http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/97668.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: февраль 2019 года.

Температура от -3°C до +11°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » will you come and play ‡флеш


will you come and play ‡флеш

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

https://imgur.com/5ot9Qz6.gif https://imgur.com/O8VQl3E.gif


Время и дата: 24 ноября 2018 года.
Декорации: картинная галерея.
Герои: Theo Millais & Christian Ford
Краткий сюжет: судьба рано или поздно дает второй шанс; главное — не упустить его.

+2

2

Многогранность искусства неподготовленного человека может просто свести с ума. Среди объектов, тех, что созданы людскими руками, можно заплутать, сгинуть, потеряться. Но такие как Милле чувствовали себя здесь как рыба в воде: он наслаждался видом чужих пережитых эмоций, ярчайших впечатлений. Видел на полотнах и в скульптурах вывернутые на изнанку души, текущую из ран кровь, бессонные ночи и невыносимую боль незаживающих травм. Это как находится в эпицентре чужих жизней, которые задевают твое лицо невесомыми крыльями, наполняют твое тело, заставляют физически ощущать то, что каждый творец бережет внутри, приберегая для создания чего-то поистине уникального. Невероятного. Шедеврального. Может быть где-то здесь, в этой галерее современного искусства, среди сотен экспонатов безымянных авторов таится очередная, новая «Звездная ночь»? Или очередная, невыносимо божественная «Офелия»? Может именно здесь сейчас впервые явится миру Священный Грааль 21 века?

Тео почти завороженным разглядывал округлые формы статут, что стояла на постаменте в центре зала: своими изгибами она напоминала два сплетенных тела, слившихся воедино. Красиво внешне, но чересчур прямолинейно – когда ты хочешь ударить зрителя в лоб, ему требуется что-то поистине совершенное, например, как Бернини. Если ты не обладаешь даром вдыхать в мрамор жизнь, то будь тоньше. Заставь зрителя думать! Искать аллюзии! Узнавать отсылки! Проникать шаг за шагом в твою голову, в твой мозг. Статуя красива, изящна, но совершенно пуста, будто Мисс Мира. Копни чуть глубже и за вылизанной оболочкой не будет ничего. Ни истории. Ни боли. Ни чувств. Там нет песни любви и страсти, только красивая поза слившихся тел.

Когда первое впечатление проходит, тебе уже не хочется смотреть на эту работу. Не осталось ни послевкусия, ни размышлений. На память останется пара фоточек в инстраграмм, которые потом пропадут в череде более интересных событий жизни. А ты, безымянный автор, вложивший силы в свою работу, забыл о главном – о душе. Препарируй себя. Распни посреди зала. Истеки кровью на виду всех. Покажи свои страхи, свою тоску, свою любовь. Покажи, как ты умеешь чувствовать, заряжая собой все пространство вокруг. Сияй так, будто это твой последний вдох. Твое последнее слово. Неужели кому-то хочется, чтобы его последнее слово было столь пресным и безвкусным?

Для Тео эта выставка была очередной пробой закрепиться среди творческой части Манхеттена, которая неохотно принимала в свои ряды новичков, предпочитая творцам ремесленников. Подходить к мольберту как к станку – это плевок в самого себя и в зрителей. Рыжий не мог делать заказы, не мог воспроизводить чужие желания, вываливая на грунтованный холст только то, что пережил он сам, переварил, чем впечатлялся и чем поранился до мяса. Все это можно было рассмотреть на картинах самого Милле, выставленных в одном из залов: все, чем болела в момент написания его душа. Одна картина удалась ему особенно – архангел Михаил, грозный, непоколебимый в своей суровой справедливости. В чертах полуобнаженного мужчины можно было увидеть скрытую ярость, подавленную, скрытую от всех маской. Но еще мгновение и он вспыхнет пламенем, что уничтожит все живое. Огромное полотно, выше человеческого роста, оно было доминантой этого небольшого зала, оно приковало внимание, закручивая сине-сиреневые цвета воронкой, заставляя зрителя смотреть в эти глаза, что готовы убить тебя в приступе ярости.

Всего несколько бессонных ночей, дней, обезболивающего и амфетаминов – и вот, миру явился Михаил, прекраснейшая аллегория скорой и неминуемой гибели. Разве можно создать что-то стоящее безболезненно? Люди останавливались, смотрели на картину, на точеные скулы мужчины, на искусно прорисованные мышцы, на разметавшиеся волнистые волосы, на едва прикрытое копьем естество. Люди смотрели на то, что создано им, а он, Тео, ревновал полотно к каждому жадному взгляду, что скользили по нему. И гордился им, рожденным в тесном баре плохого района. Рожденным в треснутых ребрах. Рожденным в несостоявшемся сексе. В покореженном металле байка. В чужой бессильной злости.

+2

3

Кристиан никогда не был близок к искусству, но всегда был близок к светскому обществу, которое отчего-то любит долго и мучительно рассуждать на тему концептуальности, творческой новизны и глубинных смыслов в разноцветных кляксах на белом холсте, так что приходится делать вид, что из различий Моне и Мане заботит нечто большее, нежели просто отличие одной буквы в фамилиях. Но правила есть правила, а потому Форд весьма успешно учится поддерживать разговоры о выставках, модных художниках, скульпторах и бог знает ком еще, кто умудряется притворяться высокодуховной личностью с неоднозначными взглядами на окружающий мир, особенно когда нос припорошен кокаином.

Вот и сейчас ему приходится плутать среди медленно бредущих по выставочным залам посетителей, то и дело и останавливающихся возле картин или статуй и тихо перешептывающихся друг с другом. В помещения галереи играет тихая инструментальная музыка, чем-то напоминающая вариации на тему чего-то классического и незыблемого. У него есть минимум полчаса до встречи с несколькими своими знакомыми, которые, наверняка, подберут по дороге своих знакомых, чтобы, после высокопарных разговорах о том, куда катится современное искусство на этот раз, поехать и приступить к более приземленным занятиям.

Кристиан поправляет воротник белоснежной рубашки, расстегнутой на несколько верхних пуговиц, благодаря чему создается впечатление выверенной небрежности и, несмотря на черный костюм-тройку, нет ощущения чрезмерной официальности внешнего вида: как раз то, что нужно для общения с разномастной компанией из представителей богемы и парней из профсоюза пилотов (последние и являются причиной, почему он вообще позволил себя сюда затащить: нужные социальные связи неплохо помогают подняться по карьерной лестнице).

Он напускает на себя возвышенно-сосредоточенный вид, а после, небрежно засунув руки в карманы, начинает изучать представленные предметы экспозиции, периодически рассматривая других посетителей, пока одно из полотен не заставляет его замереть, чувствуя, как внутри него находится отклик на это произведение искусства, в отличие от всего остального, что успел увидеть.

