобы вдыхал белёсой дорожкой вместо кокаина и ловил слепые галлюцинации величия. Вот только высох источник, трещинами прорезались пустыни по оазисам, нет больше ни глотка, ни капли - теперь только в пепельницу жалким окурком, щелчком за окно, под подошвы, под смерть. А он не верит, не видит, не чувствует ни черта, кроме своих капризов, желаний, избалованных страстишек. А потому давит пальцами как виноград, языком собирая кислые капли с пор, так и не прорезавшиеся слёзы.
- больно,- стоп-словом, надеждой, гулкой хрипотцой, готовая тут же вырваться, сбиться с бега и упасть куда-то в коридоры, но... подушечки пальцев давят сильнее, затылок втирая в штукатурку, в которой вот-вот измажутся сами, смешивая белый с алым. Его зрачки... Игольное ушко превосходства, дуло дамского револьвера, вдруг распухают, сжирая радужку одним куском. Влечение, спёкшееся на улыбающихся губах, рука, бесцеремонно пролезшая между ног и...
- Ри... что ты.. - вдох, вдох... твою ... тело выгнулось резко и шало, пытаясь взвиться от непрошенного,вторжения, но его палец пустился вслед, нагоняя, доводя до исступления. Бешенство, истерия, наконец-то добравшееся до мозжечка понимание - он не выпустит, он кончит сейчас от твоего липкого страха, а потому будет играть языком по каждому стону, по умоляющим влажным глазам, к херам посылая здравый смысл... Я открываю рот, но вместо воздуха хватаю блесну. Податливое, разгорающееся нутро тяжелеет под животом, спуская ад ниже, вторя его надменным репликам, его доминирующему взгляду. Дрессировщик, которому даже за хлыстом не надо тянуться, чтобы поставить на колени безвольную дуру.
- Убрал руки! - рык, превозмогающий непрекращаемые вдохи, пульсацию загнанного в эйфорию тела, чёрные вспышки, безумие, вожделение, страх... дрожь соберет всё, дрожь заколотит, вырываясь из хватки, дрожь собьёт пальцы, впивающиеся ногтями в его руку, ту, что сдабривается сочной влагой моего изнеможения. - Ненавижу, - коленом дёрнуть стоп-кран прямо по его яйцам, люто жалея, что размаха не хватило, чтобы размозжить их к чертям. Тут же вцепиться зубами в ладонь, перекрывающую лицо, до белой ярости, до вывиха, до проклятий. И прочь, выскочить из тисков потной жажды, из лап людоеда, допивающего последним шотом ошпаренную девчонку. Но прежде... Пальцы зажмут его подбородок, обращая на себя айсберги распахнутых зрачков, - Ты - опухоль, Риччи, - губы вбивают жёсткость в миллиметры между нами, губы ненавидят, губы желают впиться в его осклабленный рот и забыться в зеркальном лабиринте шизофрении, где выходом - сток ванной, вбирающий красную струйку из вен. Мои любимые его глаза, больные, охлаждающие ментоловым равнодушием. Я поджигаю их вместе с собой, я отпихиваю всё, что запивала жизнью, подхватываю упавшую из безвольных рук сумку и направляюсь к спасительной двери всё ещё задыхаясь - то ли от бешенства, то ли от послевкусия его пальцев.

Отредактировано Max Leman (13.11.2018 20:56:47)

