http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/97668.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: декабрь 2018 года.

Температура от 0°C до +7°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » will you come and play ‡флеш


will you come and play ‡флеш

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

https://imgur.com/5ot9Qz6.gif https://imgur.com/O8VQl3E.gif


Время и дата: 24 ноября 2018 года.
Декорации: картинная галерея.
Герои: Theo Millais & Christian Ford
Краткий сюжет: судьба рано или поздно дает второй шанс; главное — не упустить его.

+2

2

Многогранность искусства неподготовленного человека может просто свести с ума. Среди объектов, тех, что созданы людскими руками, можно заплутать, сгинуть, потеряться. Но такие как Милле чувствовали себя здесь как рыба в воде: он наслаждался видом чужих пережитых эмоций, ярчайших впечатлений. Видел на полотнах и в скульптурах вывернутые на изнанку души, текущую из ран кровь, бессонные ночи и невыносимую боль незаживающих травм. Это как находится в эпицентре чужих жизней, которые задевают твое лицо невесомыми крыльями, наполняют твое тело, заставляют физически ощущать то, что каждый творец бережет внутри, приберегая для создания чего-то поистине уникального. Невероятного. Шедеврального. Может быть где-то здесь, в этой галерее современного искусства, среди сотен экспонатов безымянных авторов таится очередная, новая «Звездная ночь»? Или очередная, невыносимо божественная «Офелия»? Может именно здесь сейчас впервые явится миру Священный Грааль 21 века?

Тео почти завороженным разглядывал округлые формы статут, что стояла на постаменте в центре зала: своими изгибами она напоминала два сплетенных тела, слившихся воедино. Красиво внешне, но чересчур прямолинейно – когда ты хочешь ударить зрителя в лоб, ему требуется что-то поистине совершенное, например, как Бернини. Если ты не обладаешь даром вдыхать в мрамор жизнь, то будь тоньше. Заставь зрителя думать! Искать аллюзии! Узнавать отсылки! Проникать шаг за шагом в твою голову, в твой мозг. Статуя красива, изящна, но совершенно пуста, будто Мисс Мира. Копни чуть глубже и за вылизанной оболочкой не будет ничего. Ни истории. Ни боли. Ни чувств. Там нет песни любви и страсти, только красивая поза слившихся тел.

Когда первое впечатление проходит, тебе уже не хочется смотреть на эту работу. Не осталось ни послевкусия, ни размышлений. На память останется пара фоточек в инстраграмм, которые потом пропадут в череде более интересных событий жизни. А ты, безымянный автор, вложивший силы в свою работу, забыл о главном – о душе. Препарируй себя. Распни посреди зала. Истеки кровью на виду всех. Покажи свои страхи, свою тоску, свою любовь. Покажи, как ты умеешь чувствовать, заряжая собой все пространство вокруг. Сияй так, будто это твой последний вдох. Твое последнее слово. Неужели кому-то хочется, чтобы его последнее слово было столь пресным и безвкусным?

Для Тео эта выставка была очередной пробой закрепиться среди творческой части Манхеттена, которая неохотно принимала в свои ряды новичков, предпочитая творцам ремесленников. Подходить к мольберту как к станку – это плевок в самого себя и в зрителей. Рыжий не мог делать заказы, не мог воспроизводить чужие желания, вываливая на грунтованный холст только то, что пережил он сам, переварил, чем впечатлялся и чем поранился до мяса. Все это можно было рассмотреть на картинах самого Милле, выставленных в одном из залов: все, чем болела в момент написания его душа. Одна картина удалась ему особенно – архангел Михаил, грозный, непоколебимый в своей суровой справедливости. В чертах полуобнаженного мужчины можно было увидеть скрытую ярость, подавленную, скрытую от всех маской. Но еще мгновение и он вспыхнет пламенем, что уничтожит все живое. Огромное полотно, выше человеческого роста, оно было доминантой этого небольшого зала, оно приковало внимание, закручивая сине-сиреневые цвета воронкой, заставляя зрителя смотреть в эти глаза, что готовы убить тебя в приступе ярости.

