http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/97668.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Happy New Year!
С Новым годом!
Время и погода
Дамиан
Маргарет · Амелия

На Манхэттене: январь 2019 года.

Температура от -5°C до +6°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Unbroken ‡флеш


Unbroken ‡флеш

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Время и дата: конец сентября - середина октября 2017 года
Декорации: NewYork-Presbyterian Hospital // квартира Алиши
Герои: Philip Anderson & Alisha Anderson (mr. и mrs. Anderson - нпс)
https://i.imgur.com/jnHUAso.jpg
Краткий сюжет:
"Во что бы ты ни верил, какие планы бы не вынашивал, в твоей глупой голове, от них ничего не останется. И если по какой-то нелепой случайности ты вдруг выживешь, то не станешь благодарить за это Бога" ©

Отредактировано Alisha Anderson (13.01.2019 15:28:58)

+2

2

Поначалу он слышит смех.

Смех далекий и практически неосязаемый; он похож на нежные переливы серебряных колокольчиков, на ласковые прикосновения весеннего ветра. Филипп улыбается, когда слышит его, но пересохшие губы тут же трескаются, вот только острой болью колется как сквозь толщу воды. Ему кажется, что можно открыть глаза и увидеть солнце, проникающее сквозь забитое досками разбитое окно, чьи лучи скользят по лицу, заставляя щуриться. Мэрилин всегда просыпается первой, а после мягко расталкивает его, еще сонного и вечно усталого, с гудящими от долгого стояния за операционным столом мышцами. Она жмет его руку, мягко гладит лицо и тихо и нежно смеется, когда шепчет со своим легким чарующим французским акцентом:

— Просыпайся, медвежонок, — и ему слышится этот смех, этот голос, даже когда голова начинает неистово болеть, когда в желудке поднимается тошнота, комом застревающая в горле, когда он с усилием открывает глаза и не видит ни солнца, ни досок на окнах, ни потрескавшейся штукатурки на стенах. Филипп открывает глаза в медицинской палате и морщится от резкого лекарственного запаха, а после пытается сорвать с себя кислородную маску, от которой неожиданно становится сложно дышать. Хочет что-то сказать, но получается лишь невнятное мычание, разрывающее слипшиеся губы, пока невысказанные слова дерут сухой рот изнутри.

— Ну вот зачем ты, а, зачем ты ее снимаешь, — откуда-то со стороны раздается знакомое ворчание, когда у Андерсона все же получается стащить с лица маску и сделать самостоятельный вдох, обжигающий легкие и словно разрывающий грудь изнутри. — Как был упрямцем, так и остался. Горбатого могила исправит, — качает головой хирург Мартин Коллинз — мужчина средних лет, у которого Филипп еще обучался общей хирургии на первом курсе резидентуры.

— Как операция? — хрипит он, безуспешно пытаясь облизать губы, но лишь раздирает трещины языком, на котором тут же остается солоноватый осадок сукровицы. — Если вы тут, я ведь в Нью-Йорке?

— Я бы не потащился даже ради тебя в проклятое Алеппо, Андерсон, — качает головой мужчина, проверяя показания приборов и реакцию зрачков на свет. — Вот угораздило же тебя. Хорошо, что первая помощь была грамотно оказана, а то, когда тебя привезли, и до сепсиса было недалеко.

— Насколько все плохо? — часто моргает, будто это поможет убрать черные мушки перед глазами и избавиться от тошноты. — Я слабо помню, что было после того, как... — он резко замолкает, сжимая руки в кулаки, чувствуя текстуру ткани бинтов на ладонях и то, как тянет костяшки. Кажется, у него была кровь на руках, когда он пытался разобрать бетон. Кажется, его нашли в полубессознательном состоянии. Кажется, он летел на самолете, который постоянно трясло и молоденькая медсестричка, запомнившаяся еще в разгромленном госпитале, вынуждена была держать пакет капельницы в руках, чтобы его не швыряло по салону.

— Жить будешь, а если не начнешь скакать раньше времени, то даже долго, — шутит врач, кладя ладонь ему на плечо и слегка сжимая его. — Ты везунчик, Филипп: арматура едва не задела печень, а то бы тебя до нас не успели довезти. Но кровопотеря была большая. Мы знатно поистратили на тебя запасы банка крови. Еще у тебя сотрясение, куча ушибов и, кажется, легкая контузия. Так что не жди от своего организма чего-то сверхъестественного в ближайшие дни. Реабилитация будет не быстрой, — серьезно отвечает Коллинз, на что у Филиппа получается лишь кивнуть: одолевает слабость, вынуждая прикрыть глаза, хоть в палате свет неяркий. — Ну а что делать после выхода из наркоза и куда жать, чтобы вызвать медсестру или получить обезболивающее, ты и так знаешь, я уверен, — на эти слова Андерсон лишь утвердительно угукает.

— Кстати, — делая пометки в карте, замечает Мартин. — Твоя семья жаждет увидеться с тобой. Они очень волновались.

— Не стоило волновать их, — шепчет Филипп, вновь облизывая губы, зная, что пить ему пока нельзя, однако желая хотя бы промочить губы.

— Я позову их, отдыхай пока, — полностью игнорируя его слова и заканчивая вносить поправки в карту, говорит Коллинз, улыбается на прощание и выходит из палаты. Андерсон вновь часто моргает, а после закрывает глаза, чувствуя, как кружится голова: он знает все в теории о последствиях большой кровопотери, общего наркоза и сотрясения мозга, но на практике со всем этим разом сталкивается впервые. И ему совершенно это не нравится.

+2

3

Алиша бросила мотоцикл на парковке и, неловко зажав подмышкой ярко-голубой шлем, бросилась к автоматическим дверям, обгоняя и едва ли не сбивая с ног пожилого мужчину в форме парамедика. Сердце у нее в груди бешено колотилось - давненько она не бегала так быстро. Забежав в холл и бегло осмотревшись, она бросилась к стойке, за которой молодая медсестра старательно выписывала что-то на светло-розовом бланке.
- Андерсон... Филипп...
Она задохнулась на мгновение и, с трудом восстановив дыхание и пытаясь собрать в кучу непослушные мысли, наконец выговорила отчетливее:
- Филипп Майкл Андерсон - где?
Медсестра полезла в компьютер, одарив Алишу недовольным взглядом, и блондинка с досадой ударила ладонью по плоской столешнице. "Быстрее, твою мать, ну быстрее же!"
- Отделение интенсивной терапии, второй этаж, - безучастно ответила медсестра, и Алиша, едва дослушав её, бросилась к ближайшей лестнице.

