http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/97668.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: декабрь 2018 года.

Температура от 0°C до +7°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Hell is where the Heart is (the Gospel of Lewis) ‡флеш


Hell is where the Heart is (the Gospel of Lewis) ‡флеш

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Время и дата: 30/6/18
Герои: Кристина, Винсент

http://66.media.tumblr.com/1efad46cb6acc15ca6ac99c6ce2fd3c5/tumblr_nj5yzxi6us1slwzpmo1_500.gif
No love will ever save you/ No kisses are too deep,/ No cross will give you answers/ Or satisfy your needs.
No faith will give you pleasure/ That takes away the pain,/ But hate will give you meaning/ And make you feel again.

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Седукционизм. Ему нравится это слово. Седукционизм. От шезлонгов у бассейна на заднем дворе его дома открывается открыточный вид на Голливудские холмы. Седукционизм. Странно, что это раньше не приходило ему в голову. С другой стороны, эта пошлость чревата кариесом. Сладкие грезы, покрытые сладкими грезами. Пленка, к слову, хорошо горит. Плодотворно и жарко.
В каждом помещении этого дома есть кондиционер. Достаточно просто встать. Четыре шага до дверей в гостиную. Мимо охраны.
В каждом помещении этого дома есть охрана.
Он ленится, впрочем. Четыре шага. Покупать или иметь возможность купить? Терапевт порекомендовал ему солнечные ванны. От десяти до пятнадцати минут в день. Полезно при стрессе. При депрессии. При железодефицитной анемии. Меньше - бессмысленно. Больше - опасно. Он светлокож. Бледен. На его теле есть некоторое количество родинок. Но от этой дряни у него сохнут губы. Кожа уродливо расходится, как будто под кракелюром. Как бесплодная потрескавшаяся земля. Не помогает даже влажный калифорнийский воздух. Отпуск. Относительно. Йога. Гибкий график. Охрана в кухне. Двое при главном входе в дом. У ворот. Охрана в гостиной. Четыре шага. Охрана у бассейна. Двое. Охрана на втором этаже. Музей восковых фигур. Охрана в спальне. В общей сложности девять человек. Он спит в присутствии постороннего. Под его подушкой вместе с ним спит его нежная беретта. На прикроватной тумбе спит его верный глок. Живи молодым - умри быстро. Оно легло под язык, как мазут. Идиотский каламбур. Живи молодым - умри быстро. Высохшие губы. Даже у Сислей есть этот нищенский вазелиновый привкус. Живи молодым - умри быстро. Реклама в утреннем блоке CBS. Панамский Гейша ля Эсмеральда: живи молодым - умри быстро. Самые лучшие и самые крепкие поясные чулки от Агента Провокатора: живи молодой - умри быстро. Шелк не оставляет следов на коже даже при максимальном натяжении. Элевен Мэдисон Парк, новое меню. Живи молодым, умри быстро. Разделите с нами самые приятные моменты вашей жизни. Чью-нибудь свадьбу, чьи-нибудь похороны: живи молодой, умри быстро. Живи дорого. Живи всласть. Живи в комфорте. Живи с влажным ртом, мягкими губами. Живи в присутствии постороннего. Живи с чужой рукой на полированном колене. Живи с видом на Голливудские холмы. Живи с видом на билборд из окон кухни своей прекрасной нью-йоркской квартиры. Cleburne Sheet Metal LLC: открыта вакансия с возможностью переезда в Техас. Из окон кухни своей прекрасной нью-йоркской квартиры: с возможностью переезда в Техас. Он видел этот фильм. Коллективная ответственность. Спич про педофилов в нежном лоне католической церкви. Чуть банально, но столь же остроумно, сколь вяло остроумна дихотомия Манхэттен - Остин. Бинарные оппозиции. Этаниэл Рейнс - Марк Миллер. Седукционизм. Научный подход к обольщению. Лу отнимает ладонь от стакана с минеральной водой и кратко прикладывает пальцы к губам. Смотрит кожу на свет. Смазанное розовое пятно. Необъяснимая тошнота. Любая кровь отвратительна, какой бы чистой она ни была.
Живи молодым - умри быстро.
Каждый разорванный рот вернется разорванным ртом. И прочая. Роза это роза это роза это роза. Розы - это всегда обольщение. Седукционизм. Он, тем не менее, предпочитает каллы. Он заказывает их в том же салоне, который готовил бессчетное количество пионных букетов на смерть его любимого бьюика - дистанционно. Сочные стебли. Непристойно вязкие соки. Ее отторгает традиция. Мисс Парсекиан. Бинарные оппозиции: Этаниэл Рейнс - Марк Миллер, - белое платье, которое она заказала, смотрится на ней столь же остроумно, сколь вяло остроумен конверт, доставленный вместе с каллами в счет свадебных подарков. Подробная открытка желает мистеру и миссис Миллер приятного свадебного путешествия, но билет в конверте один.
Какая незадача.
Мисс Адель Ангелидис, отославшая открытку, была рассеянной. Живи молодой, умри быстро.
Седукционизм.
Какое умопомрачительно, изумительно красивое слово. Со вкусом железа. Со вкусом скальпеля под языком. Со вкусом вскрытого рта. Со вкусом сахара с кровью: седукционизм. Столь же остроумное, сколь остроумно любое лезвие. Без вялости. Напряженно, жарко, со всей приложной потенцией. Вылет в половину шестого из аэропорта имени Джона Кеннеди. Прилет в девять ровно в аэропорт Лос-Анджелеса. Терминал Б. Традиционно. Бьюик ждет у входа. Водитель и охрана - один спереди, другой сзади. Сорок девять минут в пути до Голливуда. Приятное закатное солнце - время второго сеанса солнечных ванн.
Лицо мистера Миллера асимметрично. Дисгармонично. Поэтически. Абсурдистски. Живи молодым, умри быстро. Как можно быстрее.
Как вернуть подарок, если адресант мертв?
Он лениво протягивает руку и берет с соседнего шезлонга темные очки. Голливудские холмы темнеют. Вид превосходен. Осталось три с половиной часа. Он не любит опозданий. Он любит солнечные ванны. Пошлые слоганы. Билборды. Ледяную минеральную воду. Беретту и глок. Седукционизм. Он любит седукционизм. Он облизывает губы и прикрывает глаза. Умопомрачительно, изумительно красивое слово. Со вкусом вскрытого рта. Со вкусом сока калл. Со вкусом Шалимар. Претендент на звание его любимого женского парфюма. Между прочим.