На картине, выше него ростом, изображен воинственный обнаженный ангел, преисполненный ледяной ярости, едва сдерживаемой, готовой в любой момент вырваться и погрести под собой все вокруг. Кристиан делает несколько шагов назад, чтобы удостовериться в собственном первоначальном впечатлении: у ангела скулы заостреннее, чем те, что он привык видеть в зеркале по утрам, да и рельеф мышц несколько отличается от его, однако нельзя отрицать наличие потрясающего сходства. Судя по всему, девушка, стоящая рядом и изучающая ту же картину, считает так же, поскольку бросает короткие, но частые взгляды на него, словно не может поверить своим глазам. Форд ей игриво подмигивает, и она тотчас заливается неловким румянцем, не замечая, как выражение его лица медленно становится копией яростного выражения, представленного на картине.

Он подходит к табличке с именем автора, гладит буквы, гласящие Теодор Милле, которые не дают ему ровным счетом ничего, кроме попыток понять, кто же настолько вдохновился его внешностью, что даже не поинтересовался, а не будет ли он против красоваться голым на огромном полотне в образе карающего ангела. Говорят, что настоящее искусство находит отклик в душах людей; в таком случае, эту картину абсолютно точно можно считать настоящим искусством, потому что Кристиан чувствует, как раздражение захватывает его.

Пока есть время, Форд решает пройтись по галерее еще раз, на этот раз особое внимание уделяя табличкам с именами, надеясь, что сможет выяснить что-то о художнике из разговоров с посетителями, например. На крайний случай он решает позже обратиться к Бонни: уж кто-кто, а она точно сможет найти таинственного художника. Он успевает уйти не так далеко от картины, как видит знакомые рыжие волосы, юный профиль, чувствуя, как в голове щелкает звоночек узнавания: тот наглый малолетний угонщик, из-за которого ему пришлось немало побегать пару месяцев назад. Тот выбесивший его мальчишка, улизнувший из-под самого носа, разбивший его мотоцикл.

Кристиан недобро скалится, приподнимая одну сторону губы, а после, старясь быть как можно незаметнее, следует за парнем, который, конечно, подходит к треклятой картине и смотрит на нее с каким-то нездорово горящим взглядом. Внезапная догадка, кажущаяся в равной степени бредом и истиной, озаряет разум и Форд подкрадывается к мальчишке сзади, кладет руку на плечо, пока что легонько сжимая пальцы, а после склоняется к уху и тихо шепчет, не скрывая легких гневных вибраций в голосе:

— Теодор Милле, значит, — усмехается, — ты мне кое-что задолжал.

+2

4

Это был момент нарциссического экстаза или что-то на него так явно похожее. Наблюдая за своим творением с разных точек зала, Тео мог с уверенностью сказать, что передал полотном все то, что хотел. Между мазков кисти, растушеванными бликами, яркими пятнами читалась история, пропущенная через самое сердце. Но все же рыжий отчетливо понимал, что как бы ни была прекрасна картина, она не тот самый Шедевр, который он хотел создать, чтобы остаться в памяти потомков. Чтобы его имя висело в один ряд с признанными классиками, с бунтарями своих времен, с тем, кто откроет новые грани живописи. Но черт побери, она была прекрасна, своим удивительным целомудренным бесстыдством. Акценты были расставлены на ней так, что вдоволь насладившись безупречными чертами лица, взгляд скользил ниже, не останавливаясь, до самого паха, заставляя неподготовленного зрителя краснеть. Сам Тео не раз пробегался вверх-вниз по полотну, не уставая удивляться невыносимой безупречности модели, который стоит покореженных ребер.

Еще несколько часов, и все это чопорно-неформальное общество разделится на компании и разлетится кто-куда кутить, проматывая драгоценные минуты жизни. Сейчас же неформальная публика успешно смешалась с людьми статусом выше, являя собой единый организм ценителей прекрасного и знатоков искусства. Это было настолько странно и гротескно, что Милле невольно улыбнулся, оборачиваясь через плечо на зал. Кто-то выгуливает новые платья, кто-то – новых мужчин, кто-то присматривает юное дарование, в которое можно вкладывать деньги.
Одним из парадоксов жизни Тео было то, что купить его самого и его тело было куда проще, чем что-то из его картин. Расстаться с чем-то выстраданным и воспроизведенным ему было невыносимо трудно, но приходилось время от времени. Когда чувства улеглись, эмоции от момента притупились, а при взгляде на полотно мурашки не бежали стройными рядами – только тогда он мог расстаться с тем, что нарисовал.

Полностью погруженного в свои мысли Тео беззастенчиво вырвали, положив сильную руку на плечо, сжимая плоть пальцами. Он не напугался, даже когда тихий шепот с нотками металла назвали его имя. Обернувшись, медленно и с интересно впиваясь взглядом в лицо, что отзеркалилось на картине, Милле ухмыльнулся, явно довольный увиденным. Если бы он принял с утра чуть больше наркоты, он бы мог подумать, что это галлюцинация, та что воплощает скрытые желания. Но он был почти чист, а человек перед ним совершенно реален теплом своего дыхания, холодной яростью глаз и безупречным видом.

Пальцы рыжего пробежали по щеке мужчины, совершенно неуместно при таком скоплении народа. – Обычно меня зовут Тео. Теодор звучит так, будто мне накануне исполнилось 89 лет, а мои внуки вновь украли мою вставную челюсть. – Пальцы закончили свое движение на подбородке, прерывая касание лишь на секунду, чтобы опуститься на грудь, оглаживая безупречный крой костюма, дорогую ткань, что скрывала под собой удивительные богатства человеческого тела. - Каково этого знать, что на тебя откровенно пялятся, облизывая глазами каждый изгиб тела, опаляя дыханием покрытый краской холст? Каждый из тех, кто остановился здесь, одним своим взглядом занимался с тобой любовью. Или хотел стать тобой – невыносимо совершенным, чтобы все смотрели и желали.

Отредактировано Theo Millais (07.12.2018 05:31:49)

+1

5

Кристиан улыбается пластмассово, показательно ненатурально в напускном радушии, когда глаза сверкают от ярости и болезненного желания пустить чужую кровь — скорее метафорически, поскольку слишком много ненужных, раздражающих свидетелей вокруг. Мальчишка же смотрит на него с легким налетом неверия, касается пальцами подбородка, словно желает удостовериться в материальности их встречи. Наверное, со стороны они выглядят весьма интригующе: художник и его муза на фоне полотна. Наверное, со стороны можно подумать, что рыжий в свое время более бесстыдно касался чужого лица, тактильно запоминая черты, не доверяя глазам, чтобы после с большей достоверностью отобразить образ на холсте.

— Если ты продолжишь вести себя так неосмотрительно, то вставная челюсть может понадобиться тебе гораздо раньше, Теодор, — Форд намеренно делает акцент на том, что называет парня полным именем, отлично отдавая себе отчет в том, что всего лишь пытается уязвить его, основываясь на личном опыте того, как порой полное имя приносит дискомфорт при обращении. Но голос его — пресыщенная заботой патока, с химическим сладким привкусом угрозы.