Первым о случившемся, конечно, сообщили отцу. От него Алиша узнала, что полевой госпиталь, где оперировал Филипп, попал под минометный обстрел. Ее брату, в общем-то, повезло - он остался жив, и сейчас срочным рейсом его доставляют в Нью-Йорк. Состояние тяжёлое, сделать адекватный прогноз не представляется возможным, во всяком случае до тех пор, пока хирурги в Нью-Йорке не оценят сложившуюся ситуацию. Отец был взволнован, но говорил всё это тем самым сухим и профессиональным тоном, который Алиша возненавидела еще с самого детства. Мама, конечно, рыдала. Уже потом, лихорадочно высматривая последние сводки по всему интернету, пока самолет с Филиппом пересекал Атлантический океан, Алиша тщетно пыталась выискать хоть что-то, что могло бы дать надежду на то, что с её братом все будет хорошо, но только снова и снова натыкалась на списки погибших, бесконечные списки имен и фамилий, от которых становилось невыносимо тошно.
Она поехала в больницу сама, уже на подъезде к зданию получив от отца короткое смс-сообщение: "Операция прошла успешно. Все под контролем".

Алиша забежала в широкий холл и увидела отца, степенно разговаривающего о чем-то с врачом. Он кивал и поддакивал, благодарно жал руку и снова кивал, и, когда блондинка подошла ближе, совершенно дежурно улыбнулся дочери.
- Алиша, детка, нужно надеть халат...
- Где он?
- Алиша...
- Где он?! - рявкнула девушка, и только теперь увидела брата за стеклянной дверью одной из палат.
Он лежал на кровати, глядя куда-то в угол комнаты, а рядом, скрючившись и сгорбившись, как больная старуха, сидела, сотрясаясь рыданиями, мама. На самом деле, блондинка узнала ее, а не брата.
- В общем, мой прогноз позитивный, главное, чтобы он сам теперь не свалял дурака - характер сына вы знаете лучше меня, - заключил доктор и обратился к Алише, протягивая ей халат. - Вы можете навестить брата, но старайтесь не слишком нагружать его эмоционально. Ваша матушка почти исчерпала этот лимит.
Девушка молча кивнула и накинула халат на плечи, все еще неотрывно глядя на стеклянную дверь.

В палате пахнет лекарствами и мамиными духами. Боже, ну зачем, сейчас-то зачем было выливать на себя целый флакон... Алиша прикрыла дверь, и женщина у кровати вздрогнула, оборачиваясь на дочь. Она шумно всхлипнула и поднялась со стула, размазывая по лицу слезы вперемешку с тушью, и собиралась что-то сказать Алише, но встретив её холодный взгляд, только махнула рукой и направилась к выходу.
- Поправляйся, милый, - всхлипнула она и, еще раз напоследок взглянув на Филиппа, вышла в коридор.
Алиша дождалась, когда за женщиной закроется дверь, и осторожно села на ее место рядом с постелью брата. Он лежал под капельницей, обвитый какими-то проводами, и меньше всего напоминал сейчас того веселого, жизнерадостного человека, которого так привыкла видеть Алиша. "Господи, он похож на мертвеца", - с ужасом подумала девушка, чувствуя, как все болезненно сжимается внутри, как желудок будто бы стягивает стальным троссом, а к горлу поднимается тугой горький ком. Нет, ей нельзя было плакать, хватило и того, что здесь устроила мать.
Она наклонилась ближе, заглядывая в лицо брату, и ласково улыбнулась ему, чувствуя, как соленые слезы все же предательски коснулись краешка её губ.
- Здравствуй, дружок, - проговорила она почти шепотом, отчего-то опасаясь повысить голос. - Мне так жаль, Филипп... Как же так вышло?
Она осторожно накрыла ладонью его руку, стараясь не задевать бинты - прикоснуться к нему было страшно, он казался измученным, искалеченным, уязвимым. Еще никогда прежде она не видела его таким беззащитным.

+1

4

Его мать всегда была достаточно чувствительной натурой: то ли дело в творческом складе личности, то ли в сильных способностях к эмпатии, однако факт остается фактом — Жизель Бувье остро сопереживала чужому горю и сочувствовала не своей боли, особенно если речь шла о ее собственных детях. Филипп старается улыбнуться, когда видит мать, которая, кажется, едва сдерживает слезы, садясь рядом с его кроватью. Отец тенью следует за ней, но ведет себя, как обычно, впрочем, сдержанно (и младший Андерсон чертовски благодарен ему за это, если честно).

— Ох, мой мальчик, мой бедный мальчик, — тихо произносит мама, сжимая руку сына, пытающегося не быть похожим на мертвеца на столе в прозекторской, несмотря на то, что отлично понимает, насколько плохо у него это получается: наверняка зрелище он из себя представляет более чем удручающее. Холодные пальчики матери тем временем касаются лба, убирая с него влажные от пота светлые прядки, и Филиппу очень, до одури просто хочется сесть на постели, как ни в чем не бывало, и обнять эту хрупкую, ласковую женщину, чьи глаза уже подернуты влажной пеленой вот-вот готовых пролиться слез. Однако он может лишь аккуратно перевернуть руку и несильно сжать ее ладонь в ответ.

— Все в порядке, мама, не волнуйся, — старается, чтобы голос звучал как можно увереннее и бодрее, даже веселее, словно не у него перед глазами летают темные мошки, а внутри черепа расцветают ало-красные взрывы пульсирующей мигренозной боли. Он улыбается, улыбается, улыбается, переводя взгляд на отца, а после снова смотря на мать, не ощущающий в себе силы даже голову толком от подушки оторвать, но старающийся держаться ради родителей. — Со мной все хорошо.

— Я не должна была тебя отпускать. Это же так опасно! Вот что они с тобой сделали! Мой бедный маленький мальчик, — она не выдерживает и всхлипывает, практически сразу переходя на рыдания: наверняка сказывается напряжение и паника, одолевающие ее в последние несколько часов. Филипп знает множество подобных случае: когда градус стресса понижается, концентрация падает, и психике необходим катарсис, чтобы не сойти с ума от перегрузок. Но он ничего не может сделать, чтобы успокоить ее — разве что находиться рядом живым, дышащим напоминанием о том, что самое страшное уже позади.