+2

3

Она открывает глаза и долго-долго рассматривает его лицо, затем осторожно вынимает ладонь из-под своей щеки и кладет на его щеку. Колюче. Она улыбается. Он открывает глаза. Лу. Кристина вздрагивает и открывает глаза. - Волнуешься? – спрашивает Диана, присаживаясь рядом и долго-долго рассматривает ее лицо в отражении зеркала. – Заметно? – в свою очередь интересуется Кристина. – Как раз нет, - легко отзывается девушка и признается: – Я бы, наверное, сошла с ума от волнения. – У меня нет поводов волноваться, - Кристина пожимает плечами. Думает о том, что вот сейчас, пожалуй, последние мгновения тишины и спокойствия перед самим торжеством. Ее макияж идеален, ее прическа идеальна. Ее платье идеально тоже. Фотограф выставляет свет в гостиной для того, чтобы сделать снимки невесты и ее родных, пока угощающихся легкими закусками в кухне. Через пару дней эти без сомнения великолепные фотографии будут украшать Wedding Journal. Готова ли невеста? Готова.
Кристина поднимается и идет в гостиную. Улыбается маме, улыбается отцу. Слушает фотографа. Ева, жена Лиама, перешептывается с Инной, женой Джо. Лиам и Джо наблюдают за нею, стоя чуть поодаль. Все улыбаются ей в ответ, особенно – Лиам, потому что она тоже улыбается ему особенно. У нее идеальный макияж, он обволакивает кожу, но она почему-то опасается, что от уголков губ он может пойти мелкими трещинами. Ее отношения с братом оставляют желать лучшего в последнее время. В силу обстоятельств. – Улыбнитесь, Кристина, говорят ей, и она открывает глаза и долго-долго рассматривает объектив камеры. Одна. Вместе с мамой. Вместе с отцом. С ними вместе. С сестрой. С братьями. С их семьями. С Дианой. Диана – не Парсекиан, Диана – Миллер. Кристина чувствует ее ладонь на своем плече. Это будет прекрасная фотография. Все фотографии будут прекрасны. – Уверена, отец очень волнуется, - шепчет Диана. – Ему передать что-нибудь? – спрашивает, склоняясь к ее уху. Через полчаса она уезжает к нему. – Передай ему… Нет, ничего не передавай ему. Мы скоро увидимся, - кратко касается подушечками пальцев уголков губ. Идеальный макияж. – Он обалдеет, когда увидит тебя. – Думаешь? – Точно.
Она смотрит в объектив фотокамеры одна. Ее родные вдруг оставляют ее наедине с фотографом, она слышит их голоса из кухни. Они говорят друг с другом, они говорят по телефонам. Рингтоны играют на все возможные лады. Мама и Джемма вносят в гостиную все новые и новые букеты, сообщают поздравления в прикрепленных открытках. Кристина слушает их в пол-уха, и ее гостиная постепенно превращается в оранжерею. Запах белых лилий дурманит голову. Или же дело в шампанском, бокал которого ей подает отец. Хрусталь звенит, соприкасаясь. – Ты самая прекрасная женщина. Марку очень повезло. – Думаешь? – Точно.
Нет, она определенно не волнуется. Счастлива ли она? Кристина в задумчивости поворачивает кольцо на среднем пальце – на среднем, потому что в последний месяц она похудела, и однажды едва ли не потеряла его с безымянного. Марк Миллер – мужчина, о котором можно мечтать. Так сказала мама. А что думает Кристина? Утром он прислал большой букет белоснежных роз. Он оставил голосовое сообщение, и она прослушала его несколько раз с какой-то совершенно глупой улыбкой. Она подумала о том, что, проснувшись сегодня, вдруг поняла, что соскучилась. И получила эти розы. Потом приехали девушки из салона красоты, фотограф и девушки из журнала, следом за ними – родные. Этот молчаливый букет стал центром образовавшейся вселенной. Якорем. Кристина снова и снова возвращается к нему взглядом. Ей приятно думать о Марке Миллере. - … Странно, здесь только один билет, - произносит Джемма. – Что, прости? – Кристина поднимает голову. – Откуда это? – ее голос вдруг становится на полтона выше. – Что, прости? – спрашивает Джемма. Кристина считает, что сестра передразнивает ее, но у нее нет сил препираться. Она медленно поднимается и на слабых коленях идет к столу. К белым каллам, небрежно подпирающим белые розы. Джемма поставила их кое-как, и Кристине кажется, что от соприкосновения с ними розовые лепестки вот-вот начнут гнить, прямо на глазах. Она протягивает руку к вазе и тут же одергивает. – Какая-то дурацкая открытка, в конверте есть билет на самолет в Лос-Анджелес, - поясняет Джемма. – Один, - она крутит его в пальцах. – И на сегодняшнее число, на половину шестого, представляешь? – Чья-то дурацкая шутка, - фыркает Диана, выцепляя картонку и теперь изучая ее. Кристина не может отвести взгляд от калл и чувствует, как их сок течет у нее между лопаток. Густой и вязкий. Как яд, впрыснутый пауком в попавшую в его сеть муху. Она забирает билет у Дианы и смотрит на дату и время. Если бы ее макияж не был так идеален, он бы уже осыпался. – Может быть, это твой тайный поклонник, который надеется, что ты сбежишь к нему? – шутливо интересуется Диана. Кристина открывает глаза и долго-долго рассматривает ее лицо, затем осторожно прикладывает ладони к щекам. Она переводит взгляд на розы и закрывает глаза. Час пути до аэропорта, три часа в небе и еще около часа до места назначения.
Она открывает глаза. Ее руки утопают в подоле белоснежного платья. В его глубоких складках спрятаны кулаки. Она долго-долго рассматривает его лицо. Он открывает глаза. Лу. Она снова закрывает и открывает глаза. - Мистер Винсент.

+2

4

Как примитивно. Так он думает. Немного в себе раздраженно: как это примитивно. Мелодрама. Жан-Поль Бельмондо. Хамфри Богарт на плакате. Централ Парк Уэст, самая дорогая рента Манхэттена. Половина шестого вечера, самое безопасное время суток. Апартаменты 3С, самый чудный открыточный вид на парковую плесень и лысоватые деревья. Корнелиани на кашемире и норке. Меховой ворот и плохо смазанный ствол под его подбородком. Дуло царапает кожу. Он морщится. Что нужно было делать с оружием, чтобы оно царапало дулом кожу. Использовать его в качестве отбойного молотка. Бросать его в стену от нечего делать. Что это за жест. Разве это угроза. Один на один. Жан-Поль Бельмондо. На последнем - он старается дышать через раз, потому что изо рта подонка пасет, - дыхании. Бога ради. Пускай оно будет последним. Асфиксия вышла из моды в начале двадцатого века. Столбняк. Столбняк от стали, которой били стену. Демонстрация предельного маскулизма. Фото голого торса, лишенного головы, в профиле тиндера. Монтаж работает, как нож для ампутаций. Пауза - это очень действенный инструмент манипуляции. Они не выносят тишины. Люди. Люди не выносят тишины. Им все время кажется, что пауза - это неловко. Пауза - маркер того, что тебе нечего сказать. Пауза - подтверждение твоей собственной некомпетентности как собеседника. Стремление нарушить паузу - потаенная озабоченность состоянием собственных тестикул. Он молчит. Это угроза?
- Это угроза, - повторяет подонок с дурно пахнущим ртом.
Жан-Поль Бельмондо - Жан-Пьер Лео. Новая, старая, вечная волна. Тра-ла-ла. Пауза рухнула, как несущая стена.
После этой встречи он нанимает охрану. Он не любит плохого запаха. Сначала телохранитель. Один. Потом двое. Трое - с посменным дежурством снаружи и внутри квартиры. Четвертый снимает соседнюю от квартиры мисс Парсекиан студию. Пятый паркуется напротив ее дома. Шестой сменяет Марка за рулем бьюика. Седьмой сопровождает его на встречи в компании первого. Преграждает путь партнерам и, сделав извиняющийся жест ладонью, принимается деловито прощупывать их карманы. На заднем плане, на общем плане он бледен, его рот будто напомажен, будто у мисс Кристины Парсекиан. Это электросудорожная терапия. Персонификация невротического. Камеры на каждом углу. Он тратит день на то, чтобы вычистить квартиру от всего того, в чем не испытывает крайней необходимости. Любая вещь издает звуки. Он напряжен, он не хочет слышать звуков. Его телефон на вибро-режиме. Он просыпается от удушья каждые полчаса. Песок, Фаллуджа, гарь. Однажды утром, взмахнув рукой, роняет на пол флакон Шалимара. Стекло бьется о плитку. Его тошнит от запаха. Тошнит от ощущения тошноты. Нечистоты в теле. Нечистоты снаружи. Весенний Манхэттен омерзителен. Как сгусток туберкулезной слизи. Как маринад из-под мелкой рыбы. Как немытое стекло в общественном транспорте. Сальные отпечатки рабочих лиц. Монтажный треск порванной ленты - убитая пауза. Гостиная завалена трупами всевозможных тишин. Он опасается морщин. Он опасается, что на губах останутся шрамы. Он опасается, что потускнеет кожа. Он опасается полуобморочного, он становится позорно слаб здоровьем. Он терпеть не может, когда его планы рушатся. Все было просто. Прозрачно. Легко, как продавать в Дэйли Миррор. Слишком дорого. Система взаимного шантажа. Показательное выступление за показательным выступлением. Дело Коучей - душераздирающая рана на нежном теле мисс Парсекиан. Первый ход. Досье Стила. Первый ход. Его не интересует настолько крупная политика. Его интересует флирт. Флирт - потаенная озабоченность состоянием собственных тестикул. Невозможность выдержать паузу. Калифорния похожа на могилу. На палату для коматозников. Тепличный климат. Солнце с возмутительно длинными руками. Чем можно ответить на досье Стила? Чем руководствуется тот, кто набивает себе такую цену. Через неделю после отъезда в Лос-Анджелес он поднимает свой архив. Тщательно перебирает все дела за семнадцатый год. Затем - за шестнадцатый. Не найдя ничего подходящего, принимается за пятнадцатый. Никаких зацепок. Ни одной подсказки. Паузы. Паузы. Паузы. Это глупо. Это не глупо. Опасаться - не глупо. Опасаться - закономерно. Тот, кто не опасается, в перспективе мертв. Одно дуло, царапающее кожу под челюстью. Столбняк или отравление зарином из чужой пасти. В начале июня он начинает скучать. Мисс Парсекиан выходит замуж. Он заказывает рекламу на CBS и проплачивает на месяц вперед билборд под ее окнами. Духота и удушье - однокоренные слова. Масло на коже. Без ароматической отдушки. Вечернее солнце кладет руки под голову. Он слышит, как к дому подъезжает машина. Он не открывает глаза. Он слышит, как открывается входная дверь. Каблуки. Ее не провожают. Каблуки, кафель - кухня. Каблуки. Он не открывает глаза. Полнокровный, как водопад, шорох ткани. Он не открывает глаза. Каблуки мягко - ковер в гостиной. Он не открывает глаза. Каблуки, каменная кладка. Опасное скольжение подошвы по влажному. Он нехотя чуть поворачивает голову в ее сторону. Нарушения паузы ждут оба собеседника. Тот, кто скажет слово первым - проиграл. Это очень действенный инструмент манипуляции. Ему скучно. Скучно. Скучно. Ей - он знает, - тоже. Он открывает глаза. Лениво оглядывает ее с головы до ног. Закатный красный, сгущенный темнотой стекол его очков, ложится уместно. Так, как ложится всегда. Он не меняет позы. Чуть расслабляет плечи. Облизывает губы. Этот жест машинален, он презирает этот жест. Этот жест дешев. Примитивен. Мелодраматичен. Жан-Поль Бельмондо. Все волны разом включая штиль в его бассейне. - Мисс Парсекиан, - он кивает в ответ, склонив голову к плечу. - Добрый вечер. Какое безвкусное платье. Вам не идет. Вы будете ужинать? Снимите туфли. Здесь скользко.