Всего несколько бессонных ночей, дней, обезболивающего и амфетаминов – и вот, миру явился Михаил, прекраснейшая аллегория скорой и неминуемой гибели. Разве можно создать что-то стоящее безболезненно? Люди останавливались, смотрели на картину, на точеные скулы мужчины, на искусно прорисованные мышцы, на разметавшиеся волнистые волосы, на едва прикрытое копьем естество. Люди смотрели на то, что создано им, а он, Тео, ревновал полотно к каждому жадному взгляду, что скользили по нему. И гордился им, рожденным в тесном баре плохого района. Рожденным в треснутых ребрах. Рожденным в несостоявшемся сексе. В покореженном металле байка. В чужой бессильной злости.

+2

3

Кристиан никогда не был близок к искусству, но всегда был близок к светскому обществу, которое отчего-то любит долго и мучительно рассуждать на тему концептуальности, творческой новизны и глубинных смыслов в разноцветных кляксах на белом холсте, так что приходится делать вид, что из различий Моне и Мане заботит нечто большее, нежели просто отличие одной буквы в фамилиях. Но правила есть правила, а потому Форд весьма успешно учится поддерживать разговоры о выставках, модных художниках, скульпторах и бог знает ком еще, кто умудряется притворяться высокодуховной личностью с неоднозначными взглядами на окружающий мир, особенно когда нос припорошен кокаином.

Вот и сейчас ему приходится плутать среди медленно бредущих по выставочным залам посетителей, то и дело и останавливающихся возле картин или статуй и тихо перешептывающихся друг с другом. В помещения галереи играет тихая инструментальная музыка, чем-то напоминающая вариации на тему чего-то классического и незыблемого. У него есть минимум полчаса до встречи с несколькими своими знакомыми, которые, наверняка, подберут по дороге своих знакомых, чтобы, после высокопарных разговорах о том, куда катится современное искусство на этот раз, поехать и приступить к более приземленным занятиям.

Кристиан поправляет воротник белоснежной рубашки, расстегнутой на несколько верхних пуговиц, благодаря чему создается впечатление выверенной небрежности и, несмотря на черный костюм-тройку, нет ощущения чрезмерной официальности внешнего вида: как раз то, что нужно для общения с разномастной компанией из представителей богемы и парней из профсоюза пилотов (последние и являются причиной, почему он вообще позволил себя сюда затащить: нужные социальные связи неплохо помогают подняться по карьерной лестнице).

Он напускает на себя возвышенно-сосредоточенный вид, а после, небрежно засунув руки в карманы, начинает изучать представленные предметы экспозиции, периодически рассматривая других посетителей, пока одно из полотен не заставляет его замереть, чувствуя, как внутри него находится отклик на это произведение искусства, в отличие от всего остального, что успел увидеть.

На картине, выше него ростом, изображен воинственный обнаженный ангел, преисполненный ледяной ярости, едва сдерживаемой, готовой в любой момент вырваться и погрести под собой все вокруг. Кристиан делает несколько шагов назад, чтобы удостовериться в собственном первоначальном впечатлении: у ангела скулы заостреннее, чем те, что он привык видеть в зеркале по утрам, да и рельеф мышц несколько отличается от его, однако нельзя отрицать наличие потрясающего сходства. Судя по всему, девушка, стоящая рядом и изучающая ту же картину, считает так же, поскольку бросает короткие, но частые взгляды на него, словно не может поверить своим глазам. Форд ей игриво подмигивает, и она тотчас заливается неловким румянцем, не замечая, как выражение его лица медленно становится копией яростного выражения, представленного на картине.

Он подходит к табличке с именем автора, гладит буквы, гласящие Теодор Милле, которые не дают ему ровным счетом ничего, кроме попыток понять, кто же настолько вдохновился его внешностью, что даже не поинтересовался, а не будет ли он против красоваться голым на огромном полотне в образе карающего ангела. Говорят, что настоящее искусство находит отклик в душах людей; в таком случае, эту картину абсолютно точно можно считать настоящим искусством, потому что Кристиан чувствует, как раздражение захватывает его.

Пока есть время, Форд решает пройтись по галерее еще раз, на этот раз особое внимание уделяя табличкам с именами, надеясь, что сможет выяснить что-то о художнике из разговоров с посетителями, например. На крайний случай он решает позже обратиться к Бонни: уж кто-кто, а она точно сможет найти таинственного художника. Он успевает уйти не так далеко от картины, как видит знакомые рыжие волосы, юный профиль, чувствуя, как в голове щелкает звоночек узнавания: тот наглый малолетний угонщик, из-за которого ему пришлось немало побегать пару месяцев назад. Тот выбесивший его мальчишка, улизнувший из-под самого носа, разбивший его мотоцикл.