— Я поговорю с врачом. Все будет хорошо, сынок, — говорит отец, и его голос на несколько мгновений теплеет, когда он гладит своего ребенка по голове, а жену — по спине, как бы успокаивая, и выходит из палаты, точно не может там находиться из-за плача любимой женщины по едва выжившему сыну. Филиппу на секунду становится стыдно, потому что ему привычнее быть тем самым врачом, с которым разговаривают родственники пациентов, а не лежащим послеоперационным больным, в свои тридцать с лишним превращающимся в маленького неразумного мальчика, не понимающего, что сделать, чтобы мама не плакала.

— Пожалуйста, мама, успокойся. Не надо плакать. Все уже закончилось, — предпринимает еще одну попытку Андерсон, чувствуя, как разрывается сердце: он никогда не мог оставаться равнодушным при виде женских слез, особенно материнских, теряясь и ощущая раздирающую неловкость и вину за то, что не способен их унять. Ведь действительно уже все закончилось: его операция, жизни погибших в том госпитале (а он ведь даже не знает, сколько человек именно умерли во время нападения, сколько его знакомых оказались мертвы, скольким не повезло так, как ему). Как она может беспокоиться только о нем и его дырявом боку, когда там могло погибнуть столько невинных людей, столько врачей, всего лишь желающих хоть кому-то помочь?!

Дверь в палату снова открывается, но как-то резко, практически ударяясь о стену ручкой, и Филипп и так знает, что только один человек из его знакомых мог быть таким порывистым. Алиша стоит в дверном проеме, подсвеченная сзади светом из коридора, и Филипп снова улыбается, даже не думая о своих губах, которые, кажется, превращаются в одну большую кашу из трещин и сукровицы. Мама сразу как-то подбирается и предпочитает уйти, отчего на основании языка появляется приторно-горький привкус вины: ему действительно не хочется быть рядом с матерью, пока та в таком нестабильном эмоциональном состоянии — не когда у него едва хватает сил, чтобы не провалиться в такую притягательную бездну бессознательности. Не когда он не способен ничем унять ее горе.

— Привет, бесенок, — он смотрит в ее печально-испуганные серые глаза, вновь ощущая свою причастность к тому, через что она, да и остальная семья, вынуждены были пройти. — Все в порядке, Алиша. Нет нужды волноваться. Это всего лишь война, понимаешь? Мне еще повезло, что я здесь и могу говорить с тобой, — кажется, на сестре все попытки быть сильным и бесстрашным заканчиваются. Она тоже сжимает его руку, но практически не ощутимо, но и этого хватает, чтобы глаза тоже начали жечь слезы. Наверное, у него просто эмоциональный передоз: слишком много событий произошло за последние сутки, слишком много боли и смертей.

Филипп отворачивается и прикрывает глаза, чтобы не показываться сестре настолько разбитым и жалким: в конце концов, именно он должен быть ее защитой и опорой, а не она утешать его, будто маленького ребенка. Но слова жгутся внутри, и ему так нужно хоть кому-то сказать, кому-то, кто поймет, о чем идет речь. О ком идет речь.

— Помнишь, — шумно втягивает воздух, буквально захлебываясь им. От глубокого вдоха подреберье отзывается жгучей болью, но он лишь стискивает зубы: не время для обезболивающих, лишь туманящих понапрасну мозг. — Помнишь, я рассказывала тебе о Мэрилин? Девушке из Франции, что работает... — замолкает и с болезненным выражением лица поправляется, — работала со мной? Она умерла. Под завалами. Я ничего не мог сделать, — снова шумно вдыхает, поворачиваясь к сестре, уже не скрывая слез, что стекают по бледным щекам. Родители даже не знали, что он с кем-то встречается. Только Алиша была в курсе, и только она сейчас могла понять весь ужас ситуации. — Они пришли и разгромили больницу. Убили столько неповинных людей, столько врачей... И ее, ее они тоже убили.

+2

5

- Повезло, - Алиша грустно улыбнулась, незаметно смахивая с лица слезы. - Конечно, ты ведь везучий с детства, помнишь? Один единственный раз на хоккее тебе выбили зуб - последний из молочных. И ты всегда ухитрялся подготовить к экзамену именно тот билет, который тебе попадался. А еще ты всегда знал, в каком яйце будет первый цыпленок: помнишь, когда мы ездили на ферму к друзьям отца, мы помечали эти яйца, и ты ни разу не ошибся. Я до сих пор понятия не имею, как ты все это делаешь.
Она усмехнулась. Вспоминать все это теперь, когда Филипп лежал на больничной койке, было странно и даже немного страшно. Всякому везению приходит конец, и подумать о том, что в этот раз его удача могла отвернуться, и его, действительно, могло сейчас здесь не быть... В памяти всплыли те страшные списки из новостных сводок, сотни имен, сотни потерянных жизней. Девушка тряхнула головой, отгоняя прочь мысли о том, что ее брат мог бы когда-то попасть в такой список. На войне гибнут не только солдаты, готовые погибать.