+2

5

Нью-Йорк - не большое яблоко. Нью-Йорк - большое такси, а Манхэттен - его пассажирские места. Любопытно, но, когда тебе очень нужно поймать свободную желтую машину, то все шашки погашены. Кристина сбегает со ступенек крыльца, пожалуй, так же эффектно, как в какой-то мелодраме. Машина стоит тут же, в ней только водитель. Кристина выдает какой-то короткий нервный смешок, рывком открывая заднюю дверь. А может быть, это просто шутка не смазанных петель. Так бывает - внешняя полировка слепит глаза на июньском солнце, а нутро проржавело. Так бывает. Она забирает подол с собой, у нее почему-то хватает внимания, чтобы не прижать его дверью. Водитель смотрит на нее в зеркало заднего вида, удивленно подняв брови. Как будто водителей такси в этом городе еще есть, чем удивить. Однако он ничего не спрашивает, и машина трогается. Прежде Кристина успевает заметить мать, слетающую следом по тем же ступенькам на тот же тротуар. Теперь она видит ее и отца, и сестру, и Диану в зеркале заднего вида с краю от глаз водителя, устремленных на дорогу. Он не спрашивает, куда они едут, он просто везет ее, и Кристина усмехается снова, на этот раз - бесшумно. Откидывается на спинку сидения и закрывает глаза. Открывает глаза ровно в тот момент, когда водитель поворачивает в противоположную от указателя на аэропорт сторону. - Куда мы едем? - Кристина подается вперед, хватаясь за спинку кресла. Мужчина встревоженно смотрит и называет адрес Марка Миллера. Это такси, которое заказала Диана. Она любит такси и не любит личных водителей отца. Говорит, что так у нее больше свободы. - Мне нужно в аэропорт. Я думала... - Кристина проводит ладонями по лицу, - я думала, вас предупредили. - Ей откуда-то хватает сил сообразить и соврать. Мужчина пожимает плечами и на разрешенном участке разворачивается обратно. Мимо проплывает указатель на аэропорт. Кристина снова закрывает глаза. Зажмуривает. Если бы она упустила момент, то такси доставило бы ее к Марку Миллеру. Это было бы очень смешно. Это изменило бы все, наверное. Это был бы знак. Но она открыла глаза. Это - знак. - У вас есть телефон? Я могу отправить сообщение? Пожалуйста. Очень прошу вас. - Этот жест дешев. Примитивен. Мелодраматичен. Ха.
Она смотрит на Льюиса Винсента, на свою длинную тень на его животе. Поводит головой, и тень укладывается на его грудь. Он как всегда безукоризнен. Блестящ до глянца. Кажется, что закатное июньское солнце отражается от его кожи. Она не видит его глаз. - Это великолепное платье, мистер Винсент, вы это знаете, - отзывается Кристина, вынимая одну ногу из туфли и ставя на теплый, прогретый кафель. Затем - другую. Со стоном. Поднимает подол и обе туфли по очереди летят в бассейн, с плеском уходя под воду. Она видит, как один из охранников неожиданно оказывается живым - она замечает его взгляд. - Кому же вы так насолили? - интересуется Кристина про всех этих истуканов, подходя к его шезлонгу вплотную и, повернувшись спиной, присаживается на самый край. - Пожалуйста, расстегните, - она устала, ей жарко. Ее шея влажная. Она проводит пальцем там, где была цепочка, которая осталась у водителя в счет такси. - У вас найдется для меня рубашка? - Ведь он знал, что она приедет, не мог не знать, иначе бы не было этого чертова билета в чертовом конверте. Кристина кривит губами, скользит взглядом по его вытянутым ногам, опускает руку на его колено. - Вы скучали, признайтесь.
Шезлонг не рассчитан на двоих, они не в порнофильме, и Кристина думает вовсе не об этом, а о том, что было бы здорово взять его за щиколотки и, раскрутив, бросить в бассейн. Утопить в воде или в калифорнийском закатном солнце. Шезлонг, может, и не рассчитан на двоих, но она на своем месте. Поэтому убирает руку.