Кристиан недобро скалится, приподнимая одну сторону губы, а после, старясь быть как можно незаметнее, следует за парнем, который, конечно, подходит к треклятой картине и смотрит на нее с каким-то нездорово горящим взглядом. Внезапная догадка, кажущаяся в равной степени бредом и истиной, озаряет разум и Форд подкрадывается к мальчишке сзади, кладет руку на плечо, пока что легонько сжимая пальцы, а после склоняется к уху и тихо шепчет, не скрывая легких гневных вибраций в голосе:

— Теодор Милле, значит, — усмехается, — ты мне кое-что задолжал.

+2

4

Это был момент нарциссического экстаза или что-то на него так явно похожее. Наблюдая за своим творением с разных точек зала, Тео мог с уверенностью сказать, что передал полотном все то, что хотел. Между мазков кисти, растушеванными бликами, яркими пятнами читалась история, пропущенная через самое сердце. Но все же рыжий отчетливо понимал, что как бы ни была прекрасна картина, она не тот самый Шедевр, который он хотел создать, чтобы остаться в памяти потомков. Чтобы его имя висело в один ряд с признанными классиками, с бунтарями своих времен, с тем, кто откроет новые грани живописи. Но черт побери, она была прекрасна, своим удивительным целомудренным бесстыдством. Акценты были расставлены на ней так, что вдоволь насладившись безупречными чертами лица, взгляд скользил ниже, не останавливаясь, до самого паха, заставляя неподготовленного зрителя краснеть. Сам Тео не раз пробегался вверх-вниз по полотну, не уставая удивляться невыносимой безупречности модели, который стоит покореженных ребер.

Еще несколько часов, и все это чопорно-неформальное общество разделится на компании и разлетится кто-куда кутить, проматывая драгоценные минуты жизни. Сейчас же неформальная публика успешно смешалась с людьми статусом выше, являя собой единый организм ценителей прекрасного и знатоков искусства. Это было настолько странно и гротескно, что Милле невольно улыбнулся, оборачиваясь через плечо на зал. Кто-то выгуливает новые платья, кто-то – новых мужчин, кто-то присматривает юное дарование, в которое можно вкладывать деньги.
Одним из парадоксов жизни Тео было то, что купить его самого и его тело было куда проще, чем что-то из его картин. Расстаться с чем-то выстраданным и воспроизведенным ему было невыносимо трудно, но приходилось время от времени. Когда чувства улеглись, эмоции от момента притупились, а при взгляде на полотно мурашки не бежали стройными рядами – только тогда он мог расстаться с тем, что нарисовал.

Полностью погруженного в свои мысли Тео беззастенчиво вырвали, положив сильную руку на плечо, сжимая плоть пальцами. Он не напугался, даже когда тихий шепот с нотками металла назвали его имя. Обернувшись, медленно и с интересно впиваясь взглядом в лицо, что отзеркалилось на картине, Милле ухмыльнулся, явно довольный увиденным. Если бы он принял с утра чуть больше наркоты, он бы мог подумать, что это галлюцинация, та что воплощает скрытые желания. Но он был почти чист, а человек перед ним совершенно реален теплом своего дыхания, холодной яростью глаз и безупречным видом.

Пальцы рыжего пробежали по щеке мужчины, совершенно неуместно при таком скоплении народа. – Обычно меня зовут Тео. Теодор звучит так, будто мне накануне исполнилось 89 лет, а мои внуки вновь украли мою вставную челюсть. – Пальцы закончили свое движение на подбородке, прерывая касание лишь на секунду, чтобы опуститься на грудь, оглаживая безупречный крой костюма, дорогую ткань, что скрывала под собой удивительные богатства человеческого тела. - Каково этого знать, что на тебя откровенно пялятся, облизывая глазами каждый изгиб тела, опаляя дыханием покрытый краской холст? Каждый из тех, кто остановился здесь, одним своим взглядом занимался с тобой любовью. Или хотел стать тобой – невыносимо совершенным, чтобы все смотрели и желали.