Я пойду в бой вместе со всеми, только они будут забирать жизни, а я — спасать ©
Когда Филипп решил вступить во Врачи без границ, Алиша чертовски гордилась братом. Все вокруг твердили, что он талантливый врач, и ей приятно было знать, что свой талант он использует на благо самых несчастных, самых нуждающихся людей, в отличие от отца, всю жизнь проведшего в теплой частной клинике, исправляя кривые носы и увеличивая груди. Ему нужна была эта работа, эта цель, это благое дело - желание помочь всему миру, не ради денег, не ради признания, а просто потому, что он это может. И девушке казалось, он счастлив на этой войне, быть единственным воином без оружия в руках.
Филипп отвернулся, устало прикрывая глаза, и Алиша вдруг остро ощутила вину перед ним, за себя и за родителей: набросились на него со всех сторон, со своими слезами и сожалениями, от которых ему, измученному, едва ли станет легче. Что толку здесь от их сочувствия и слез? Все, что важно, сделали врачи, и теперь Филиппу начерняка хочется просто уснуть, забыться и хоть немного прийти в себя. Она легонько сжала его руку и собиралась сказать, что главное ему теперь поскорее поправиться, и что самое страшное позади, но Филипп заговорил первым.
Её брат не был из тех, кто легко влюбляется и стремится ухлестнуть за каждой юбкой. Девчонки с юности не давали ему прохода: красавец, спортсмен, он всегда был очень отзывчив к людям, и эту его отзывчивость легко было спутать с особенным отношением. На самом же деле мало кто вообще вызывал у Филиппа искренний интерес, но если уж кто-то попадал в число его фавориток, то можно было не сомневаться, что это - совершенно особенный человек. Мэрилин работала с ним в Сирии, и о ней Алиша знала из коротких телефонных разговоров с братом, в которых, с некоторых пор, молодой француженке отведено было особое место. Трудно сказать, чем она так зацепила брата, но серьёзность намерений Филиппа изумляла Алишу. Должно быть, Мэрилин стала его вдохновением в том охваченном войной месте, далеко от дома, где как никогда близко можно увидеть смерть. И Алиша счастлива была знать, что где-то там, вне зоны досягаемости, у её единственного брата есть преданный и верный сердечный друг. И вот теперь слова Филиппа лезвием прошлись по сердцу - у девушки перехватило дыхание, и она замерла на месте, все также сжимая руку брата, слушая его короткий рассказ.
Да, в войнах гибнут не только солдаты. В войнах гибнут не только люди, но и гордость, надежда, мечты - гибнет все, чему нет места среди бойни, среди минометных обстрелов, среди пепла и едкого запаха крови. И сейчас Алиша понимала, что не только, и, возможно, не столько, ранение так разительно переменило Филиппа, сделав его таким уязвимым, растерзанным, обнажив, как оголенный нерв. Она никогда не видела, как плачет её брат, а сейчас слезы текли по его измученному лицу, и все, что оставалось девушке - держать его руку и молча плакать вместе с ним.
Так случилось, что Алише не досталось от матери той чувствительности и эмпатии, приносящих этой женщине, в действительности, немало страданий. Скорбеть о смерти незнакомого человека блондинка не могла, сказать по правде, имя Мэрилин просто встало для нее на одну из строчек того бесконечного списка из хроники - жаль было жизни совсем еще молодой женщины, оборвавшейся вот так внезапно, несправедливо, по ведению чужой воли. Но Филипп скорбел по ней искренне, и Алиша с ужасом понимала, что со смертью Мэрилин его мир потерял одну из главных опор. Ей хотелось сказать ему что-нибудь, - нет, она обязана была что-то сказать, - как-то успокоить его, но слова тугим комом застряли в горле. Да и что можно сказать, когда крошатся человеческие надежды?
"Все будет хорошо" - дежурная фраза отца, произносимая им в любых ситуациях, от которой у Алиши сводило скулы. Нет, хорошо не будет, во всяком случае, не сейчас. Потеря близкого человека - это не разбитая чашка и не оторванный каблук, что забудется на следующий же день. Это рана, глубокая и кровавая рана, которая будет заживать долго и болезненно, а потом на ее месте появится грубый шрам - вечное напоминание. Блондинка смотрела на брата и понимала, что, скорее всего, Филипп сам не даст затянуться этой ране: он продолжит тревожить её неизбывным чувством вины, острым и болезненным, как осколок, накрепко засевший в изодранной плоти. И это были самые страшные слова: "Я ничего не мог сделать".
- Они убийцы, Филипп, - тихо произнесла девушка, когда горький ком отступил, и она смогла, наконец, вздохнуть, чувствуя, как болезненно разжимается что-то внутри. - Едва ли в твоих силах было им помешать. Я не знаю, что за ужас ты пережил, но... Но я уверена, что ты делал все правильно, поэтому судьба и дала тебе очередной шанс. Не кори себя, слышишь? - она погладила брата по волосам. - Оплакивай её, скорби - ты имеешь на это право. Но не смей винить себя, не смей брать на плечи этот груз.

+2

6

Филипп никогда не считал себя пацифистом в полной мере этого слова, пока не оказался впервые в наспех разобранном полевом госпитале в душных и влажных африканских джунглях, пока не увидел множество наспех (рук, как поймет позже, всегда не хватало) перемотанных бинтами и просто прокипяченными тряпками людей, окровавленных и подавленных. Для него война всегда была монстром из сказок, чем-то далеким и страшным, чего не должно быть в цивилизованном обществе, но когда он подобрался к ней слишком близко, то смог, наконец, рассмотреть множество острых щупалец, калечащих тела и разумы, иссекающих плоть и привычный жизненный уклад. Война пахла кровью и порохом, звучала плачем и криками боли, выглядела гноящимися ранами и оторванными конечностями. В его понимании мира не было и места чему-то хоть отдаленно похожему на войну, и он пытался бороться с ней всеми силами, какие у него только имелись, в течение двух долгих выматывающих лет.

Он встретил Мэрилин Деко в свой первый день в Сирии. Было знойно, и в госпитале в Алеппо пахло сепсисом и смертью, когда она накричала на него и приказала быть расторопнее, потому что ни у кого нет ни малейшей секундочки на то, чтобы рассматривать облупившиеся стены и провалы разбитых окон. Она была значительно ниже него, — стройная и хрупкая, как фарфоровая статуэтка, одна из тех балерин, так любимых матерью, — но кулак, которым безо всяких колебаний девушка ударила его в бок, сжат уверенно. Зеленые глаза полыхали кострами инквизиции, и их суровому взгляду не подчиниться было невозможно.

Теперь бы Филипп отдал многое, чтобы Мэрилин разозлилась на него, обозвала болваном на своем родном французском, на котором говорила бегло, как горная речка шумит, и ударила в бок, пусть даже по свежему шву, только бы была рядом. В том удушливом мире крови и безнадежности, где он пребывал больше года, она была единственной отдушиной, яркой Полярной звездой на темном ночном небосклоне, заставляющим не теряться в чужой боли, всегда помнить о том, ради чего каждая бессонная ночь, каждый шов без вечно находящейся в дефиците анестезии, каждая смерть, укрывающая погибших темным брезентом, в котором их и похоронят чуть позже.

Андерсон умеет расставлять приоритеты, вычленять суть проблемы, но сейчас, даже когда логика говорит ему, что ничего нельзя было сделать для ее спасения, большая часть его души уверена: он просто не был достаточно расторопен. Быть может, если бы он быстрее сориентировался, едва заслышав звуки выстрелов и взрывов. Быть может, если бы он не так сильно пытался вывести пациентов. Быть может, если бы он оттолкнул ее. Быть может, если бы он быстрее разгреб тот завал. Быть может, сделай он хоть что-то правильно, Мэрилин была бы жива. Но история не знает сослагательного наклонения, ровно как и он теперь не знает, что ему делать в этом жестоком, неблагодарном мире, где люди калечат друг друга, убивают друг друга, отрубают протянутые им руки помощи по самые плечи, без ее порой жестких, порой нежных, но всегда таких своевременных слов и ласкового журчания французской речи.