+1

6

Бульвар Сансет или Малхолланд драйв?
Он положил глаз на это место однажды утром. За завтраком. После бурной ночи, проведенной в компании мистера Фиерро и мистера Скотта. Дом 10050 по Сьело драйв сравняли с землей в девяносто четвертом году. Санта-Моника, дикие земли. Повышенная влажность. Кровь миссис Полански под коврами. На парадной двери вместо приветствия. Свиньи - это негигиенично. Он брезгует. Похоронами. Крематориями. Братскими могилами. Объектами местного смертельного фольклора. Они притягательны, как джалло. Как та сцена из "Дитя Розмари", в которой ей овладевает демон. Он брезгует. Они притягательны. Сколько охраны можно разместить в доме, в котором убили шестерых? Ей не идет белое платье. Он спросил бы про простыни. Про яблоневые сады. По ветке на каждое любовно совранное слово. По сорванному плоду на каждую совместно проведенную ночь. Лу протягивает ленивую руку, цепляет пальцами застежку молнии. Она медленно скользит вниз, как будто он ведет по ее спине ножом. - Ваш избранник - кокаинист. Каждые три года ложится в рехаб. Малибу, двести семь двадцать три, Роккрофт драйв, доктор Дрю Пински. Тот самый, - говорит он, растянув губы в подобии вежливой улыбки. - Поздравляю вас с торжеством, мисс Парсекиан.
Ей не идет белое платье. Ей не идет быть одетой. Ей не идет блаженное спокойствие социально счастливого человека. Мещанство с первой полосы журнала "Пипл". Досмертное существование миссис Полански. Миссис Тейт. Камера-перо. Астрюк. Кровь, обращенная чернилами. Хелтер скелтер пятидолларовая, как знаменитый молочный коктейль цвета ее свадебного наряда. Он вяло оглядывает ее спину. Прелое солнце. Рубашка. Само собой. Легко, как продавать в Дэйли Миррор: он слегка разочарован. Это недостаточно непредсказуемо. Недостаточно резко. Недостаточно ломает жанр. Та легкая кривизна оптики, которая скорее раздражает несовершенством, чем волнует авангардностью приема. Сам факт того, что она была готова ступить на первую полосу журнала "Пипл". Он терпеть не может журнал "Пипл". Его диктат уюта, комфорта, скандала, ворованного из-под диванной подушки. Отсутствие отсутствия реакции - антиреакция. Убийство в доме 10050 по Сьело драйв. В некотором роде тошнотворно. Застежка на платье оставила на ее коже бледно-розовый след. Как выцветший за три дня удар телефонным шнуром. Изобилие пастельного. С его лицом скоро случится паралич. Как будто он перебрал с ботоксом. Как будто ее тело вырабатывает органофосфаты.
Она просит его признаться в том, что он скучал. - Да, - он неопределенно кривит ртом и поднимается с шезлонга. - Должен признать, здесь довольно скучно. Пойдемте в дом, - туфли в бассейне. Один в пользу бульвара Сансет. Проводить параллели между ним и Нормой Десмонд излишне: он не бездарен. Он не стар. Она ушла с экранов; он никуда не уходил. Он проходит в гостиную, не оборачиваясь. Снимает очки и кладет их на столешницу в кухне. Подробно и тщательно моет руки, бросив взгляд исподлобья на проем, ведущий к бассейну. Двое из охраны галантно щупают складки платья мисс Парсекиан. - Не обижайтесь, - подает голос он, взяв в руки флакон с лосьоном после загара. Возвращается в гостиную и, расположившись в кресле, принимается втирать лосьон в плечо. Очень грамотно. Так, как это делают в салонах. Похлопывая ладонью по влажной коже. Очень непристойный звук. Приготовленная для нее одежда аккуратно разложена на диване. Шелк, Каролина Эррера. Голая женщина у особняка на Малхолланд драйв: ничья. Длина до середины бедра. Туфли без каблука. Он помнит, какие она любит. Белье и чулки. Домашний халат. Сумка с косметикой. Гигиеническое и декоративное. В меру. Шалимар. Пачка тонкого виноградного сенатора. Великолепно ли это платье? Ни в коем разе. То, что он выбрал, сядет на ней лучше. Он переходит к предплечью. - Ради нашего общего спокойствия.

+1

7

Кристина подставляет лицо заходящему солнцу, прикрывая веки. Она выросла под солнцем, в Неваде. Под неоном также, впрочем. Ей не требуется посещать солярий, ей не требуется крем для загара – солнце любит ее. Она тоже любит солнце, но в умеренных количествах. Особенно – на закате, и с воздухом вдыхает его полной грудью, ощущая, как теперь свободно на ней платье. Льюис Винсент сказал, что ее платье безвкусно. Кристина сказала, что оно великолепно, и он это знает. На самом деле она знает, что он действительно так считает, а не пытается уколоть ее. Зато она готова бесконечно возражать ему, что бы сама ни думала на самом деле. Она вообще не думает о платье.
- Я в курсе, мистер Винсент. Вы же не думаете, что спасли меня от ужасной участи проснуться завтра и узнать, что я стала женой кокаиниста? – спрашивает Кристина в ответ на его справку о ее женихе. Впрочем, он мог рассказать все это только ради того, чтобы на этот раз действительно задеть ее своей осведомленностью. Льюис Винсент, в отличие от нее, не способен на дешевые спектакли, но он любит эксперименты. Любит проверять ее на прочность. Она, впрочем, лжет. Она не в курсе. Она ненавидит Льюиса Винсента, поздравляющего ее с торжеством, и провожает его тяжелым темным взглядом. В ее глазах заходит солнце. Льюис Винсент заходит в дом. Кристина судорожно вздыхает. Со свистом. Встает и идет следом, небрежно поднимая подол до самых колен, и, глядя под ноги, врезается в сомкнувшуюся перед ее носом охрану. Один из мужчин открывает рот, и у него оказывается приятный густой голос. Он говорит, что ее нужно досмотреть. Кристина безразлично пожимает плечами и поднимает вверх руки. Теперь в ее подоле четыре пары чужих рук, но и их мало. Они слишком тщательны. – Постойте! – не выдерживает она. – Хватит! – оба уставляются на нее безо всякого выражения, но выпрямляются в полный рост, все так же не расходясь. Она смотрит на них с вызовом. Вздернув нос. Снимает платье с одно плеча – выпутывается из рукава, затем с другого – тоже. Тянет платье вниз и снимает его целиком, переступая через пышный белоснежный ворох. – У вас есть гинекологическое кресло или поверите на слово, что при мне больше ничего нет? – Кристина остается в прозрачном белом белье. Агент Провокатор. Мужчины безо всякого выражения на одинаково невыразительных лицах расходятся, пропуская ее в дом. – Обыкновенно султан держал одного евнуха на гарем, а вы собрали десяток на меня одну.
На ее вопрос, скучал ли он, его ответ был «да». Екнуло ли у нее сердце? Отнюдь. Она, кажется, знала это наперед, как он – о кокаиновой зависимости Марка Миллера. И о том, что она приедет. Бросит все и приедет, иначе бы не приготовил для нее вещи. Кристина останавливается и рассматривает все предметы по очереди. От его самоуверенности у нее привычно учащается пульс, потому что эта самоуверенность всегда, черт бы его побрал, всегда оправдывается. Он знает, что именно ей нравится. Он знает, что ей это нравится также. Когда он покупает ей вещи, они подходят идеально. Он не спрашивает, нравится ли ей, потому что он знает, что ей нравится. Марк Миллер, возможно, скоро бы научился тому же, думает Кристина. Она смотрит на шелк, на Каролину Эрреру.  Или он не научился бы никогда.
Она берет халат и надевает, подпоясывается. С какой-то злостью. Вынимает шпильки из волос, и те мягкими волнами падают на плечи и на спину. За полгода, которые прошли с момента окончания ее отношений с Льюисом Винсентом, они значительно отрасли и теперь касаются пояса, обволакивая ее как плащом. Кристина задумчиво проводит рукой до самых кончиков. Наблюдает за Льюисом Винсентом. – Для нашего общего спокойствия вы бы оставили меня в покое. Замужем за кокаинистом, - усмехается она нервически. – Так что в покое вам скучно. Дайте сюда, - забирает у него крем после загара и выдавливает себе на ладонь. Берет другую его руку и принимается растирать от плеча к предплечью. – Позвольте поухаживать за вами. Знаете, я была настроена сегодня ухаживать за мужчиной, – говорит она с парализованной улыбкой. Последнее, о чем Кристина вдруг задумывается, это о том, что происходит сейчас в Нью-Йорке. Она отправила Марку сообщение с телефона того таксиста. Как он воспринял его? Должно быть, таблоиды уже гудят о скандале. Должно быть, ее уже разыскивают. А родители? Как они себя чувствуют? Она смотрит на руку Льюиса Винсента, затем – на свои, скользящие по его. От крема кольцо съезжает на среднюю фалангу, как будто бы она в очередной раз похудела. Кристина снимает его и кладет на журнальный столик.