Отредактировано Theo Millais (07.12.2018 05:31:49)

+1

5

Кристиан улыбается пластмассово, показательно ненатурально в напускном радушии, когда глаза сверкают от ярости и болезненного желания пустить чужую кровь — скорее метафорически, поскольку слишком много ненужных, раздражающих свидетелей вокруг. Мальчишка же смотрит на него с легким налетом неверия, касается пальцами подбородка, словно желает удостовериться в материальности их встречи. Наверное, со стороны они выглядят весьма интригующе: художник и его муза на фоне полотна. Наверное, со стороны можно подумать, что рыжий в свое время более бесстыдно касался чужого лица, тактильно запоминая черты, не доверяя глазам, чтобы после с большей достоверностью отобразить образ на холсте.

— Если ты продолжишь вести себя так неосмотрительно, то вставная челюсть может понадобиться тебе гораздо раньше, Теодор, — Форд намеренно делает акцент на том, что называет парня полным именем, отлично отдавая себе отчет в том, что всего лишь пытается уязвить его, основываясь на личном опыте того, как порой полное имя приносит дискомфорт при обращении. Но голос его — пресыщенная заботой патока, с химическим сладким привкусом угрозы.

Чужие пальцы в этот момент скользят ниже, и можно почувствовать их прохладу, когда они касаются оголенной шеи, прежде чем перемещаются на рубашку, наглаживая ткань, впрочем, позволяя кожей ощутить их ласковое давление. Милле что-то говорит об обожании посетителей галереи, о его совершенном виде, изображенном на холсте. Кристиан думает о том, как могут ломаться эти тонкие пальцы: будет ли достаточным наказанием для художника несколько сломанных фаланг? Будет ли он сам удовлетворен подобной местью?

—  Мне нет дела до тех, кто смотрит на эту картину, — равнодушно говорит Форд, ни капли не лукавя: все это обожание предназначено не ему, — чужой фантазии, воплощенной мазками краски, — а потому удовлетворения не приносит. Лишь необходимость отшучиваться перед знакомыми, увидящими картину, что, возможно, однажды он спал с художником, хоть и не помнит ничего подобного (но такое за ним водится частенько, так что особых проблем не возникнет). — Только до художника, чьи руки создали ее, — Кристиан перехватывает чужую руку, сжимает пальцы в ладони и смотрит пристально, буквально выжигая в зрачках напротив дыры, сжимая хватку сильнее, сильнее, сильнее. Он чувствует, как внутри ворочается что-то темное, желающее услышать хруст и продолжающее улыбаться, пусть улыбка и выглядит зловеще.

— Я бы хотел поговорить с тобой, Теодор. В более безлюдном месте, — его рука проводит по рыжим волосам Милле, убирая несуществующую выбившуюся прядь. — И не нужно убегать, пожалуйста. Или не узнаешь, чем все закончится, — хотя это и так очевидно, как и дешевизна подобного трюка: Форд ставит на то, что он не сможет устоять перед опасностью. Надеется на это.

+1

6

Сколько холода и яда сочится из этих губ, прорываясь сквозь сахарный тембр и сладкую улыбку. Тео как завороженный смотрел на это точное лицо, которое будто ангелы лепили в назидание Микеланджело: «смотри, жалкий человек, вот так выглядит шедевр! Все твои попытки отрезать все лишнее от куска мрамора лишь жалкая попытка повторить божественный образ!». Вот она, превосходная форма из плоти и кровь, что скрывает в себе чертовски интригующее содержание. Что же будет, когда сдерживаемая, контролируемая злость прорвется наружу? Насколько ужасающим будет сопутствующий урон? Невольно грудь Милле стала вздыматься чаще, а близость, неприлично интимная, чужого тела в общественном месте распаляла не хуже шампанского, что подавали на входе.

Чужая рука отцепила пальцы Тео, сжимая их с каждым мгновением все сильнее, уже причиняя вполне ощутимую боль – еще немного, и послышится хруст сухожилий и костей, а Милле лишится одного их своих главных инструментов. Но руку он не убирал, ожидая что же будет дальше, разгоняясь волнами адреналина по всему телу. Черт побери, рядом с этим холодным монохромным парнем пахло опасностью, страстью и вожделением. Коктейль, который способен свести с ума каждого, а не только молодого художника, падкого до впечатлений.