Алиша какое-то время молчит, хоть на щеках ее и блестят слезы, и Филипп чувствует всепоглощающий приступ болезненно нежной благодарности к сестре за ее понимание, за ее руку, так бережно сжимающую израненные пальцы, за то, что она не осуждает его, но сочувствует: молчаливо, глубоко, не требуя ничего взамен. Он знает, что не смог бы добиться ничего из вышеперечисленного от родителей: отец был бы слишком скуп на проявление эмоций, а мать бы восприняла все слишком близко к сердцу. Но ее слова утешения не могут найти отклика в его сердце, как сильно бы разумом он ни понимал их верности, как сильно бы не хотел принимать истинность ее утверждений.

Она гладит его по волосам, как маленького, точно не он здесь старше на добрый десяток лет, и ему бы улыбнуться, как будто все это глупости, как будто нет ничего страшного и серьезного ни в их жизнях, ни там, за многие тысячи километров от Нью-Йорка, но лицо как схватывает паралич, и Филипп лишь кивает головой, пусть каждое движение и отдается усиливающейся пульсацией боли в черепе.

— Я мог бы сделать больше, каждый мог бы сделать больше, но я думал о пациентах, а не о себе. Не о ней. Мы врачи, Алиша, я врач. Каждый из нас знал, на что подписывается, но... — он делает резкий выдох. — Я только сейчас понял, на сколько на самом деле бесполезен, понимаешь? Я мог оперировать этих людей, осматривать их раны, зашивать, латать и кромсать, но пара бомб и несколько тысяч пуль свели все старания на нет. Мне казалось, что я спасаю, но на деле я не способен ни на что. Даже защитить близких мне людей. Это несправедливо, понимаешь? Все это, — Филипп запрокидывает голову назад, сильнее зажмуриваясь. — Извини, я просто немного не в себе сейчас. Я справлюсь, не волнуйся, я всегда ведь справляюсь, — храбрится ради нее, даже задорно пытается подмигнуть, не желая взваливать свои проблемы на хрупкие плечи сестры, у которой достаточно и своих забот помимо него.

+1

7

Господи, дай мне спасти еще одного ©
Алиша замотала головой, глотая слезы, по-прежнему предательски бегущие по ее бледным щекам. Ничего другого от Филиппа сейчас она и не ожидала: он столкнулся со смертью лицом к лицу не впервые, но впервые она так усмехнулась над ним, забрав прямо из рук ту единственную, кого ближе не было в этом ужасном, враждебном мире, охваченном войной. Сам он остался жив, но схватка была проиграла.
- Филипп, но ты... Ты ведь сам сказал, что ты - врач, и ты делал свою работу, и... Делал ее хорошо, как умеешь. Ты не мог быть везде, ты не мог спасти всех. Ты прекрасный врач, Филипп, но ты же не бог.
Нет, бога давно уже нет в этом мире, где люди, без оглядки на кровь и слезы, истребляют друг друга, калечат и убивают невинных детей, чтобы той же ночью зачинать в крови новых, чья жизнь будет также пропитана войной и кровью. Алиша не видела этой жизни, существующей за много миль от сытого и спокойного Манхэттена, ничего не знала о ней, но представляя себе груды истерзанных тел, чувствовала, как страх и гнев в равных долях заполняют ее сознание. И Филипп, так долго вынужденный копаться в этих телах, повинуясь долгу и велению сердца, искренне надеясь когда-нибудь излечить этот больной проказой мир - неужели он заслужил быть сломленным этой проклятой войной? Войной, против которой, быть может, только у него и было оружие.
Все знали, на что подписываются - нет, нет, чёрт возьми, как это можно знать? Как можно быть готовым к тому, чтобы после девятичасовой операции, отягощенной отсутствием нормальной аппаратуры и медикаментов, не проснуться утром из-за того, что барак, в котором ты прикорнул, попал под случайный обстрел? Как можно быть готовым к тому, чтобы, покинув дом на время, никогда больше туда не вернуться? Все это не укладывалось в голове Алиши, все это казалось бредом, болезненным, нездоровым. Всему этому не должно было быть места в мире, предназначенном для людей.
- Всех спасти невозможно, - всхлипнула девушка, хотя понимала внутренне, что для Филиппа это не оргумент, и уж точно не утешение. - Просто подумай о том, сколько жизней ты все-таки спас, и сколько еще спасешь, потому что остался жив. Филипп, таких как ты единицы, и того, что ты делаешь для этого насквозь гнилого мира, должно быть достаточно, чтобы никогда не испытывать чувства вины. Потому что больше тебя не сделал бы никто.
Алиша вздохнула, с любовью глядя на Филиппа. Таким уж был ее брат: непримиримый борец с вселенской несправедливостью, везде и всюду, чего бы эта несправедливость ни касалась. Со школьной поры он привык заступаться за слабых и принимать сторону обиженных, искренне веря в то, что доброта и сочувствие способны изменить этот мир, и что помощи и поддержки заслуживает каждый. Сложно сказать, откуда взялось в нем это обострённое чувство справедливости, должно быть, мать слишком много читала ему героический эпос, позабыв рассказать сыну о том, что реальная жизнь куда менее романтична, чем в этих её старых книжках. Но удивительно было другое: ведь несмотря на чёрствость и пошлость всей этой жизни, Филипп и вправду умудрялся делать ее лучше, по крайней мере, вокруг себя. Подумать только, ведь он закончил Гарвард, не взяв у отца ни единого цента, был лучшим выпускником резидентуры и имел все возможности к тому, чтобы безбедно и счастливо жить. Но он бросил Нью-Йорк и все приготовленные им перспективы, чтобы два года провести среди горя и нищеты, по колено в крови и гное, а получил в награду дыру в боку и пустоту в сердце. О какой справедливости вообще может идти речь?
Алиша всхлипнула и утерла слёзы, кивая и улыбаясь Филиппу. Нужно было прекращать эти терзания: лучше от всего этого ему не станет, как бы ни старалась девушка утешить брата, нужных слов было не подобрать - их просто не существовало, а продолжать расковыривать свежую рану сейчас было, по меньшей мере, жестоко. Он пережил ужас и огромную потерю, тяжёлую операцию и непростую встречу с родными - он заслужил отдых.
Мужчина замолчал, должно быть, исчерпав последние силы, и Алиша поспешила прекратить этот мучительный, тягостный разговор.
- Конечно, справишься, - охотно согласилась она. - Ты поправишься, наберёшься сил. Я не знаю никого сильнее тебя, - она улыбнулась, потому что это была чистая правда. - Прости, мы все так набросились на тебя, а врач сказал, что тебя не стоит слишком загружать всем этим... А мы тут такой потоп устроили, - девушка наклонилась и поцеловала щетинистую щеку брата. - Поспи, хоть немного поспи. Если хочешь, я посижу здесь с тобой. Или поспешу домой, готовить твои любимые профитроли, - она снова улыбнулась и подмигнула Филиппу. - Что скажешь, мне остаться или навестить тебя завтра?
Если он захочет, Алиша сумеет договориться с врачом, чтобы остаться здесь и подежурить в его палате ближайшую ночь, а если захочет побыть один - что ж, он заслужил это право.