Чужие пальцы в этот момент скользят ниже, и можно почувствовать их прохладу, когда они касаются оголенной шеи, прежде чем перемещаются на рубашку, наглаживая ткань, впрочем, позволяя кожей ощутить их ласковое давление. Милле что-то говорит об обожании посетителей галереи, о его совершенном виде, изображенном на холсте. Кристиан думает о том, как могут ломаться эти тонкие пальцы: будет ли достаточным наказанием для художника несколько сломанных фаланг? Будет ли он сам удовлетворен подобной местью?

—  Мне нет дела до тех, кто смотрит на эту картину, — равнодушно говорит Форд, ни капли не лукавя: все это обожание предназначено не ему, — чужой фантазии, воплощенной мазками краски, — а потому удовлетворения не приносит. Лишь необходимость отшучиваться перед знакомыми, увидящими картину, что, возможно, однажды он спал с художником, хоть и не помнит ничего подобного (но такое за ним водится частенько, так что особых проблем не возникнет). — Только до художника, чьи руки создали ее, — Кристиан перехватывает чужую руку, сжимает пальцы в ладони и смотрит пристально, буквально выжигая в зрачках напротив дыры, сжимая хватку сильнее, сильнее, сильнее. Он чувствует, как внутри ворочается что-то темное, желающее услышать хруст и продолжающее улыбаться, пусть улыбка и выглядит зловеще.

— Я бы хотел поговорить с тобой, Теодор. В более безлюдном месте, — его рука проводит по рыжим волосам Милле, убирая несуществующую выбившуюся прядь. — И не нужно убегать, пожалуйста. Или не узнаешь, чем все закончится, — хотя это и так очевидно, как и дешевизна подобного трюка: Форд ставит на то, что он не сможет устоять перед опасностью. Надеется на это.

+1

6

Сколько холода и яда сочится из этих губ, прорываясь сквозь сахарный тембр и сладкую улыбку. Тео как завороженный смотрел на это точное лицо, которое будто ангелы лепили в назидание Микеланджело: «смотри, жалкий человек, вот так выглядит шедевр! Все твои попытки отрезать все лишнее от куска мрамора лишь жалкая попытка повторить божественный образ!». Вот она, превосходная форма из плоти и кровь, что скрывает в себе чертовски интригующее содержание. Что же будет, когда сдерживаемая, контролируемая злость прорвется наружу? Насколько ужасающим будет сопутствующий урон? Невольно грудь Милле стала вздыматься чаще, а близость, неприлично интимная, чужого тела в общественном месте распаляла не хуже шампанского, что подавали на входе.

Чужая рука отцепила пальцы Тео, сжимая их с каждым мгновением все сильнее, уже причиняя вполне ощутимую боль – еще немного, и послышится хруст сухожилий и костей, а Милле лишится одного их своих главных инструментов. Но руку он не убирал, ожидая что же будет дальше, разгоняясь волнами адреналина по всему телу. Черт побери, рядом с этим холодным монохромным парнем пахло опасностью, страстью и вожделением. Коктейль, который способен свести с ума каждого, а не только молодого художника, падкого до впечатлений.

- Тебе нравится проговаривать мое имя? Нравится, как оно скользит на твоем языке, ударяясь о нёбо? Или же ты просто хочешь уколоть меня? – Он мягко высвободил руку из ослабевшего захвата, вновь удобно устроив ее на груди мужчины, скрытой рубашкой, жилетом и дорогой костюмной тканью, ощущая тепло тела под всеми этими бесконечными слоями. Предвкушение и ожидание бывают, порой, куда вкуснее итогового блюда. Хотя Тео догадывался, что это не тот случай. Пресным тестом этот парень завязнуть в зубах просто не сможет.

Его голос пробирал до мурашек, обманчиво мягкий, обволакивающий. Впечатляющая картинка из прошлого появилась здесь и сейчас, неразгаданный ребус дает второй шанс. Неужели можно упустить такую возможность? Осторожное касание рыжих волос, вкрадчивая просьба и почти невесомое дыхание на щеке: как можно отказаться от такого предложения? Никак. Нужно лишь просто взять мужчину за руку и медленно, но уверенно потянуть за собой сквозь людей, которые по-броуновски хаотично передвигались в зале. Они рассматривали не только экспонаты, но и друг друга, подмечая пару, что покидала этот улей тщеславия, вдохновения и надежд на успех. До помещения с табличкой «служебное» было всего несколько шагов, которые Тео преодолел почти мгновенно, заталкивая внутрь мужчину, вдохновившего его на это прекрасное полотно. Как только замок двери защелкнулся, рыжий с силой прижал незнакомца к стене, жадно впиваясь губами в его рот. Создавалось впечатление, что это нужно было Милле куда больше, чем кислород или биение сердца.

+2

7

Он позволяет рыжему освободить руку, практически уверенный в том, что тот уже никуда не денется: кажется, рыбка плотно заглотила наживку вместе с крючком, который вот-вот пропорет ей глотку, пусть даже сама она об этом пока еще не подозревает. Милле снова касается его груди, будто в этом движении для него есть какой-то сакральный смысл (наверняка бессмысленно надуманный, на вкус Форда, но это не имеет большого значения, пока чужие фантазии позволяют достигать того, что ему нужно).

— А у меня получается уколоть тебя этим? — заинтересованно спрашивает Кристиан, и тон его голоса похож на интонации ребенка, препарирующего живую лягушку, но не совсем понимающего, отчего именно та дергает лапками, когда острие скальпеля разрезает податливую плоть.

Их руки соприкасаются, и вот уже приходится идти вслед за юношей, то и дело огибая островки из чинно беседующих людей, порой провожающих их подозрительно проницательными взглядами. Форд дает себя вести, легко подстраиваясь под быстрый темп чужого шага, до неприметной двери служебного помещения, обозначенной соответствующей табличкой. Его пальцы свободной руки подрагивают, сжимаются в кулак и разжимаются тут же, когда по венам растекается предвкушение. Он еще сам толком не знает, что именно хочет сделать с этим любителем острых ощущений, но надеется, что решение придет само, едва за ними закроется дверь, даря столько долгожданную приватность.

Однако Милле явно тоже все решил.

Чужие губы обрушиваются на него одновременно с щелчком дверного замка; жадно вжимаются в его рот, словно пытаются сожрать, опаляют горячим дыханием, заполошным, как когда судорожно хочется вдохнуть, но воздуха все равно мало, и легкие начинают паниковать из-за начинающегося кислородного голодания. Лопатки встречаются со стеной жестко, павшие жертвой чужих порывистости и нетерпения, и Кристиан поначалу просто дает шанс Теодору обмануться, получить желаемое, посчитав, что да, именно ради этого Форду и требовалась приватная обстановка. Он послушно приоткрывает рот, чувствуя, как юркий, ненасытный язык проникает в него, вылизывает десна. Поцелуй можно назвать неплохим, на самом деле, с таким горячо любимым привкусом чужого обожания, способного снести крышу посильнее, чем просто желание снять сексуальное напряжение.