Отредактировано Christina Parsekian (09.12.2018 20:58:52)

+1

8

Он ощущает это моторно. Механически. Хищно вбирает носом воздух и спокойно, влажно смыкает веки. Разбор человека на составляющие. Шестеренки и тумблеры. Бесконечные электрические цепи. Одно замыкание за другим. Разговор по душам - Лу едва заметно глазу морщится, - психоаналитическая практика. Интервью. Забор документального и биологического материала. Они называют это "зоной змеи". Момент, когда искусно смонтированный аттракцион начинает работать против воли зрителя. Пространство, которого хватает, чтобы выпущенная из партера пуля попала в софит, а не в солиста. Все эти очаровательные мелочи. Сувениры. Вроде машинальных телесных реакций. Инстинктивного и рефлекторного. Замков, зажимов, закрытых поз. Необходимо в достаточной мере владеть глазомером. Обладать некоторой точностью в решениях, принимаемых поспешно. Если находиться на расстоянии вытянутой руки, она не укусит. Подходить ближе следует в том единственном случае, если вы имеете привычку круглосуточно носить при себе противоядие.
И пинцет. Вдруг она обломает зубы.
- Я не видел, чтобы вы мыли руки по приезде, мисс Парсекиан, - лениво отзывается он, наблюдая за тем, как ее ладони скользят по коже его плеча. Она делает это неправильно. Ему забавно. Он решает не оправлять. Сколько грязи, в сущности, несет на себе свадьба. Бесконечные рукопожатия. Столешницы, скатерти, ткани. Недостаточно тщательно вымытые столовые приборы. Поцелуи, утертые с щек. Нежный церемониальный петтинг в предвкушении долгого и продуктивного семейного счастья. Каталоги, буклеты, брошюры, флаеры. Письма. Конверты. Билеты. Дверные ручки. Обувь, надеваемая голыми руками. Нестерильное серебро колец. Грязный салон такси. Омерзительные залапанные перила на эскалаторе в аэропорте. Залакированные чужими грязными ладонями подлокотники кресел в самолете. Скольких людей она привела с собой. Сколько из них могут желать ему смерти. Косвенно. Бактериально. Он чувствует желание дернуть плечом и давит его в себе довольно вялым усилием воли. Следует отвести ее к стилисту. Сначала в душ. Сначала - в клинику. Многообразие вариантов располагает к подробному планированию. - Вы пропустили место здесь, - он указывает пальцем на сгиб своего локтя, снисходительно подняв угол рта. Подпирает кулаком свободной руки подбородок и упирается взглядом в ее лицо. В этом нет привычной тяжести. Все углы сглажены. Иной мог сказать бы, что этот взгляд любопытен. Заинтересован. Выдает желание почувствовать, как зубы сомкнутся в миллиметре от кожи. Как она, эта кожа, будет сбрызнута излишками яда. Он добродушно думает о том, что если она попробует его укусить, он свернет ей шею голыми руками.
Никаких морщин. Безукоризненная натуральная чистота живой человеческой кожи. Слово "живой" сегодня вызывает в нем некоторое отвращение. Что-то безусловно мерзкое на физиологическом уровне. Как слюна на асфальте. Или мертвое животное. Прозрачное белье выглядит на ее теле, как полиэтилен. Удачная находка. Это местный менталитет. Любовь к куклам в пластиковой упаковке, передающаяся по наследству. В эту минуту мистер Миллер занят разворачиванием подарков, доставленных к свадьбе. Он не досчитался самого лучшего - новой куклы в свою коллекцию. Такая была у всех классных парней, которых он знает. Мама обещала ему, что подарит ему такую, когда он станет взрослым. У нее прозрачное белье и волосы ниже талии. Маленькая глазуревая родинка над верхней губой. Личная легенда, приложенная в листовке вместе с аксессуарами и крошечной пластиковой ручной собачкой гласит, что у этой куклы сквернейший нрав. В комплекте - флакон с ядом (не давайте детям) и пилка для самостоятельной заточки зубов. Мистер Миллер, вероятно, будет расстроен. Вероятно, мистер Миллер будет плакать. Колотить руками по полу. Устраивать истерики. Отказываться от брокколи к ужину. Вероятно, это кончится внеочередной поездкой к доктору Пински. Вероятно. Если он хоть на одну сотую долю прав, им следует поторопиться. Он хотел бы быть первым, кто об этом напишет. У него будут сведения из первых рук. - Вы не успели сменить фамилию, мисс Парсекиан? - интересуется он, мягко высвобождая руку из-под ее ладоней. Вытягивает ногу и укладывает ее на подлокотник стоящего рядом дивана. Лениво тянется к бедру и оглаживает его по часовой. - Вас компрометирует любая. Подумайте над каким-нибудь нейтральным вариантом. Или даже псевдонимом. Что скажете?

+1

9

Ей нравится прикасаться к нему. Это доставляет ей удовольствие почти сексуальное. Почти оргазмическое. И она почти забыла, каково это. Идеальная гладкость плеч и предплечий, атласная кожа. Не мужская, а завистливо-женская. Изумительная. Провести бы по ней как по шелку  — щекой. От запястья вверх. И вниз. И снова вверх. И вниз.
Кристина оглаживает его руку, не сводя с него взгляда. Сверху вниз. Сверху вниз. — Я знаю, — отвечает она. Ну конечно он не мог не заметить, она это знала. Как и она не могла не заметить приготовленные для нее туфли без каблука. Впрочем, это не отменяет того, что они наверняка сели бы по ноге, если бы она их примерила. Это не отменяет также и того, что ей нравится его выбор. Он хотел ее зацепить, и приятно думать о намерениях на ее счет. Он скучал. Грязь и скука — то, что он ненавидит. Как она ненавидит туфли на плоской подошве. — Я знаю, — повторяет Кристина и мягкой ладонью проводит по сгибу локтя. Вверх и вниз. — Я вымоюсь сразу после, — улыбается, обнажая белоснежные зубы. Никаких специальных процедур перед церемонией для красоты фотоснимков. Это природное. Генетика.
Миссис Парсекиан сейчас рядом со своим мужем. Они, конечно, вне себя от потрясения. Они, конечно, уже звонили на ее телефон, пока не обнаружили, что тот в беззвучном режиме оставлен в спальне. Они, конечно, уже также в курсе, что она улетела в Лос-Анджелес. Джемма, конечно, вспомнила о билете в поздравительном конверте. Открытка зачитана до дыр, но подписи в ней не обнаружено. Ее там нет как Кристины нет нигде в Нью-Йорке. Марк Миллер узнает об этом за стаканом виски, распитого с шафером. Лед зазвенит, всколыхнув крепкий напиток. Никто не сможет объяснить, что произошло. Кристина очень живо предоставляет себе это, отвлекшись всего на мгновение и упустив руку Льюиса Винсента. Она рассеянно наблюдает за тем, как он гладит свое бедро. Моргает. — Что, простите? — смотрит на него. Сверху вниз. — Что с моей фамилией? Ах, да... Да, я поняла, — встряхивается, соскользая с подлокотника кресла на пол, к его ногам. Садится по-турецки, опирается о пол позади себя. Запрокидывает голову и закрывает глаза, словно бы здесь светит солнце, и она загорает. — Моя фамилия осталась при мне.
По крайней мере, так было в документах, которые она подписала и оставила в среду в мэрии Нью-Йорка. Сертификат о заключении брака должен был быть прислан сегодня, по адресу Марка Миллера. Кристина Парсекиан официально замужем. Ее решение было добровольным и обдуманным, сегодня она должна была прочитать клятву, обещать любить своего мужа в горести и радости, болезни и здравии, и пока смерть не разлучит их. Снизу вверх. Льюис Винсент жив и здоров, но Кристина полгода ничего не знала о нем. То, что он знал все о ней, не вызывает сомнения.
— Псевдоним? Дайте подумать, — она принуждает себя оживиться. Поднимается на ноги, обходит кресло и укладывает руки на его плечи. Мягко разминает. — Вы же не дадите мне свое имя? Кристина Винсент, разве не звучит? — смеется и порывисто целует его в щеку, оставляя алый след помады на его щеке. Отстраняется. — Я подумаю над этим. Где здесь ванная? — направляется к дивану и забирает косметику. Ей нестерпимо хочется принять душ. Как жаль, что голову нельзя прополоскать от раздумий, напрочь вымыть мысли о том, какой ценой обошлась ее выходка семье. И Марку. И, конечно, Марку. — Как насчет Полы Дебевуа? — бросает через плечо, затем, подумав, оборачивается. — Скажите, ведь Мэрилин убили? Вы все обо всех знаете, — вдруг спрашивает Кристина. Она улыбается, и ей самой трудно понять, всерьез ли ее интерес.