+2

8

Самый распространенный комплекс среди оперирующих хирургов — комплекс бога: ежедневно борясь с болезнями и смертью, выкорчевывая их скальпелями из еще дышащих, кровоточащих тел, властвуя над жизнями пациентов, лежащих пред ними с разверзнутым нутром, сложно не почувствовать привкус всемогущества, горчащего на кончике языка, сложно не поверить, что власть над чужим существованием концентрируется на хромированном кончике задорно поблескивающего скальпеля в умелых руках, готовых сделать четкий и ровный надрез. Филипп как-то умудряется обойти стороной этот недуг, то ли потому что вынужден слишком часто встречаться лицом к лицу с собственным бессилием в силу своей специализации, зачастую тесно сопряженной с ужасными последствиями различных аварий, то ли потому что все же пока не разучился успокаивать свое врачебное эго. Однако он бы соврал, скажи, что не хотел бы иметь божественные способности: быть может их могло хватить на то, чтобы спасти этот полыхающий алым заревом войн и междоусобиц мир.

Но Алиша права, и простую истину, что нельзя спасти каждого, во врачей вдалбливают с изяществом кувалды еще в самом начале практического обучения, когда дают заведомо обреченных пациентов, когда зовут ассистировать на операциях с низкой вероятностью успешности, когда заставляют говорить родственникам, что, несмотря на все усилия, старуха в черном балахоне все же забрала того, кто был им так дорог. У Филиппа под ребрами целое кладбище не спасенных им жизней, и пусть на нем меньше надгробий, чем тех, кто все же жив благодаря его стараниям, забыть о своих личных погибших Андерсон не может. Наверное, поэтому и является хорошим врачом, наверное, поэтому так ценит жизнь в любом ее проявлении. Вот только это не значит, что смирения в нем становится больше.

Ему не хочется расстраивать сестру тем, что от чувства вины уже не избавиться никогда; она всегда будет рядом с ним: в привкусе острых куриных крылышек из китайского ресторанчика; в смехе над очередной дурацкой шуткой анестезиолога, у которого, как и у всех операционной бригады, потихоньку едет крыша от напряжения последних шести часов сложной операции; в ласковых поцелуях матери, прощающейся с ним после семейного ужина. Ему не забыть о том, сколько всего еще стоит сделать, чему научиться, чтобы в следующей схватке со смертью одержать очередную победу, даже если придется вырывать ее голыми зубами из чужих когтистых и жилистых рук.

Впрочем, это боль лишь его, и нет никакой нужды заставлять сестру волноваться еще больше — и так с завидным упорством пытается переубедить и утешить, что от одних этих искренних попыток сразить наповал каждого демона, что тревожит его душу, в груди расплывается жаркая нежность, смешанная с благодарностью. Алиша улыбается, вытирая слезы, и эта улыбка лучшая его награда за несколько десятков часов забытья, агонии и боли. Она мягко целует его в щеку, и Филипп забавно морщится от удовольствия; от нее пахнет чем-то домашним и дерзким одновременно, что привносит уют в эту стерильную палату.

— Остаться здесь, пожалуйста, — шепчет Андерсон, сильнее сжимая ее руку, точно не желает отпускать, не обращая внимание, как начинает ныть ободранная кожа под бинтами. — Просто посиди со мной. Профитроли подождут, — ему так не хочется оставаться одному, не хочется погружаться в мрачный туман сна, вызванного обезболивающим, без какого-либо якоря, дающего уверенность, что его ждет тихая гавань, в которую всегда можно вернуться. — Просто не уходи, — повторяет свою просьбу, прикрывая глаза и прекращая бороться со слабостью. Иногда, чтобы выиграть, нужно поддаться. И Филипп поддается, окунаясь в сон резко, как ныряет в ледяную воду, лишь надеясь, что получится поспать без снов.

+3

9

- Останусь, ну, конечно, останусь, - обещает Алиша, улыбаясь и кивая брату, чувствуя, как он сам сильнее сжимает её руку и, наконец, расслабляется.
Он устал, конечно, он безумно устал: от ужаса войны, от боли и страха, от своей совести и своих мыслей, от наркоза, от эмоционально непростой встречи с семьёй - он измотан, истерзан, опустошен. Филипп погружался в сон, и на бледном лице его отобразилось мучительное безразличие, но все же это было лучше болезненных терзаний и слёз.
Девушка обернулась к стеклу, по ту сторону которого с тревогой смотрели на своих детей мистер и миссис Андерсон. Мама все ещё плакала, то и дело утирая платком опухшее раскрасневшееся лицо, а отец молча стоял рядом, обнимая ее за плечи. Он кивнул дочери, указывая в сторону выхода, где они собирались ее подождать, но Алиша покачала головой: нет, сегодня она точно останется здесь. Она останется с братом, стеречь его глубокий болезненный сон и слушать тихое дыхание, чтобы на утро, когда он проснется, снова быть рядом с ним.