Форд зарывается пальцами в чужие волосы на затылке, чуть царапая голову, прижимая ближе, прекращая поддаваться и начиная переходить в наступление: перехватывает инициативу, и вот уже его язык оказывается в жарком рту, вспоминания, как уже бывал там несколько месяцев назад в занюханной кабинке туалета второсортного бара, как крепкие юные руки гладили его тело, как после оттолкнули, чтобы забрать ключи и угнать мотоцикл.

Раздражение вновь вспыхивает где-то под ребрами, распаляется, превращаясь в огненный шар, расширяющийся все больше и больше, взрывающийся внутри брызгами из ярости и обиды, разочарования и уязвленного самолюбия. И эпогей наступает, когда Кристиан, плавно опуская ладонь с чужого затылка на шею, внезапно разрывает поцелуй и пару раз бьет Милле под дых, не щадя, жалея лишь о том, что, из-за стены сзади, не получается как следует размахнуться. Ему не нравится бить людей по лицу, по крайней мере сразу (хоть и с точки зрения эффективности боя следует сразу бить в голову, чтобы дезориентировать противника), но, возможно, для этого парня придется сделать исключение.

— Знаешь, мне пришлось пропустить свой рейс из-за того, что разбирался со страховой компанией, — Форд резко меняет их местами, и теперь сам прижимает паренька к стене, больше не сжимая шею, но придерживая его за плечо, — а я не люблю пропускать свои рейсы, — губы сжимаются в тонкую гневную полоску, подобную лезвию бритвы, которой не бреются, но вспарывают чужие глотки. Он бьет его в челюсть, а после хватает за подбородок, едва голова от удара отклоняется в сторону, разворачивая голову и заставляя смотреть на себя. — Но тебе же все равно плевать. Ты же наверняка любишь пожестче, да, Теодор?

+1

8

Поцелуй был сладок настолько, что оторваться от чужих губ было просто невозможно, и даже кощунственно. Чужая рука на затылке, чужая влажность рта и проворный язык – и вот юный художник заведен с половины оборота, заалевший щеками, опьяненный собственным желанием. Он послушна отдал инициативу, позволяя уже незнакомому красавцу вести, оглаживая подрагивающими пальцами, затянутые тканью, плечи.

Все оборвалось мгновенно, яркой вспышкой боли, обрушившейся куда-то в живот, отдаваясь вытьем в сросшихся ребрах. Дыхание мгновенно перехватило, и возможность сделать следующих вдох таяла на глазах. Если бы не всплеск адреналина, Тео было бы куда больнее, он бы точно согнувшись осел на пол, закрывая ладонями место удара. Но он лишь застонал, устояв на ногах, широко распахнутыми глазами разглядывая ожившее полотно. Да, он явно не доработал, когда прорисовывал холодную ярость своего ангела: в реальности она была куда более сокрушительной и опасной. Она была просто убийственной. И это заводило неимоверно: этот коктейль из страсти, боли, неудовлетворенности, опасности и невозможности спрогнозировать итог.

Еще один удар, но уже в челюсть, заставил разум парня ненадолго схлопнуться, переваривая боль и пропуская ее сквозь все тело, пока от нее не осталось ноющее пятно на лице, что постепенно нальется синяком. В глазах – ни малейшего испуга, только жгучее любопытство: сможет ли этот красавчик остановиться, обуздать свою месть, снова заточив в холодность и сдержанности. Милле не боялся боли – слишком уж часто ему доставалось, чтобы шокировано поглаживать место удара, не верящими глазами спрашивая «за что?». Повод нужен не всегда, хотя сейчас он вроде как был.
- А я не люблю, когда мне отказывают в маленьких удовольствиях. – Улыбка расплылась на лице рыжего, нахальная настолько, что даже святой бы не удержался от тычка. Упрямо вздернутый подбородок являет собой практически голый вызов на дуэль, тем более здесь их никто не увидит, а из-за шума вечера и начавшегося перфоманса – и не услышит. – Видеть тебя таким – потрясающее. Я как внутри огромного торнадо, которое швыряет тебя не давая коснуться ногами опоры. Ну же, давай, не отказывай себе в том, чтобы выплеснуть вою злость. – Он дернулся лицом, высвобождаясь из захвата чужой руки, что фиксировала его так, чтобы он смотрел на своего собеседника. Тео и смотрел, жадно, вдыхая носом воздух, отчего потревоженные ударом ребра ныли. Его губы обхватили большой палец мужчины, медленно обводя языком, не разрывая зрительного контакта, облизывая с жадностью бедуина, нашедшего оазис.
- О, ты уже знаешь, как я люблю

+1

9

Все в нем пребывает в противоречии: ему хочется размазать эту наглую, похабную ухмылку с лица парнишки, смотрящего жадно расширенными, практически не моргающими глазами взглядом победителя, однако не хочется при этом идти на чужом поводке, одаряя желаемым в яростных попытках наказать и спустить пар. Теодор явно получается удовольствие от всего, что происходит: об этом говорит его рот, его жаркий, чересчур умелый для своих лет язык, вся его вызывающая, нарывающаяся на продолжение поза. Форду хочется уничтожить комок упрямства и нездорового возбуждения, что обманчиво послушно располагается в его руках, но для этого мало подходит первоначальный план, включающий в себя кровь, пачкающую чужую одежду асимметричными каплями — подлинное искусство, если так подумать.

— Ты этого добиваешься, — Кристиан просовывает свой палец в податливый рот глубже, позволяя пошло алеющим губам обхватывать фаланги одну за одной; другой рукой, отпуская парня, касается уже начинающего наливаться кровью из раздавленных сосудов синяка под бледной кожей, не стесняясь нажимать на него. Крылья носа трепещут от ярости, но Форд умеет загонять себя в рамки, особенно когда чувствует, что есть вещи, способные принести больше удовлетворения, нежели боль противника. — Нет никаких краев и границ, да, Теодор? Нет запретов, нет недозволенного, — вкрадчиво шепчет, пока рука скользит от лица по телу Милле вниз, весьма недвусмысленно сжимая выпирающий холмик на джинсах и ласково поглаживая. — Я бы мог сделать тебе очень больно, но у нас есть небольшая проблема с этим, — сжимая пальцы на чужом паху, словно пытаясь иллюстрировать сказанные слова, вытаскивая, наконец, палец изо рта и вытирая его с изящной брезгливостью о чужую щеку, проводя влажную дорожку от уголку губ до уха, — ты хочешь этого. А плохие мальчики не должны получать того, чего хотят. В этом вся суть наказания, — ухмыляется, отступая назад, прерывая любой физический контакт, увеличивая пространство между телами.