+1

10

Норма Джин была невыносима.
Пятидесятые. Отмена кодекса Хейса. Царство пуритан распускается диковинными цветами. Экзотическими. Теплыми. Влажными. Яркими. Злыми. Покрытыми шипами. Пускающими яды. Норма Джин была невыносима, она срывала съемки. Постоянно устраивала скандалы. Опаздывала на пять, шесть часов. Забывала слова. Теряла реквизит. Отказывалась от макияжа. Самый соблазнительный способ протестовать: естественный, как линия женского бедра. Революция в помадном флаконе. Мятеж за ушами и на запястьях. Нитка жемчужного восстания на ключицах. Упорная донная работа, тайные бунты. Безупречная работа с дрессировщиком Уайлдером. Ее союз с Эллой. Выгодное финансовое вложение - обналичивание своей неуемной славы в пока что невостребованной валюте, чтобы потом о ее великих подвигах на поприще правозащиты писали в бессчетных биографиях будущие левые. Она качественно озаботилась о своей памяти, Норма Джин. Она была невыносима и оставила после себя опыт, который иные из ныне живущих охотно берут на вооружение в качестве своей главной жизненной стратегией. Половина делает это постыдно. Четверть - жалко. Трое или двое почти приблизились к идеалу. Лу лениво продолжает взглядом спину мисс Парсекиан, не утруждая себя комментариями. Кое-что не сходится у него математически, и это его раздражает. Вдвое больше - факт того, что он в себе догадывается: эта мелкая задачка примитивна, как и все, что связано с областью нервического. Он не любит нуждаться. Не любит нуждаться в ответах - тем более. "Не понимать" ему не к лицу. Он не привык не понимать, с непривычки ему тошно.
Чего ради - низвергаться из статуса Нормы Джин. Продавать собственную склочность за бесценок. Находить гормональные оправдания своей ярости и своей страсти. Он трактовал бы это, как предательство, но они пока - уже  - еще не в тех отношениях, чтобы паковать ее в свои трактовки. Какая глупость. Непристойность. Желтая пресса. Французская классическая школа карикатуры.
Ради денег. Вряд ли - он видел эти счета. Видел выписки и видел списки собственности. Скромно. Дельно. Без излишеств. Местами - вопиюще безвкусно. Местами - откровенно бездарно. В Америке не так уж мало действительно богатых людей. Мистер Миллер - не из их числа.
Ради постели. Она ненасытна. Она нимфоманка. Ее невозможно удовлетворить качественно - только количественно. Он принимает это во внимание, как полгода назад принял во внимание результаты пройденного ей медицинского осмотра. Мистер Миллер - пособник консервативной морали, полигамия ему чужда. Даже если это пикантно. Первая измена в их браке, в любом случае, была бы инициирована не ей. Он видел фото. Он изучил вопрос. В свободное от работы время. То есть, в последний месяц - практически все.
Ради статуса. Глупо. Ради детей. Глупо. Ради выгодного гештальта. Нелепо - с точки зрения искусствоведения. С точки зрения кинокритики. С точки зрения эстетики. С точки зрения здравого смысла. Мистер Миллер - не шантажист. Ее уже нечем шантажировать - во-первых. Редкому журналисту хватает мозгов на шантаж - во-вторых. Какая глупость. Он отставляет в сторону лосьон и поднимается. Какая глупость. Как и любая глупость, она абсурдна. Непостижима. Нерациональна. Жаль, что она не сменила фамилию. Он говорил ей, что не потерпит рядом с собой человека с испорченной репутацией. Даже если испортит ее сам. Он вяло взмахивает рукой охране и поднимается в спальню. Лосьон высох. Кожа приятно горячая. Он одевается медлительно. Со всей тщательностью. Одежда приготовлена заранее. Все приготовлено заранее. Это препродакшен. Она, как потенциальная жена медийного магната, должна иметь представление о том, какой это тонкий, филигранный процесс. Они летят бизнес-классом, потому что он никогда в здравом уме не полетел бы бизнес-классом. Они едут до Манхэттена на такси, потому что он никогда в жизни не уехал бы из аэропорта на такси. Это тревожит. В меру сладко, как прелюдия. Эти кульминации замедленного действия. Этот скандал, раскрывающийся в еще больший скандал. Норма Джин - гениальная идиотка в норковом манто. Естественно, как цвет ее волос. Естественно, как линия ее губ. Естественно, как длина ресниц. Он надевает джемпер, потому что он никогда в жизни в трезвом рассудке не надел бы джемпер. Критически, скривив рот, обозревает свое отражение в зеркале. Стирает с тоником ее помаду со своей щеки, рвет салфетку в мелкие клочки и смывает их в унитаз. Моет руки. Приглаживает уложенные волосы. Спускается в кухню и оповещает охрану о скором приходе кухарки. Вскрывает пачку сигарет, оставленную для мисс Парсекиан, выходит на террасу и закуривает, брезгливо отставив руку в сторону. К тому моменту, как она высушит волосы, будет готов легкий ужин. Она пропахнет табаком. Плотным кухонным запахом. Он прикрывает глаза, слыша ее шаги за спиной. Солнце село. Вовремя. - Вылет через три с половиной часа, мисс Парсекиан, - тихо сообщает он, не проверяя, слышит она или нет. Он знает - слышит. - Вы полетите со мной, или останетесь только на ужин?

+1

11

Льюис Винсент молчит. Кристина усмехается. Он не может видеть, однако это не значит, что он не знает. Нет-нет, не про Мэрилин, а про то, что она усмехнулась. Так вот она усмехнулась, отвернувшись. Он может придумать ей любой псевдоним. Как может подобрать чулки, белье и платье. Шампунь. Гель для душа. Кристина открывает тюбик с гелем и оценивает аромат. Льюис Винсент, конечно, в курсе, какие запахи она предпочитает. И, очевидно, этот приемлем для него, чтобы он мог терпеть его на ней. Крем. Лосьон. Сыворотку. Любое декоративное косметическое средство. Даже тампоны. Даже прокладки. Кристина безынтересно смотрит на марку геля. Льюис Винсент может даже придумать ей новое имя, сняв старое как этикетку.
Она оборачивается и плотно закрывает за собой дверь ванной, развязывает пояс халата, снимает его медленно, словно дорогое платье. Возможно, свадебное. Фантомный эффект, коль скоро она поспешно и бесцеремонно сбросила настоящее как змея - шкуру. Задумчиво рассматривает себя в зеркале. Проводит пальцами по кромке прозрачного бюстгальтера. Убирает руки назад и расстегивает, опускает с плеч. Поддевает пальцами, словно это прокаженная чумой ветошь, и отправляет в мусорную корзину. Следом – трусы, пояс и чулки. Ей кажется, что пластиковая крышка опускается с грохотом, совершенно этому материалу не свойственным. Впрочем, Кристина так же не думала, что может сбежать с собственной свадьбы. Пути Господни… Господни ли? Она в доме Льюиса Винсента.
Горячая вода льется на голову, на плечи. Волосы тяжелеют и сковывают промокшим насквозь тяжелым дождевым плащом. Кристина закрывает глаза и закрывает лицо руками, ведет ими вверх и вниз, смывая макияж, а потом как будто устает, делая шаг вперед и прижимаясь виском к теплому кафелю. Горячий пар наполняет душевую, липнет к замутненному стеклу, а Кристина всматривается в него, точно силясь что-то рассмотреть. Может, как в волшебном зеркале – будущее? В глазах сухо. Ей, наверное, нужно будет купить новый телефон. Новый гардероб. Найти новую квартиру. Она думает об это вскользь, принимая как данность. Устало. Утомленно. Словно кто-то, а не она сама, причинил ей неудобства. Потом она думает, что все это глупости, потому что, в конце концов, она может вернуться к себе на квартиру, где остался и ее телефон, и все ее вещи, и никто не может ей помешать. Кроме Льюиса Винсента, разумеется, который может даже сменить ей имя. 
Она моется тщательно, вспенивая каждый дюйм кожи. Плечи, грудь, живот. Спина. Бедра. Между бедер. Изгибы локтей. Изгибы колен. Пальцы и между пальцами. Под ногтями. Под каждым. Сосредоточенно. Без удовольствия. Бесконечно долго промывает волосы. Тратит на них целый водопад. Ей все кажется, что ее волосы проглатывают всю воду, и она никогда не промоет их до скрипа. Никогда. Никогда. До скрипа. Сколько она моется? Сколько затем обтирается? Сколько наносит лосьон на каждый дюйм кожи? На плечи. На грудь. На живот. И далее. Далее. Сколько сушит волосы? Сколько укладывает их? Сколько наносит легкий макияж? Такой же легкий, как ужин, аромат которого она ощущает, выходя. Сколько времени? Который час? День? Это закат или восход?
Льюис Винсент курит на террасе, и она идет к нему как кошка, которая не любит оставаться одна в комнате, идет к хозяину и становится чуть поодаль. Сигарета, одна их тех, что он купил ей, в его руке. Кристина кривит губами. Это правда, она начала курить. Ничего серьезного, время от времени. Может быть, несколько сигарет в несколько месяцев. Именно этих сигарет. Он, конечно, знает, но она не хочет знать, откуда. Просто принимает как данность. Знать о ней все для него, кажется, так же естественно как чистить зубы или бриться. Тогда он, конечно, в курсе, что она спала с Этаниэлом Рейнсом. Несколько раз. В несколько месяцев. Вообще-то она не любит запах табака. Он знает даже больше нее. Например, то, что Марк Миллер кокаинщик. От этого слова становится сухо во рту.
- Куда мы летим? – спрашивает Кристина, обозревая открывающийся вид на вечерний Лос-Анджелес. Ну конечно она полетит. Разве он не знает? – Я голодна. Что у нас на ужин? – Мисс Парсекиан. Миссис, может быть? Странно, что он не говорит «миссис», потому что он знает о ней все, и то, что ее такое обращение наверняка бы покоробило. Как он упустил такой момент, вернув ей ее прежний статус? Впрочем, он может все. Кристина смотрит на его профиль, очерченный в свете, падающем из дома. На то, как он подносит сигарету к губам и затягивается. Она отходит прежде, чем он выпускает дым. Идет к оставленным на диване вещам. Бросает в кресло халат и надевает белье. Купленное Льюисом Винсентом. Она снова некстати думает о Марке Миллере. О муже. От этого слова сухо в горле. Как от сигареты. – Их присутствие настолько необходимо? – спрашивает, кивая на охранников, истуканами застывших на своих местах. Кажется, некоторые не шевелились с самого ее появления. Надевает платье.