Там хорошо, где нас нет.
В прошлом нас уже нет, и поэтому оно кажется прекрасным © А.Чехов

Погожее октябрьское утро заглядывало в окно, скользя по кухне озорными солнечными лучами. Алиша стояла у плиты и насвистывала под нос какую-то старую мелодию, поглядывая на то, как подходит на сковородке очередной аккуратный кругленький блинчик. Осторожно подцепив деревянной лопаткой, блондинка ловко перебросила готовый блинчик на тарелку к его румяным собратьям и выключила плиту. В турке уже закипел кофе, и крепкий сливочный аромат теперь расходился по кухне, приятно дразня и возбуждая аппетит. Девушка поставила на стол блюдо с горячими блинчиками, достала из шкафа мед и клубничный джем, и подогрела молоко в кофе. Было воскресенье, и проснувшись пораньше, Алиша с удовольствием приготовила завтрак, чтобы разделить его с братом.
После возвращения из Сирии Филипп быстро шел на поправку. Когда речь зашла о выписке и о том, что для дальнейшего выздоровления вполне подойдёт домашний режим, Алиша предложила брату пожить у нее какое-то время. Особенного ухода Филиппу не требовалось, молодой сильный организм его хорошо справлялся с последствиями травмы, и хотя сестра не стремилась особенно навязываться ему с излишней заботой, все же ей не хотелось надолго оставлять его одного, предоставляя собственным мыслям. И Филипп согласился пожить в ее квартире, прекрасно понимая, должно быть, что в родительском доме, где его, конечно, тоже ждали, от кудахтанья матери и поучительного тона отца деваться будет просто не куда. Так что брат и сестра теперь жили вместе и, надо сказать, весьма неплохо уживались друг с другом.
Алиша сняла фартук и, бросив его на спинку стула, вышла в коридор.
- Филипп, иди завтракать, - позвала девушка, забегая в свою комнату и забирая оттуда забытую с вечера кружку. - Все уже на столе.
Она знала, что брат уже проснулся, слышала, как он возится с чем-то в комнате, и только легонько постучала в его дверь.
- Тебе кофе со сливками, или хочешь черный?

Отредактировано Alisha Anderson (15.01.2019 10:38:20)

+2

10

Его никто не может уговорить остаться в больнице дольше, чем требует минимум, о котором он и сам отлично осведомлен, а потому с готовностью берет на себя ответственность за возможное резкое ухудшение состояния, дает клятвенное обещание, что в случае возникновения любых неприятных или, не дай Боже, опасных симптомов, тут же вернется в стационар под пристальное наблюдение квалифицированного персонала. Ему кажется, что получилось уговорить врачей лишь потому, что их вера в его медицинское благоразумие перевесила страх за возникновение каких-либо проблем. Филипп просто отмахивается от чужих опасений: он знает свой организм и свои пределы лучше, чем лечебные стандарты и методички с учебниками, а потому не видит смысла и дальше находиться в словно бы давящих со всех сторон больничных стенах. Ему хочется верить, что все дело исключительно в том, что в больнице ему нравится находиться в качестве врача, но никак не пациента. Ему хочется верить, что по прибытии домой станет чуть лучше, чуть проще.

Вот только дома, в который он может вернуться, у него и нет: от арендованной ранее квартиры отказался перед отъездом в Африку, а сейчас снимать новое жилье не представляется возможности. Конечно же мама настаивает на том, что он на период реабилитации оставался у них с отцом, но Андерсон с милой улыбкой бормочет что-то о том, как сильно ему не хочется быть им обузой в свои тридцать с лишним лет, беспомощно смотря на сестру, словно в этот момент они внезапно меняются ролями, и спасителем надлежит быть уже ей. Алиша, конечно, все понимает без лишних слов, предлагая свои услуги по подработке на неполный рабочий день в качестве сиделки идущего на поправку больного.

Филипп шепчет ей: "Спасибо", когда разочарованная мама открывает дверь палаты, чтобы дать пройти отцу, несущему сумку с вещами сына. Впрочем, кто, как не родная сестра, отлично осведомлен о том, каким адом может стать возвращение в родительское гнездо, особенно когда у матери есть отличная причина изображать курицу-наседку с утроенным рвением, буквально душа заботой, а у отца — вновь завести пластинку о работе в частной клинике, где шансы напороться боком на кусок арматуры минимальны, а разнообразие социального пакета просто поражает воображение. Он не готов ни к одному, ни к другому даже в более здоровом состоянии.

Алиша — идеальный сосед по дому, особенно сейчас, когда, несмотря на стремительно улучшающееся физиологическое состояние, психологическое состояние Филиппа нельзя назвать идеальным: он то загоняет себя упражнениями из лечебной физкультуры, стараясь как можно скорее восстановиться, не обращая внимания на боль и необходимость все еще принимать обезболивающее, то лежит на кровати и смотрит на потолок, чувствуя, как темные ледяные щупальца вины и отчаяния трогают его лицо, пытаясь утопить с головой, пока последние пузырьки воздуха не лопнут на водной поверхности. Он может диагностировать у себя признаки ПТСР или синдрома выжившего, что вполне логично в той ситуации, через которую пришлось пройти, однако, продолжая с упорством любого врача, считать, что и сам в состоянии справиться со своими болезнями, не считает необходимым принять квалифицированную помощь.

Разговоры о его травме не помогут унять разверзнувшуюся черную дыру под ребрами. Обсуждение погибших коллег не даст смириться с несправедливостью судьбы, забравших их, несмотря на все то добро, что те сделали для мира, на то добро, что еще могли сделать. Воспоминания о Мэрилин не позволят воскресить ее. Филипп бросает над собой бейсбольный мячик, четко ловит его и вновь бросает: монотонные, лишенные какого-либо смысла действия помогают очистить разум, прогнать непрошеные мысли хотя бы на время.

Когда сестра возвращается домой, Андерсон старается выглядеть веселым: постоянно шутит, вспоминая разные забавные случаи из детства, рассказывает о некоторых особо приглянувшихся сердцу детишек, которых он помогал лечить в Африке, умеющих не отчаиваться вопреки всему хаосу, творящемуся вокруг. Он даже хвастается новыми пополнениями в коллекции браслетов: детям нравилось что-то оставлять ему на память о себе, а Филипп никогда не стеснялся носить на запястьях порой кособоко сплетенные символы дружбы и симпатии.

Он улыбается и смеется, все же чувствуя себя замороженным внутри, неполноценным, точно живет в ожидании чего-то более стоящего, на что действительно стоит потратить жизнь, несмотря на то, что старается наслаждаться каждой секундой, проведенной рядом с Алишей — особенно после того жесткого урока, преподанного войной.

Вот и в очередное воскресное утро сестренка балует его: готовит завтрак, и Филипп просыпается от заманчивых запахов блинчиков и кофе, доносящихся с кухни. Разминается, едва встает с кровати, стараясь как можно скорее натянуть футболку, чтобы не смотреть на все еще покрасневший, но уже практически заживший шрам. Это горькое напоминание его провала пока еще не научился принимать частью своего прошлого, частью жизненного опыта.