Сжимает и разжимает кулаки, все же продолжая следить за выражением лица Теодора сфокусированным взглядом хищника, ожидающего любого неверного движения выбранной им жертвы, чтобы наброситься и вцепиться в глотку. Ярость не утихает, лишь маскируется под сдержанность, потому что Кристиан все еще помнит, сколько пришлось потратить времени на разбирательства со страховой компанией, сколько пришлось потратить времени на избавление от горького привкуса собственного несовершенства, пришедшего с осознанием, что его обдурил какой-то едва выросший мальчишка возможности покататься на мотоцикле ради. Но сейчас главное получить сатисфакцию, а что может быть лучше, чем наблюдать за тем, как то, чего художник так явно желает (раз уж даже решил увековечить в картине), уплывает сквозь пальцы (их все еще хочется сломать, хотя бы один). Главное не ошибиться с выводами, иначе урок не будет усвоен. Главное постараться задеть, желательно, подцепив за самое нутро, выдергивая кровоточащий ошметок, чтобы надолго запомнилось.

0

10

Скучный и банальный день, пусть и приправленный демонстрацией собственного творения. Вся эта банальщина и скука разбивались о прикосновения все еще незнакомого мужчины, который все не может унять свою злость. Ощущение бурлящей ярости, желания мести, неудовлетворенности собой и всем происходящим – все это смешано и взболтано в потрясающий коктейль личности другого человека. Нутро, взвинченное, сладкое на вкус, что может быть интереснее?

Он был совсем близко, сладко пахнущий парфюмом, с горячей кожей, по которой хотелось водить языком. Прикусывать зубами, оставляя метки, что будут гореть не один день. Тео захмелел от бурлящей энергетики, что буквально разрядами пронизывала воздух. Незнакомец удивлял его сложностью маневров, не давая рыжему насладиться ни одним из излюбленных удовольствий: ни сексом, ни болью. Пусть в его губах, в оковах жаркого языка лишь палец, но он вдоволь насытиться им, не выпуская его по своей воле.

Злость смотрела на него сквозь зрачки, надавливая руками на уже принесенные увечья. Злость перелила его, сжимая пальцами пах, разливаясь болью, от которой юный художник морщится, но не отводит глаза. Даже в этом можно найти что-то приятное, пропустить через себя. Тихое шипение было едва слышным, но до мужчины явно долетало каждое слово, сказанное припухлыми губами: - Ты все еще можешь сделать мне больно. Знаешь, это невероятно, когда утром тебе больно даже потянуться от того, что творил свой любовник всю ночь. Полосы поперек спины, укусы на бедрах, синяки на шее, где губы были слишком нетерпеливы… Но то, что делаешь ты, тоже весьма вдохновляет: как ни крути, это все тот же контакт кожа к коже, тело к телу, просто мы при этом одеты. – Широкая улыбка, пьяная от адреналина, разлилась по лицу Тео в тот момент, когда незнакомец отошел от него, отпрянул, но не оттолкнул, чтобы уйти. Теперь это походило на игровой фильм: что сделает твой противник, что он придумает для того, чтобы выйти победителем.

- Ты знаешь, почему люди любят несовершенства? Потому что рядом с человеком с изъяном они сами кажется себе лучше. Рядом с совершенством ты ощущает только то, что недостаточно хорош, и никогда не будешь хорош настолько, чтобы встать рядом. Твое лицо, всеми изгибами, высокими скулами, тонкой и упрямой линией губ – совершенно в чертах. Но для меня оно было бы слишком скучным, если бы ты не бурлил сейчас нутром. Ты пытаешься удержать свое самообладание, чтобы не сорваться в мордобой? Ну же, отпусти себя, стань таким же животным, как все вокруг. – Тео оттолкнулся от стены, не делая ни шага навстречу, лишь остро ощущая, как наливаются кровоподтеки в местах ударов. – Что же задело тебя так? Что я лишил тебя красивой игрушки? Или что предпочел тебя ей?

+1

11

Самообладание — одно из тех качеств, которые с такой тщательностью и усердием пытается привить ему отец, считая один из главных достоинств настоящего джентльмена — умение держать лицо, с какими бы трудностями не приходилось сталкиваться, будь то вынужденный диалог с врагом или бесконечный треп жены. Кристиан отлично умеет держать себя, когда дело касается работы, но в области личной жизни извечная раздражительность все же берет верх, особенно когда желание разрушать и карать настолько четко вибрирует в каждом сосуде, вот-вот грозя порвать их в лохмотья.

Теодор просто физически не способен заткнуться: Форду кажется, что даже вырви ему сейчас язык, тот все равно будет что-то пытаться мычать свои назидательно-философским тоном человека, считающего, что понял жизнь, пережевав и выплюнюв плод древа познаний. Но еще больше ему не нравится не просто болтливость, а эта абсолютно гадская, уязвляющая способность порой нет-нет, да попасть в самое яблочко: то ли действительно что-то смыслит, то ли стреляет очередями, надеясь на счастливую вероятность и рикошет.

Парень выпрямляется, словно не у него на лице расцветает гематома, словно не его бедра досталась пара серьезных ударов, на что Кристиан лишь обманчиво расслабляется, усмехаясь, начиная вести в головой немой обратный отсчет. Он знает, что будет делать: если Милле так сильно хочет, чтобы с ним были жесткими, пусть принимает все последствия своих опрометчивых желаний.

— Ты хочешь, чтобы я отпустил себя? — начинает вкрадчиво, вновь сокращая между ними дистанцию, улыбаясь так приторно-ласково, что впору кричать. Кристиан — не один их всех других, которому просто нужно отпустить себя; Кристиан — нечто более темное и злое, которому отпускать себя никак нельзя, однако эти вещи маленькому глупому мальчику лишь предстоит узнать. — Ты думаешь, что я просто набью тебе морду? Что мне этого будет достаточно? — снова гладит разрастающийся синяк на подбородке. — Я сдерживаю себя не потому, что боюсь побить тебя, Теодор, — ведет пальцем по переносице, заканчивая движением нажатием на кончик носа. — Я сдерживаю себя, потому что знаю, что за твою болтливость и проницательность я захочу наказать тебя намного серьезнее, — наклоняется к самому уху, облизывая щеку рядом с ним, как бы слизывал кровь, будь она на этом месте. Кладет ладонь на шее и сжимает пальцы, не сильно, но весьма ощутимо, когда еще можно дышать, но уже возникает легкий страх того, что в любой момент начнешь задыхаться.