+1

12

Кокаинист - каждый. Стагнация порождает невротизм. Комфорт. Штиль. Абсолютное спокойствие. Блаженная абулия выходного дня - он предполагает. Делает вид, что понимает, о чем речь. Удовольствие - это кратковременная передышка после постоянного перенапряжения. Он предполагает. Чем дольше и чем жестче было это напряжение, тем ярче отдых. Оргазм. Или ремиссия. Приход. Экстаз. Восторг. Солнечные ванны с видом на Голливуд. Грязная - в единственном дурном смысле, нечистая, немытая, - оргия за закрытыми дверями. Как у Пазолини, стало быть, как у де Сада. Свадебное торжество. Расслабление. Нега. Белье неизменно свежее. Неизменно свежая пища. Здоровая, не приносящая неудовлетворения диета. Кокаин портит кожу. Кокаин старит зубы. Кокаин размягчает хрящевую ткань. В его носовую перегородку вскоре можно будет вставить еще одно обручальное кольцо - чтобы было удобнее водить по городу на цепи. Кокаин дурно влияет на сосуды. На желудочно-кишечный тракт. На потенцию. В сущности, он сделал ей подарок.
Он поворачивает голову в ее сторону, но не смотрит. Не глядя протягивает руку и тушит сигарету в протянутую охранником пепельницу. Прикладывает ладонь тыльной стороной к лицу и ведет носом. Какая мерзость. Ароматизатор только усугубляет этот поганый табачный запах. Он мог бы, поддерживая сентиментальную традицию, предполагающую побег с собственной свадьбы, сказать, что они летят домой. "Мы". "Домой". Он скучающе поджимает губы и возвращается в дом. Накрыто на кухонном столе. Как прислуге. В этом есть что-то очаровательное. Элемент игры. Он вспоминает вдову своего отца. Некстати. "Иметь возможность купить, а не покупать". Все это несоизмеримо пошло. Несоизмеримо - ни с чем. Он снова моет руки и выдвигает перед мисс Парсекиан высокий барный стул. Садится следом напротив, хмуро берет в руки вилку. Лосось, карамелизированный апельсиновым сиропом, киноа с оливками, спаржа и брюссельская капуста на гриле. Кусок свадебного торта c марципановой миссис, широко расставившей ноги под подолом рваного платья. В оригинальной композиции она сидела верхом на женихе - жениха он растопил в утреннем кофе по частям. Сначала голову, затем верхнюю часть туловища. Маслянистый шоколад поднялся на поверхность чашки, как будто кому-то не хватило цемента. Он выплеснул эту грязь в мусор и бросил чашку сверху. Не жалко. Жалко было бы мейсенский фарфор. Красный. Об этом стоит подумать подробнее. Красный. Ей идет это платье. Красный. Разумеется, ей идет это платье. - Ради нашего общего спокойствия, - повторяет он, изогнув бровь, и придвигает к ней приборы. Это лучше есть с ножом. Иначе есть вероятность испачкаться. - Мы летим в Нью-Йорк. Им должно хватить времени оправиться. Вам - тоже. Вас будут сопровождать двое. С этой минуты - круглосуточно. Не советую вам возвращаться на свою квартиру, но если вы будете настаивать, я не возражаю. Охрана, тем не менее, поедет с вами. В ближайший месяц постарайтесь не появляться на публике. Ваши родственники будут весьма раздосадованы. Теперь на вашей стороне нет никого, кроме меня. Ваша семья, семья вашего... - он кривит ртом, мельком взглянув в потолок. - Жениха, ваши бывшие любовники, ваши настоящие любовники, ваши работодатели, ваши коллеги. Забудьте. Вы сделали выбор. Не рекомендую отказываться от принятого вами решения. Это не угроза. Совет. Я, как вы помните, в некотором роде... эксперт в области испорченных репутаций. Далее, мисс Парсекиан. Надеюсь, вы слушаете. Пожалуйста, приступайте к ужину, остывшее придется выкидывать. Если вы не собираетесь возвращаться к себе, займитесь поиском жилья. Желательно - Манхэттен, не больше десяти минут от Линкольн-центра. Точнее скажу вам позже, я еще не был в новой квартире. На всякий случай имейте в голове легенду. Начните продумывать ее прямо сейчас. Если она требует моего участия - используйте мое имя. Мне нужно, чтобы обо мне говорили. Нужно подготовить почву, мисс Парсекиан.