- Тебе нравится проговаривать мое имя? Нравится, как оно скользит на твоем языке, ударяясь о нёбо? Или же ты просто хочешь уколоть меня? – Он мягко высвободил руку из ослабевшего захвата, вновь удобно устроив ее на груди мужчины, скрытой рубашкой, жилетом и дорогой костюмной тканью, ощущая тепло тела под всеми этими бесконечными слоями. Предвкушение и ожидание бывают, порой, куда вкуснее итогового блюда. Хотя Тео догадывался, что это не тот случай. Пресным тестом этот парень завязнуть в зубах просто не сможет.

Его голос пробирал до мурашек, обманчиво мягкий, обволакивающий. Впечатляющая картинка из прошлого появилась здесь и сейчас, неразгаданный ребус дает второй шанс. Неужели можно упустить такую возможность? Осторожное касание рыжих волос, вкрадчивая просьба и почти невесомое дыхание на щеке: как можно отказаться от такого предложения? Никак. Нужно лишь просто взять мужчину за руку и медленно, но уверенно потянуть за собой сквозь людей, которые по-броуновски хаотично передвигались в зале. Они рассматривали не только экспонаты, но и друг друга, подмечая пару, что покидала этот улей тщеславия, вдохновения и надежд на успех. До помещения с табличкой «служебное» было всего несколько шагов, которые Тео преодолел почти мгновенно, заталкивая внутрь мужчину, вдохновившего его на это прекрасное полотно. Как только замок двери защелкнулся, рыжий с силой прижал незнакомца к стене, жадно впиваясь губами в его рот. Создавалось впечатление, что это нужно было Милле куда больше, чем кислород или биение сердца.

+2

7

Он позволяет рыжему освободить руку, практически уверенный в том, что тот уже никуда не денется: кажется, рыбка плотно заглотила наживку вместе с крючком, который вот-вот пропорет ей глотку, пусть даже сама она об этом пока еще не подозревает. Милле снова касается его груди, будто в этом движении для него есть какой-то сакральный смысл (наверняка бессмысленно надуманный, на вкус Форда, но это не имеет большого значения, пока чужие фантазии позволяют достигать того, что ему нужно).

— А у меня получается уколоть тебя этим? — заинтересованно спрашивает Кристиан, и тон его голоса похож на интонации ребенка, препарирующего живую лягушку, но не совсем понимающего, отчего именно та дергает лапками, когда острие скальпеля разрезает податливую плоть.

Их руки соприкасаются, и вот уже приходится идти вслед за юношей, то и дело огибая островки из чинно беседующих людей, порой провожающих их подозрительно проницательными взглядами. Форд дает себя вести, легко подстраиваясь под быстрый темп чужого шага, до неприметной двери служебного помещения, обозначенной соответствующей табличкой. Его пальцы свободной руки подрагивают, сжимаются в кулак и разжимаются тут же, когда по венам растекается предвкушение. Он еще сам толком не знает, что именно хочет сделать с этим любителем острых ощущений, но надеется, что решение придет само, едва за ними закроется дверь, даря столько долгожданную приватность.

Однако Милле явно тоже все решил.

Чужие губы обрушиваются на него одновременно с щелчком дверного замка; жадно вжимаются в его рот, словно пытаются сожрать, опаляют горячим дыханием, заполошным, как когда судорожно хочется вдохнуть, но воздуха все равно мало, и легкие начинают паниковать из-за начинающегося кислородного голодания. Лопатки встречаются со стеной жестко, павшие жертвой чужих порывистости и нетерпения, и Кристиан поначалу просто дает шанс Теодору обмануться, получить желаемое, посчитав, что да, именно ради этого Форду и требовалась приватная обстановка. Он послушно приоткрывает рот, чувствуя, как юркий, ненасытный язык проникает в него, вылизывает десна. Поцелуй можно назвать неплохим, на самом деле, с таким горячо любимым привкусом чужого обожания, способного снести крышу посильнее, чем просто желание снять сексуальное напряжение.

Форд зарывается пальцами в чужие волосы на затылке, чуть царапая голову, прижимая ближе, прекращая поддаваться и начиная переходить в наступление: перехватывает инициативу, и вот уже его язык оказывается в жарком рту, вспоминания, как уже бывал там несколько месяцев назад в занюханной кабинке туалета второсортного бара, как крепкие юные руки гладили его тело, как после оттолкнули, чтобы забрать ключи и угнать мотоцикл.