— Я расскажу тебе историю, мой дорогой Теодор, — другая рука тем временем расстегивает ремень на брюках парня, чтобы нырнуть в штаны и игриво коснуться основания члена, как бы на пробу проверяя, как он отреагирует на подобное посягательство. — Когда я учился в военной академии, меня доставал один парень. Я ему очень не нравился, уж не знаю, почему. Но это не важно. Однажды на занятиях по рукопашному бою нам поставили в пару. Я сломал ему нос тогда, совершенно случайно, исключительно в порядке самообороны. А знаешь, что такое сломанный нос в военной авиации? Это большие проблемы с медицинской комиссией по допуску к полетам, — Форд усмехается, сжимая пальцы на шее сильнее, как и на члене. — Но я не буду ломать тебе нос. Какой прок художнику от сломанного носа? А вот пальцы, — облизывает чужие губы, усмехаясь. — Пальцы совершенно другое дело. Пара на одной руке, пара на другой... Как скажешь? Мне стоит перестать сдерживать себя? Или у тебя есть другие варианты, Теодор? — по мере того, как хватка на шее усиливается, вторая рука в чужих штанах начинает активнее дрочить, чтобы усложнить процесс принятия решения путем отвлечения.

+1

12

Он был похож на прекрасного хищника, который обманчиво затаился в зарослях, выжидая глупую беспечную и неповоротливую жертву. Тео точно видел что-то подобное по Дискавери, по крайней мере такой ледяной взгляд – предвестник убийства. Пусть не обманывают мягкие шаги, вкрадчивый голос, касание горячей кожи – все это лишь мимолетная прелюдия перед грядущим пиздецом. Широко раздувающиеся ноздри и приоткрытые губы рыжего явно свидетельствовали о том, что зрелище его как минимум завораживает. До смерти хотелось узнать, что будет дальше, когда мужчина удовлетворится, наконец, местью. Когда сумеет наказать того, кто нарушил его планы, и заставил усомниться в собственном великолепии.

Слишком много в крови адреналина и других веществ, правда, синтетических, чтобы обращать внимание на боль. Разорванные мелкие сосуды и капилляры – это не то, что могло напугать Милле, выросшего далеко не в тропической теплице. Он просто не замечал своих увечий, которые позже собьют его с ног. Но не сегодня, и не сейчас, когда мягкими кошачьими шагами к нему приближается, о нет, не ангел, а демон, вылезший из страшного кошмара. Тео ошибся, когда сложил в своей картине полотно грозного карателя – это практически невинные образ, не имеющий ничего общего с тем, что он видел перед собой. Холодную решимость поквитаться с обидчиком мерами, на которые решится только конченная мразь. И да, это заводило. Инстинкт самосохранения отошел на второй план, когда зашла речь о том, чтобы приоткрыть неизведанные грани души человека, заглянуть по ту сторону клубящейся тьмы. И он всего в шаге от этого, правда заплатить для того придется всем.

Мягкие касания остро контрастировали со словами, и с пальцами, что сжимали горло. Хотел бы Тео, чтобы все это закончилось на его словах «да, отпусти меня»? Конечно нет, он хотел узнать, что будет дальше. Он подавался навстречу каждому касанию, прикрывая от удовольствия глаза. Тени от ресниц подрагивали на бледной коже с яркими пятнами румянца от возбуждения. Еще мгновение и проворная рука уже вовсю орудует в штанах Милле, бесцеремонно пересекая ватерлинию. И рыжему даже не приходит в голову отстраниться, оттолкнуть красавца, возвести обратно границу личного пространства. Не за этим по повел его в это помещение, чтобы оставлять вопросы и недосказанность.

- Ты предпочитаешь ломать людям будущее и надежды?
– Шальная улыбка расцвела на лице Тео, прежде чем вовлечь Форда в медленный, но до одури голодный поцелуй. Его прерывали только вполне отчетливые стоны, едва сдерживаемые художником. – Что стало с тем парнем, которому ты сломал нос? Ему пришлось уйти? Тебя это удовлетворило? Его отчаянье? Ты не обрубаешь ветви, а выкапываешь дерево под корень? – Он хотел увидеть, как мужчина перестанет себя сдерживать, разбивая то, к чему стремился Тео долгие годы. Один этот миг будет стоит ему всего. Но все мысли постепенно стекали вниз, к пульсирующему члену, к наполняющемуся слюной рту. – Я бы отсосал тебе.

+1

13

Он снова говорит; его рот не затыкается, даже сейчас он продолжает болтать, прерываясь на поцелуй, который Кристиан позволяет сорвать со своих губ, пока внутри все клокочет и трепещет от ярости, хоть рука продолжает мучительно надрачивать, и можно почувствовать, как самому Милле становится невтерпеж — заигравшийся мальчик хочет большего, а его аномально расширенные зрачки говорят о том, что за ценой не постоит при любом исходе.

— А ты предпочитаешь говорить? Много, так много слов, — отпускает его шею, проводя пальцем по чужим губам, надавливая на них и просовывая указательный палец в чужой рот — очередная дешевая аллюзия на минет. — Мы с тобой в чем-то похожи: любим все эти долгие, вычурные, ни к чему не приводящие разговоры. Красуемся тем, как можно складывать из букв слова, а из слов — целые предложения, вот только какой от этого прок? В нашем мире не все можно решить словами, даже если они имеют порой так много власти, — вытаскивает палец, размазывая слюну Теодора по его же щекам. — Ты меня дико разозлил, Теодор. А я не люблю мелочиться с теми, кто меня разозлил. В чем смысл наказания, если оно таковым не является? Зачем мне бить тебя, если это лишь сильнее заводит? Зачем мне ломать тебе нос, если это лишь заставляет тебя трепетать от адреналина и возбуждаться? — вытаскивает руку из чужих штанов, а после, обхватив чужое лицо ладонями, не заботясь о том, что может слишком сильно надавить на болезненное место удара, припадает к губам жарким, жадным поцелуем, кусая губы яростно, чувствуя, как начинает язык распознавать вкус металла и соли — чужой крови, которую так сильно хочется пустить.

— Тот парень застрял в грузовой авиации после ринопластики: истребители так и остались мечтой, — шепчет прямо в послушно открытые стонущие губы, ощущая возбуждение от того, что, даже несмотря на угрозы, удары, укусы, Милле продолжает хотеть его, что недвусмысленно видно по вздыбленной ширинке джинс парня. Кристиан знает свои темные, жесткие стороны, и предпочитает не показывать их, подавляя, пряча, потому что это не то, что положительно воспринимается в обществе и совершенно точно не то, что стоит демонстрировать хорошим знакомым или друзьям. Однако художника перед ним ведет, как от наркоты, ведет от жестокости и ярости, от решительных угроз и уверенных вкрадчивых слов, отчего зверь внутри утробно рычит, точно чувствует руку, гладящую против шерсти, и кайфует от своих ощущений.

Кристиан делает пару шагов назад, плотоядно облизывается, не сводя тяжелого, темного взгляда с лица Теодора, как любуется его кровоточащими губами и наливающимся на скуле синяком — творец, созерцающий созданный им шедевр, а после разводит руки в сторону, пошло ухмыляясь:

— Так что же тебя останавливает, Теодор? — тихим бархатным голосом спрашивает Форд. — Вдруг ты окажешься мастером минета и спасешь свои драгоценные пальцы? — хмыкает, отлично зная, что дает лишнюю, глупую надежду, которую можно будет с таким наслаждением забрать.