+1

13

Льюис Винсент, как водится, не спешит отвечать на ее вопрос, словно ответ — это нечто само собой разумеющееся, и он разочарован тем, что она не догадалась сама. Кристина провожает взглядом его спину, затем отворачивается к панораме голливудских холмов. Голливуд. Город грез. Не интересно. Она опирается на перила и опускает голову, закрывает глаза. Это необходимая ей пауза перед тем, как следом за ним пойти в дом. Она же не может не пойти после того, как сбежала с собственной свадьбы, из Нью-Йорка  — в Лос-Анджелес. Расстояние от места, где она остановилась, до кухни слишком ничтожно, чтобы отказаться преодолеть его. Не придумать ни одного предлога.
Льюис Винсент, безусловно, очень вежлив. Подвигает ее стул, чтобы она села первой, а затем сам устраивается напротив, обозревая сервировку. Кажется, все его внимание занимает оценка внешних качеств приготовленных блюд, и он совершенно забывает о ее вопросе. Кажется. Или это забывает Кристина, потому что она не сразу соображает, о каком общем спокойствии он говорит. Что же случилось в эти полгода, из-за чего цезарю потребовался отряд ликторов? Он опасается за свою жизнь. В прежние времена это запоздалое понимание озарило бы светом Голливуд, но сейчас оно не ярче голливудских букв при свете дня. Кристина думает об опасности с отстраненностью человека, который не верит, что с ним может что-либо случиться. Не придает этому значения. Иное дело — ужину. Ужин сервирован здесь и сейчас. Обыкновенно это рубеж, обозначающий окончание дня, но в данном случае — его начало. Пауза перед возвращением в Нью-Йорк. Кристина смотрит на Льюиса Винсента, обеими руками берет приборы. Они возвращаются в Нью-Йорк? Вилка и нож со звоном ложатся на тарелку крест накрест. Она ставит локти на стол, она ставит голову на руки. Слабо сдавливает пальцами виски, усмехаясь сама себе. Он прислал ей билет из Нью-Йорка в Лос-Анджелес этим вечером, а уже к утру они возвращаются обратно в Нью-Йорк вместе? Кристина опускает ладони на стол, отворачивает лицо. Смотрит в сторону. Ни на что определенное. Даже не на охранника. Возвращение — решение само собой разумеющееся. Она разочарована, что не догадалась сама.
Кристина снова поворачивает лицо к Льюису Винсенту. Слушает его и одновременно как будто не слышит. Как пациент, которому сообщают о неизлечимой болезни. Или же нет. Как пациент, которому сообщают о том, что он последние полгода провел в коме. Впрочем, и так и иначе это в некотором смысле пробуждение. — Могли бы просто позвонить мне и сказать, что боитесь возвращаться один, —  наконец фыркает она. — Я бы нашла время и прилетела за вами и вашими игрушками. Скажем, завтра. Хорошо, буду держать вас за руку. Вы же сами ни за что не попросите.
Она пожимает плечами и точно так же, как он несколькими минутами ранее,  оценивает внешние качества приготовленных блюд. — Неужели вот так сразу выкинуть? Не попробуете затолкать мне в рот? — интересуется она, но тем не менее берется расправиться с лососем. Она действительно голодна. Оказывается, даже сильнее, чем думала. Она голодна здоровым голодом здорового человека. Никакой смертельной болезни. Никакого пробуждения после комы. Просто минуло полугодовалое недомогание неизвестного происхождения. Затянувшаяся хандра. Безродовая депрессия. Случай, не описанный ни в одном медицинском журнале. Его лечение не может быть признано научным, потому что наука к нему не готова. Льюисовинсентная зависимость не известна даже Дрю Пински. Льюисовинсентная зависимость при насильственном ее прерывании рождает состояние сомнамбулизма. Ты спишь, но твои действия во сне могут казаться вполне осознанными. Ты можешь встать и пойти гулять по шоссе. А можешь собраться и выйти замуж. И не выйти. Улететь в Лос-Анджелес. Средства лечения: «не советую вам», «постарайтесь», глаголы с окончанием на «те», предполагающие рекомендации. Рекомендации Льюиса Винсента — распоряжения. Его «вы можете» — карамелизированное дозволением долженствование. Сам Льюис Винсент средство лечения также. Он и яд, и противоядие. И зараза, и вакцина.
— Я слышала, — отзывается Кристина. Смотрит на него, подставив под подбородок ладонь. — Я поняла. — Говорит легко, словно бы ничему не придавая значение. Ни тому, что, вероятно, семья не захочет ее знать. Что ее не захотят знать друзья. Муж. Что у нее больше нет работы. Что она сама одномоментно испортила все ценные для нее отношения. Она придает. Она понимает. У нее больше никого нет. Ничего. Кроме Льюиса Винсента. Ах нет же, у нее есть работа. — Я приму к сведению, — не сводит с него взгляда. Краешек ее губы прикушен. Она звонко смеется, хватая марципановую невесту и откусывая ей голову. Дважды прокатывает по языку и выплевывает. — Мне не понравилось, — вертит в пальцах туловище. — А легенда, мистер Винсент, такова, что вы без ума от меня, и я без ума от вас. Я сбежала к вам, потому что не могла представить без вас свою жизнь. Все будут говорить о том, что я оставила порядочного человека ради подонка. Будьте уверены, о том, что вы подонок, первым скажет мой брат, — она отбрасывает марципановое туловище и протирает липкие пальцы салфеткой. Никаких больше невест. — Никаких больше невест.
Кристина смотрит на Льюиса Винсента. Паузу. Другую. Улыбается многозначительно. Словно собирается что-то сказать. Ее нога под столом касается его и поднимается вверх к колену. Она берет бокал белого вина и задумчиво прокачивает им, так что содержимое опасно подкатывает к самому краю. — Я тоже скучала. л-Лу.

Отредактировано Christina Parsekian (Вчера 21:37:36)

+1

14

Это очаровательно в той же мере, в какой очаровательно непонимание случайно обнаженного бессознательного. Парапраксис. Оговорка. Ошибка. Обман зрения. Он проявляет галантность - позволяет себе промолчать. Позволяет себе позволить ей услышать молчание. Молчание переполнено редким звоном посуды. Соприкосновение прибора с прибором. Он снисходительно улыбается краем рта. Кратко и делово, как будто мимика бездарно тратит его бесценное время. Это - любовь. Мистер Миллер и мисс Парсекиан - так написано на приглашениях и открытках. Гирляндах. Плакатах. В сети. На сияющих, как будто чищеных с хлоркой, лицах бесконечных родственников. Цена любви - триста пятьдесят долларов на билет в первый класс. Несколько нищенских часов полета. Сорок минут от аэропорта до бульвара Голливуд. Шесть вертикальных движений раскрытой ладонью по горячему от закатного солнца предплечью. Каролина Эррера и пачка сигарет. Это так просто. Он поднимает на нее спокойный взгляд и наблюдает за тем, как она ест. За тем, как она укладывает пальцы на вилку указательным вверх. Это направление. Оральная фиксация - парапраксис. Оговорка, ошибка, обман зрения. Тающее под ее языком рыбье мясо. Нежнейший сочный стейк, лишенный костей. В этом есть нечто дикарское. В той кривой, в которой смыкаются ее губы. В темных тенях по контуру верхнего века. Ресницы, движущиеся в вальсовом темпоритме. Наружу и внутрь. Наружу и внутрь. Механически, как секс. Женщина, откусывающая чужие головы. Так и называется открытая в его небольшом штабе вакансия. "Женщина, откусывающая чужие головы".
Первой о том, что он - подонок, сказала она, а не ее брат. Парадокс? Парапраксис. Оговорка, ошибка и обман зрения одновременно. - Это не легенда, мисс Парсекиан, - холодно оправляет он, покосившись на обезглавленное марципановое тело. Брезгливо тянет салфетку из диспенсера, аккуратно, двумя пальцами подхватывает фигурку и на вытянутой руке передает ее подошедшему охраннику. - Это правда. Вы без ума от меня. Я без ума... - он медленно моргает, протирая пальцы салфеткой. - От вас. Вы сбежали ко мне, потому что не могли представить без меня свою жизнь. Вы оставили порядочного человека ради подонка. Вас не удовлетворяет спокойствие. Вы слишком быстро скучаете. Вам всегда нужен риск. Нужна опасность. Вам нужно, чтобы ваша кровь кипела. Вам нужна крепкая рука на горле. Вам не нужны дети. Вам не нужны деньги. Вам не нужна семья, м-мисс Парсекиан. Слепое обожание безмозглого на кокаине демократа. В перспективе - импотента. Вся эта дрянь. Это мещанство, - он салютует ей своим стаканом минеральной воды и делает небольшой глоток. - Вы можете предпринимать попытки бороться с собой столько времени, сколько вам угодно. Пока будет хватать сил. И все равно раз за разом возвращаться к подонкам... ублюдкам... малолеткам. Даже самая выгодная из ваших пассий может похвастать завидной коллекцией скелетов в шкафу. Правда, стоит заметить, он одевается чуть лучше Тома Коттона. Но, все же, много хуже Брэйдена Холтби, а это в определенном роде достижение. Не горячитесь раньше времени, - он оправляет стакан, чтобы встал ровно. Оправляет тарелку, ровно выкладывает приборы на салфетку. Сантиметр к сантиметру, контур к контуру. Взмахивает ладонью, подзывая к себе охранника. Тот кладет на стол тонкую папку с документами и небольшой темно-синий футляр. Платина, разумеется. Он терпеть не может золото. Он открывает футляр и надевает свое кольцо на палец. Скривив рот, безразлично осматривает ладонь. - Вам придется держать меня за руку. Вы сами сделали этот выбор. Ради нашего общего спокойствия, мисс Парсекиан. Только, пожалуйста, выбросите платье. Оно никчемно. Сейчас ознакомьтесь с документами. Поставьте, где нужно, подписи. На случай, если вам придется отчитываться перед родителями.

0


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Hell is where the Heart is (the Gospel of Lewis) ‡флеш