Когда он приходит на зов сестры, на столе уже все накрыто, и Филипп ласково чмокает разрумянившуюся от готовки щеки девушки в благодарности, которую не представляется возможным высказать словами: слишком всеобъемлющей она ощущается в его душе.

— Ты лучше всех, бесенок, — мужчина садится за стол, чувствуя, как начинают течь слюнки. — Давай со сливками. Черного кофе мне хватает на работе, — тихонько смеется он, благодарно кивая, когда принимает из ее рук кружку. Восхищенно мычит, делая глоток. — Твой кофе, как всегда, на высоте. Мне его не хватало все эти годы. Только сейчас понял, — с легкой ностальгической грустью произносит Андерсон, принимаясь за блины, несколько секунд раздумывая, с чего же стоит начать: с джема или меда. В итоге останавливается на меде.

— Знаешь, мне чертовски нравится жить с тобой. Правда, но мне, наверное, пора уже задуматься, что делать дальше. Со своей жизнью и вообще, — он облизывает ложку, чуть тяжело сглатывая появившийся в горле ком: ей однозначно не понравится то, что он скажет, но если нельзя поделиться с Алишей, то с кем тогда можно?! Повисает небольшая пауза, пока Филипп обдумывает, как лучше сформулировать свою речь. — Мне звонили из "Врачей без границ". Они набирают группу хирургов, которые нужны в Сирии. Обстановка накаляется, и рук не хватает. Я хочу согласиться. Они подождут окончания реабилитации, — выпаливает практически на одном дыхании, смотря в свою кружку, прежде чем решается посмотреть в глаза сестре. Отчего-то ее мнение кажется смертельно важным. Наверное, даже важнее его решения.

+2

11

Алиша довольно улыбнулась и поставила перед братом кружку ароматного кофе. Ей нравилась его похвала, - она почему-то с детства ориентировалась именно на брата и, учась готовить, в первую очередь старалась угодить его вкусам. Хотя, справедливости ради, угодить Филиппу было несложно: он с улыбкой принимал все старания сестры, а если и поправлял когда-то, то делал это очень деликатно и осторожно, в отличие от того же отца, привыкшего всякий раз хмурить брови и недовольно поджимать губы, или матери, чье любимое "не умеешь - не берись" до сих пор вспоминается Алишей с зубовным скрежетом. Нет, Филипп был всегда очень терпеливым и благодарным человеком, а потому стараться для него было особенно приятно. И сейчас, пользуясь тем, что брат жил у нее уже пару недель, девушка окружала его заботой, впрочем, умудряясь не превратиться в бесконечно кудахтающуюю мамашу-наседку.
А ещё Алиша была совершенно искренне счастлива наблюдать, как ее брат мало-помалу всё-таки приходит в себя после пережитого ужаса. Физически он быстро оправлялся от раны - молодой организам стремился к восстановлению,  тем более при помощи лекарств и упражнений,  да и пренебрегать рекомендациями врачей было не в характере Филиппа. Конечно, последствия травмы отразились на нем не только в виде шрама на боку, львиную долю переживаний сестры, да и лечащего врача тоже, вызывало его психологическое состояние: Филипп пережил сильнейший стресс, и его последствия, к сожалению, ещё очень надолго останутся с мужчиной его незримыми спутниками. И все же он приходил в себя, как бы принимая этот мир заново, в том виде, каким он стал теперь. И даже если этот мир нравился ему сейчас гораздо меньше, чем прежде, Филипп, похоже, не оставлял попыток снова найти в нем свое место.
Алиша сделала глоток из своей кружки и, глядя на то, как брат почти с детским удовольствием поливает блинчики ароматным тягучим медом, не удержалась от лучезарной улыбки. Какой малости иногда бывает достаточно, чтобы порадовать человека. Кстати Филипп за время реабилитации совсем не набрал вес, хотя, конечно, физическая активность его была существенно ограничина, и это тоже наводило на мысли о том, что организм все ещё находится под влиянием сильнейшего стресса.
Девушка тоже взяла блинчик и, недолго думая, положила на него ложку джема. А потом посмотрела внимательнее на пузатую баночку, красиво перевязанную тонкой бечёвкой, и положила ещё.
- Я так рада, что ты остался жить у меня, а не поехал к родителям, - она доверительно посмотрела на брата. - Мама бы точно не стала готовить тебе блины, две недели подряд ел бы эту ее отвратительную сопливую манку. Помнишь, как она заставляла меня ее есть? Фу, я до сих пор помню, как она отвратительно стекала с ложки, - Алиша скривилась, вспоминая так любимую матерью кашу, и, дабы искоренить неприятные воспоминания, взяла, на всякий случай, ещё ложку джема. - Тебе совсем не обязательно торопиться с отъездом, если, конечно, ты не присмотрел себе квартиру поближе к больнице. Я ведь правильно поняла, что доктор Коллинз берет тебя в отделение?
Она снова сделала глоток кофе, глядя на брата. Что-то в его лице было такое, от чего Алишер становилось как будто не по себе - не то сомнение, не то опасение... А ещё виноватый взгляд, который за всю свою жизнь Филипп так и не научился скрывать: по нему всегда было видно, что он виноват, или чувствует себя виноватым. Блондинка прищурилась, глядя ему в глаза и как будто бы понимая, что сейчас он признается ей в чем-то, что ей совсем не понравится.
Мужчина заговорил, и Алиша почувствовала, как пробежался по коже колкий холодок, въедаясь в каждую клеточку, в каждую мысль. Она отставила тарелку в сторону и, облокотившись на спинку стула, помолчала с минуту, глядя куда-то в сторону окна, где в лучах осеннего солнца, кружился, падая с дерева, крупный красно-оранжевый лист. Что ж, похоже, у Филиппа были свои взгляды на то, как следует распорядиться своей чудом сохранённой жизнью. Стараясь не слишком явно выдавать раздражение, Алиша выдохнула и посмотрела на брата.
- М, они подождут, да? Молодцы какие, как любезно с их стороны. Действительно, что может быть логичнее, чем предложить человеку, чудом выжившему в разнесенном ко всем чертям госпитале, вернуться в такой же госпиталь, чтобы рискнуть пережить это ещё раз. Роскошный план, - она поднялась со стула, чувствуя, как эмоции берут верх, и, пройдясь по кухне, остановилась у окна и присела на подоконник. - Рук не хватает... Но тебе-то щедрые боги дали целых две, можно рискнуть, да? - она всплеснула руками. - Филипп, ты серьезно? После всего, что ты пережил?!

0


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Unbroken ‡флеш