Раздражение вновь вспыхивает где-то под ребрами, распаляется, превращаясь в огненный шар, расширяющийся все больше и больше, взрывающийся внутри брызгами из ярости и обиды, разочарования и уязвленного самолюбия. И эпогей наступает, когда Кристиан, плавно опуская ладонь с чужого затылка на шею, внезапно разрывает поцелуй и пару раз бьет Милле под дых, не щадя, жалея лишь о том, что, из-за стены сзади, не получается как следует размахнуться. Ему не нравится бить людей по лицу, по крайней мере сразу (хоть и с точки зрения эффективности боя следует сразу бить в голову, чтобы дезориентировать противника), но, возможно, для этого парня придется сделать исключение.

— Знаешь, мне пришлось пропустить свой рейс из-за того, что разбирался со страховой компанией, — Форд резко меняет их местами, и теперь сам прижимает паренька к стене, больше не сжимая шею, но придерживая его за плечо, — а я не люблю пропускать свои рейсы, — губы сжимаются в тонкую гневную полоску, подобную лезвию бритвы, которой не бреются, но вспарывают чужие глотки. Он бьет его в челюсть, а после хватает за подбородок, едва голова от удара отклоняется в сторону, разворачивая голову и заставляя смотреть на себя. — Но тебе же все равно плевать. Ты же наверняка любишь пожестче, да, Теодор?

+1

8

Поцелуй был сладок настолько, что оторваться от чужих губ было просто невозможно, и даже кощунственно. Чужая рука на затылке, чужая влажность рта и проворный язык – и вот юный художник заведен с половины оборота, заалевший щеками, опьяненный собственным желанием. Он послушна отдал инициативу, позволяя уже незнакомому красавцу вести, оглаживая подрагивающими пальцами, затянутые тканью, плечи.

Все оборвалось мгновенно, яркой вспышкой боли, обрушившейся куда-то в живот, отдаваясь вытьем в сросшихся ребрах. Дыхание мгновенно перехватило, и возможность сделать следующих вдох таяла на глазах. Если бы не всплеск адреналина, Тео было бы куда больнее, он бы точно согнувшись осел на пол, закрывая ладонями место удара. Но он лишь застонал, устояв на ногах, широко распахнутыми глазами разглядывая ожившее полотно. Да, он явно не доработал, когда прорисовывал холодную ярость своего ангела: в реальности она была куда более сокрушительной и опасной. Она была просто убийственной. И это заводило неимоверно: этот коктейль из страсти, боли, неудовлетворенности, опасности и невозможности спрогнозировать итог.

Еще один удар, но уже в челюсть, заставил разум парня ненадолго схлопнуться, переваривая боль и пропуская ее сквозь все тело, пока от нее не осталось ноющее пятно на лице, что постепенно нальется синяком. В глазах – ни малейшего испуга, только жгучее любопытство: сможет ли этот красавчик остановиться, обуздать свою месть, снова заточив в холодность и сдержанности. Милле не боялся боли – слишком уж часто ему доставалось, чтобы шокировано поглаживать место удара, не верящими глазами спрашивая «за что?». Повод нужен не всегда, хотя сейчас он вроде как был.
- А я не люблю, когда мне отказывают в маленьких удовольствиях. – Улыбка расплылась на лице рыжего, нахальная настолько, что даже святой бы не удержался от тычка. Упрямо вздернутый подбородок являет собой практически голый вызов на дуэль, тем более здесь их никто не увидит, а из-за шума вечера и начавшегося перфоманса – и не услышит. – Видеть тебя таким – потрясающее. Я как внутри огромного торнадо, которое швыряет тебя не давая коснуться ногами опоры. Ну же, давай, не отказывай себе в том, чтобы выплеснуть вою злость. – Он дернулся лицом, высвобождаясь из захвата чужой руки, что фиксировала его так, чтобы он смотрел на своего собеседника. Тео и смотрел, жадно, вдыхая носом воздух, отчего потревоженные ударом ребра ныли. Его губы обхватили большой палец мужчины, медленно обводя языком, не разрывая зрительного контакта, облизывая с жадностью бедуина, нашедшего оазис.
- О, ты уже знаешь, как я люблю

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » will you come and play ‡флеш