+2

14

Ему хотелось, чтобы поцелуй длился вечно: не нежный, терпкий и сочный, а полный неясной опасности, которая могла обрушиться на рыжего в любой момент. Его тело начинало ныть в тех местах, где его приласкали кулаки мужчины, синяки пульсировали, разрываясь капиллярами под кожей. И почему-то это хождение по краю заводило куда сильнее, чем самый соблазнительный и податливый любовник. В любое мгновение все могло прекратиться, прервавшись болью, хрустом костей, выбитыми зубами, переломанными ребрами. Но отступать, лишая себя такого удовольствия он не собирался, а уж цена сейчас значения не имеет. К сожалению, в базовую комплектацию Тео тормоза не входили. Рука в штанах не была ласковой, она причиняла почти мучительное удовольствие, и Тео ни секунды не сомневался, что все так просто закончится: его вязкой спермой на чужой ладони.

- Ты вообще мелочиться не любишь, то делаешь это, раз за разом называя меня «Теодор». – Мягкий шепот почти тонет в стоне, когда чужая рука выбирается из брюк Тео, даже не собираясь продолжать и уж тем более заканчивать. Все не может быть просто. И даже поцелуй дарит не ласку, а лишь очередной повод причинить боль физическую, сминая синяки, искусывая покрасневшие губы до крови. Тео в жизни не оторвется от такого лакомства, даже ощущая во рту все более отчетливый медный привкус. Он слишком хорошо знал его, чтобы ошибаться. Инстинктивно рыжий жмется к чужому телу, пытаясь получить то, чего так хочет, где-то на краю сознания слушая о печальной судьбе парня, который не нравился этому холодному красавцу. Разорвать контакт для мужчины было слишком просто: он лишь играл с котенком, что невольно запутался в собственных желаниях. Милле не отрывал взгляд от глаз незнакомца, слизывая кончиком языка кровь с губы: она еще не скоро подсохнет, а уж болеть и вовсе будет с неделю. Но все это лишь дополнительная плата за то, чего он так добивался. При очередных насмешливых словах мужчины рыжик оттолкнулся от двери, улыбаясь чеширским котом, так привычно и легко опускаясь на колени. Все мужики любят этот взгляд снизу-вверх, полный похоти, в таком зависимом положении. Все они любят чувствовать свою власть, ощущать это временное поклонение члену. Тео перевидал в своей жизни немало подобного, и почти всегда все шло по одному сценарию. Правда, исключения все же бывали, например, сейчас. О, сложно было рассчитывать на то, что этот холодный принц растает от взмаха ресниц и припухших губ, от вида стоящего перед ним на коленях мальчика, едва вошедшего в пору юности и самого сока.

- Свои пальцы я не спасу ничем, и ты это знаешь лучше меня. Ты задался целью наказать меня, и перелом моего рабочего инструмента станет достаточной платой за твое уязвленное самолюбие, да? – Ловкие, пока еще целые пальцы, расстегнули ширинку, привычным, почти автоматическим движением бережно вынимая самое ценное. – Как бы ты хотел? Прищемить их дверью? Наступить ногой? Сжать мою ладонь так, чтобы хирург потом собирать мои фаланги как паззл? – Горячий язык мягко прошелся вокруг головки члена, который полностью соответствовал своему владельцу. Эталонная форма из палаты мер и весов, с пробой государственного образца.

+1

15

— Я всего лишь малодушно надеюсь, что тебя корежит от того, как тебя называют Теодор, ничего личного, — с пренебрежительным смешком поясняет Кристиан, не видя ни единой причины притворяться, будто все его действия не направлены на то, чтобы причинить этому дерзкому парнишке дискомфорт в том или ином виде, раз уж так получается, что боль его лишь сильнее раззадоривает.

Ему нравится нравиться: вожделеющие взгляды, направленные на него, ненасытные касания, жадные поцелуи. Ему нравится позволять себя любить весь тот порой довольно короткий промежуток времени, что получается урвать в очередном забеге бесконечной гонки в поисках чужого внимания, сахарным сиропом заливающего воспаленные участки столь уязвимого самолюбия. Ему нравится подчинять, время от времени, и этот юный художник сейчас, несмотря на все свое напускное бунтарство, несмотря на весь свой вызов социуму, которым так и веет от его натуры, опускается на колени перед ним, побежденный, наслаждающийся своим собственным падением, заставляя Форда самодовольно улыбаться.

Юркие пальчики, расстегивающие ширинки, приспускающие нижнее белье, дающие своими аккуратными движениями свободу возбужденному члену — это то, как они должны были начать и закончить в раздолбанной кабинке мужского туалета замшелого бара на задворках Нью-Йорка. Поведи себя этот парень как хороший мальчик пару месяцев назад, и Кристиану бы не пришлось становиться злым, но Милле выбирает сложный, болезненный путь, точно у него никогда и не было иных вариантов в рассмотрении.

— Я не люблю менять свои решения и отказываться от своих слов, вот и все, — спокойно поясняет Форд, смотря на мальчишку сверху-вниз, чуть хмурясь, выдавая свое недовольство тем, что он продолжает болтать и никак не может заткнуться, даже сейчас, когда, казалось бы, должен верить в то, что отличные навыки работы ртом могут помочь избежать обещанной расплаты. Но парень явно знает, как работает мир — минус наслаждение от того, как он поймет, что его снова обманули, к сожалению Кристиана, любящего все эти игры с чужими надеждами при удобном случае.

Рот у парня жаркий, практически обжигающе горячий, особенно на контрасте с воздухом в каморке, когда влажный член выныривает из его рта, чтобы после снова оказаться внутри. Форд властно кладет правую ладонь на чужую макушку, позволяя своим пальцам путаться в рыжих вихрах, сжимая их и натягивая, но пока не задавая темпа: просто дает возможность Милле проявить себя во всей красе, отдаленно чувствуя адреналиновое возбуждение от одной только мысли о том, что с таким непостоянным типом всегда остается вероятность того, что член его просто напросто попытаются откусить во время одной из фрикций. Но пока зубы мальчишки лишь игриво, едва ощутимо задевают нежную чувствительную кожу, отчего по спине пробегает острая волна жаркого наслаждения, тягучего, подобно меду.

Кристиан позволяет себе издать тихий стон — извращенная форма поощрения, призывающая Тео не останавливаться, а наоборот — ускориться, о чем сигнализирует и рука в рыжих волосах, перемещающаяся на затылок, не дающая отвести голову слишком сильно назад. Комната наполняется влажными, хлюпающими звуками и одобрительными стонами, пока Форд морщится от удовольствия, чувствуя, как колени пронзает дрожь, как мир вокруг на доли мгновения замирает, становясь до рези в глазах ярче, а после взрывается на миллиарды микроскопических осколков, когда он толкается вперед, глубоко в глотку парнишке, прежде чем в нее кончить.