0

6

- Зато я себя после твоей постели люблю, - он наслаждался, не скрываясь. Лицо Нессы сейчас обрело то порочное, губительнее выражение, которое рисовало внутреннюю сущность не хуже сорванной с кожей маски Ричарда.
Знал, что дает ей фору нарочно. Знал, что может все прекратить в любой момент, позволить Нессе сохранить себя. И если кто-то считал его бессердечным мудаком, не ощущающим, где тонко и рвется, то кто-то заблуждался. Рич попросту не хотел страховать там, где тонко, потому что вот-вот на него выльется что-то фантастическое, что-то жарче оргазма, слаще вязкого героинового прихода - ослепительный триумф воли, окончательно падение воли. Он хотел увидеть, как Нессу мучительно вырвет собой, вывернет наизнанку пульсирующей кровавой мякотью – и готов был платить. И это осознание себя, темной порочности принимать и понимать которую умела только она, заставляла смеяться, не улыбаться невесомо и светло, актерствуя, а хохотать, какой-то темной тварью, одуревшей от голода и травкого привкуса лакомой крови на языке. А потом она сорвала спусковой крючок, чтоб слететь, выплеснуться неудержимой, искренней злостью аккурат ему в пах.
- Сука… – злой выхрип мешал распознать в этом хищной заявлении своих прав признание в нежных чувствах. Если ты мужчина, то знаешь, что это такое, когда тебя пнули в самое незащищенное место. Если женщина, то не знаешь — не можешь знать. Тут с агонии все только начинается; она угасает и сменяется тупым, пульсирующим ощущением тяжести под животом. Это ощущение как будто говорит: «Привет, вот и я! Хорошо, что я сижу здесь, под твоим животом, и заставляю тебя чувствовать так, точно собираешься одновременно обделаться и сблевать. Полагаю, неплохо бы мне еще немного повисеть здесь, да? Прекрасно!» Согнулся с хриплым вдохом. И отступил на шаг, пытаясь удержать любовницу поле зрения, не дать ей выскочить за дверь. Но хохотал и ничего не мог с собой поделать. Хрипло и надсадно сплевывал смехом. Это было так хорошо, что можно кончить. Не продышаться! Нет, не верил, что Несса уйдет. Не сможет себя заставить. Не сможет, как Ричард не мог удержать себя от того, чтобы причинять ей больше боли. Все это было слишком просто, слишком сладко, чтобы отказаться. И одновременно мучительно страшно, что вот… вот-вот Несса сорвется в крючка, пересилит силу воли и хлопнет дверью, заставляя срываться в пропасть рухнувшей самооценки с самого пика самолюбования. Нет, она не сделает этого. Не может, потому что ей тоже по-своему хорошо. Он свято верил в это. Издерганное, измученное лицо ее стояло перед глазами, к паху слишком бесстыдно приливало жаром.
- Не отпущу, - мягкая розовая губа, холеная даже когда надкушена до трещинки, кривится. Он уже и не пытается держать красивую маску, потому что они оба знали как это - носить в себе ненависть к любимому человеку, жить с ней, спать с ней, как это быть больным без нее, и больным после нее. Бояться до дрожи каждого прикосновения, каждого жеста, расставания. И только в этих расставаниях оживать.
Поклонялся ведь этому юному, гибкому, уязвимому телу. Тело ничуть не изменилось: золотистая кожа, нежная, как у подростка, длинные ленты поджарых мышц, которые хочется подцепить ножом у связки и распустить как косу, упругие формы, хранящие следы его рук. На этот алтарь еще можно возлагать гирлянды ошипованных роз и ставить свечи - в любое время. И не дал ей уйти. Поймал за руки, за запястья, где еще пестрели рельефные следы, втиснул в поясницу, вжимая в себя издерганное метущееся тело. Он-то отлично понимал, чего хочет Несса. Чего хотят они оба. Он не мог ее отпускать. Это было нужно обоим. Как сейчас обоим была нужна эта грубая, скотская разрядка, вжимающая ее лопатки в свою грудину до удушья. Схватил за волосы, намотал пряди на кулак, короткие оборачиваются ровно на один оборот. Вгрызся в ее шею любовницы. Несса пахла желанием и страхом, зябкой, жаркой испариной, травой и летним гудящим полуднем. Ричард грубо дернул с нее рубашку, заставляя пуговицы разлететься как брызги шампанского, смял бедра, наклоняя ее вперед перед собой на столешницу, пока Несса не успела отпрянуть, вжимал ее, марая жадными губами взбалмошные ключицы, оставляя оттиски резцов на плечах.
[icon]http://funkyimg.com/i/2N286.jpg[/icon][nick]Richard[/nick]

0


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » r u mine? ‡альт