Треплет Милле по волосам, вытаскивая член из чужого рта, а после наклоняется ко все еще стоящему перед ним на коленях парню и большим пальцем стирает с уголка губ собственную сперму и чужую кровь:

— Мне нравится, когда ты молчишь и сосешь, Теодор, — одобрительно заключает Кристиан.

+2

16

Это была не вишенка на торте, а сам торт вечера: сладкий, с терпким привкусом, рисовой бумагой и крошкой шоколада. Почему-то он представлял себе все именно так, грубо и жестко, без взаимных сантиментов, прелюдии и той романтической чуши, которая, как считается, должна претворять собой любые сексуальные отношения. Милле обожал красивых мужчин, причем они не обязательно должны были быть как с обложки GQ. Несовершенства, добавляющие шарма, манили куда сильнее, чем идеальные пропорции. В этом парне, перед которым Тео сейчас стоял на коленях, старательно и глубоко отсысывая, была какая-то неправильность. Будто он был все время на грани, являя миру свою темную сторону, позволяя любоваться собой, желать себя, не давая при этом ничего взамен.

Но как при этом он был возбуждающе опасен. Рыжий не тешил себя иллюзиями, что его влажное и тугое горло искупит перед мужчиной его покоцанное эго, что он избежит кары в виде визических увечий. Но все равно старался так, будто диабетик, втихаря под кроватью поедающий эскимо. Да и процессы в принципе визуально были схожи. Из-под полуприкрытых глаз он наблюдал за незнакомцем, чьего имени до сих пор не знал, и узнавать не собирался. Все эти церемонии ни к чему, когда речь идет о голом и чистом удовольствии. Сколько времени можно потерять на изнурительной процедуре знакомства, когда за это время можно довести кого-то до оргазма. Слова хороши для игры, для интриги, для того, чтобы всполошить нутро и сознание, а не для декламации паспортных данных и другой метрики.

Он мягко, едва ощутимо касался губами кожи чужого члена, лишь обозначая границы дозволенного, не пытаясь устраивать демарш. Вполне вероятно, что сам Милле получал куда большее удовольствия, чем мужчина, и приходилось сдерживать себя от того, чтобы не расстегнуть собственные штаны до конца и не уделить внимание собственному стояку. Но разве он мог разделить свое время и силы на двоих, когда от него требовались его умения. Вряд ли Тео мог бы припомнить или посчитать, скольких мужчин в своей жизни он обслужил подобным образом. Он не испытывал брезгливости ни со старыми извращенцами, ни с откровенными уродами, позволяя тем увидеть небо в алмазах, лукавые глаза молодого любовника и все его старания. Может поэтому, ему платили так хорошо? Потому что покупатели ощущали себя желанными, без притворства и наигранного вожделения?

Правда сегодня в качестве чаевых Милле явно ждут не хрустящие купюры, а посещение травмпункта округа. Даже если мужчина пощадит его после, то Тео уже явно есть чем похвастаться перед травматологом.

Тихий стон был лучшей наградой для рыжего, который буквально душу вложил в минет. Пусть он подчиняется, безмолвно, награждая своего случайного любовника влажными звуками, смешанными с тихими стонами Милле. Он не сопротивлялся тому, когда твердый член протолкнулся до конца, изливая прямо в горло, проглатывая все, что сможет. Наградой послужило мягкое касание пальцев к израненным и кровоточащим губам, которые точно заживут не скоро. Он простоял на коленях еще секунду, прежде чем подняться, глядя в глаза этому несносному парню с подавленной агрессией.

- Всем нравится. Иногда мне жаль, что я не могу отсасывать и комментировать все происходящее, чтобы описать свои впечатления. Ну что, ты собираешься ломать мне мой рабочий инструмент, чтобы наказать меня за мотоцикл и твое потерянное время? – Непрошеный поцелуй позволил Тео поделиться с губами кудряша и кровью, и спермой, как изысканным десертом. – Ведь бесполезно тебя просить, чтобы ты был со мной нежным? Ведь это будет мой первый раз.

+1

17

Теодор поднимается с колен, и Кристиан думает, что вполне может просить ему эту дерзость, как и внезапный, пропитанный некоей дерзостью и вызовом поцелуй, который принимается пусть и с ухмылкой, без брезгливости, но все же не может считаться полноценной платой за то потраченное на препирательства со страховой и полицией время. Мальчишка ему попадается однозначно смышленый, пусть и болтает слишком много, чем явно вызывает себе проблемы не только сейчас в разговоре с ним; но он смотрит так невинно, так влюбленно, так искренне, точно тренировался перед зеркалом раз за разом, пока не получилось выглядеть натурально, не вызывать подозрений. Подобное уперство в отношении представлении себя другим людям Форд, однако, способен оценить по достоинству, с тонким намеком чего-то, похожего на уважение.

Он отстраняется от парня, чувствуя на губах чуть горчащий привкус собственной спермы и солоноватый вкус крови парня, поправляет нижнее белье, застегивает штаны и тихо, с явным осуждением цокает языком, покачивая головой.

— Ты такой нетерпеливый, Теодор, — шепчет Кристиан, вновь припирая парня к стенке и запуская руку к нему в штаны, предварительно расстегнув ширинку, чтобы можно было вытащить из них возбужденный член. Умелые пальцы начинают двигаться, продолжая то, что начали несколько минут назад. — Ты ведь, как никто другой, знаешь, сколько силы могут иметь слова, а сейчас даже не хочешь попытаться? Черт, я разочарован. Такой болтливый, когда не нужно, в важные моменты предпочитаешь сразу перейти к неприятному финалу, даже не рассказав слезливую историю о какой-нибудь бабушке, которой не сможешь помогать, если пальцы будут в гипсе? — его голос, преисполненный издевкой, щекочет чужую шею, и он целует разбитую скулу, а после чуть прикусывает покрасневшее место, прекрасно понимая, что причиняет этим боль.

Перехватывает правую руку парня, заводя ее над его головой, ускоряя темп движения руки на члене, сжимая сильнее, надрачивая яростнее, размашисто. Растопыривает чужие пальцы своими, проводит по каждому, оценивая их тонкость и изящество. Игриво кусает за ухо, а после накрывает разбитый рот губами. Резко хватает мизинец, сжимает и со специфическим хрустом ломает, ловя ртом чужой стон, не прекращая терзать член парня. Фаланги мизинцев такие хрупкие, тонкие, что настойчиво схватить палец на левой руки и проделать с ним то же самое, что и с пальцем на правой, не составляет большого труда. Нужно лишь целовать в этот момент, чтобы лишние болезненные крики не смутили никого в выставочном зале. Закончив с пальцами, Кристиан с самодовольной улыбкой отстраняется, наблюдая за выражением лица Милле.

— Тебе стоило в тот раз остановиться на сексе в туалете, Теодор. Тогда мы бы оба были избавлены от всех этих неприятностей.

0


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » will you come and play ‡флеш