http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/51687.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: август 2019 года.

Температура от +22°C до +30°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » глубокое погружение ‡FF


глубокое погружение ‡FF

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

[float=left]https://i.imgur.com/5xT010h.gif
[/float]
NY
Manhattan
осень, 2020

Danny Brooks
&
Eric Daniels

[float=right]https://i.imgur.com/FX2Dazl.gif[/float]
Можно почти научиться жить с пустотой внутри, больше не надеясь обрести потерянное. Но однажды оно встанет перед глазами и что-то кольнет душу, казавшуюся давно мертвой: страх? страсть? любовь или ненависть?
Какова будет цена прощения  и есть ли шанс начать все сначала?

Отредактировано Danny Brooks (09.03.2019 16:21:16)

+1

2

Тренер Мьюз, устроившись на стуле недалеко от кромки бассейна внимательно следил за трамплином, на котором готовился к прыжку спортсмен: вот он становится на краю, отталкивается, взмывает вверх. Вот тело в полете складывается пополам, делает пол оборота в воздухе, перегруппировывается, подтянув колени к груди, делает еще три оборота в воздухе и, раскрывшись, входит в воду почти без брызг, но это в идеале. На деле же спортсмена ведет еще при прыжке: он отклоняется от вертикали, недокручивает оборот и практически падает в воду. Удар мог бы быть сильным, не включи Мьюз так называемую "воздушную подушку". Бассейн вскипает пузырями, принимая в себя прыгуна. А еще через минуту спортсмен выныривает и с трудом выбирается на борт. Он, явно, недоволен собой, кривит рот и смотрит куда-то в пол, занавесившись мокрой челкой. Шлепает по полу в направлении лестницы и яростно вытирается полотенцем. Взгляд тренера на миг останавливается на культе правой руки, которая тоже участвует в обтирании, и он, вздохнув, встает со своего стула.
- Брукс, - спортсмен словно не слышит его, продолжая стирать с кожи влагу, готовясь к следующему заходу.
Эта упрямство, граничащая с ослиной упертостью, очень нравилась тренеру. Кто бы мог подумать, что в тощем подростке, которого привел к нему Мэттью Ривер, могут таиться подобные качества. Он и на ногах-то едва стоял, а выглядел и вовсе, словно его морили голодом. И такая безысходная пустота в глазах - что мороз по коже продрал, когда мальчишка поднял на него  выцветший, водянистый, совершенно больной взгляд. Тайрон Мьюз и не думал, что может когда-нибудь увидеть нечто подобное, и от этого ему стало страшно.
Сейчас от того жуткого паренька осталось одно воспоминание: мясо на кости наросло, в теле прибавилось силы и гибкости, которая со временем, если Брукс не бросит спорт, вполне может перерасти в настоящую мощь, но столь далеко никто и не загадывал.Он намного раздался в плечах и в груди, но все равно был мельче других подопечных Мьюза. Зато ему было не занимать скорости.  На дорожке Брукс умудрялся тягаться с ребятами с полным комплектом конечностей, показывал почти олимпийское время, он уже выиграл несколько крупных соревнований штата в своей категории и теперь готовился к национальным, после которых, он вполне может побороться за место в паралимпийской сборной. Задатки у парня хорошие, выкладывается на все двести, но этого всего могло бы и не быть, если бы однажды он не взял себя в руки, прекратив жизнь безвольного овоща.
В тот день Мьюз крепко наорал на него, устав возиться с безнадежным случаем. В то время как ему приходилось не только тренировать команду по плаванью, но еще и отрабатывать деньги за мало понятную ему реабилитацию Брукса. Он устал, голова была забита предстоящими соревнованиями, в семье наступила черная полоса, а тут еще он - будто где-то в другой вселенной прибывает, до которой не достучаться. Вот и накинулся на него, выплеснул все накопившееся, тряхнул пацана пару раз, добавив, чтобы не смел тратить его время и средства родителей на то, что ему с высокой башни не упало, а когда закончил, Брукс моргнул пару раз и впервые за три недели спросил, а страшно ли прыгать с вышки. Что в тот момент творилось в его голове - загадка.

- Брукс, - снова повторил тренер, подходя к спортсмену и похлопывая его по плечу, - Хватит на сегодня. Иди в душ.
- Нет, я могу еще.
Упрямец поставил ногу на первую ступеньку и собрался было подниматься,  но Мьюз рявкнул:
- Нет, не можешь! - от такого окрика, Дэнни едва не подпрыгнул. Он развернулся, негодующе глядя на тренера. - Сколько ты сегодня на дорожке отмотал?
Дэнни молчал, только сильнее поджимал губы и с остервенением  хватался за перила, скрывая дрожь в руке.
- А еще запорол последние три прыжка. Подряд. Да ты на ногах еле держишься.
- Но...
- Все, я сказал. Тебе надо думать о предстоящих соревнованиях, о той дисциплине, в которой ты действительно можешь победить, а не размениваться на прыжки. А теперь марш в душ и не зли меня. Я устал не меньше твоего.
Пришлось послушаться.  Брукс вздохнул, поднял с пола полотенце и зашагал к раздевалкам. Он злился на тренера и на себя. На Мьюза за то, что тот не понимает, насколько нужны самому Дэнни эти изматывающие тренировки, а на себя... за то, что все еще не достаточно хорош.
Через час он вышел из спортивного центра с сумкой на плече. Огляделся, прикидывая, не заскочить ли по пути в какое-нибудь кафе, чтобы перекусить и даже наметил маршрут, собираясь сразу из ворот центра свернуть налево, но с парковки до него донесся сигнал клаксона и знакомый голос.
- Мистер Чемпион, вас подвезти? - сияющий Мэттью высунулся из окна старенького Форда, замахал ему рукой, подзывая к себе.
Что ж, то же неплохо. По крайней мере не надо будет окунаться в вечернюю толчею общественного транспорта - Мэтт доставит прямо до порога и составит компанию. Друг из него оказался лучший, чем из Дэнни любовник, а после всего произошедшего Мэттью Ривер продолжал его опекать.
Дэнни без возражения сел в машину, пристегнулся и, с минуту подумав о чем-то, попросил:
- Дай мне сигарету, пожалуйста.
- Тебе же нельзя? Спортивный режим и все такое. Для дыхалки, опять же, вредно. А если еще и Мьюз засечет.... Ты знаешь, мне моя голова все еще дорога.
- Ну, так ты отъедь с парковки, раз так его боишься. И кончай уже занудствовать...
Брукс распахнул бардачок и запустил в его нутро руку, выуживая из разного старого хлама мятую пачку ментоловых сигарет. Вытряхнув одну, он сунул ее фильтром в рот и прикурил от простенькой газовой зажигалки. Мэттью неодобрительно фыркну:
- Дыми в окно.
И Дэнни отвернулся, выставив руку протез, с зажатой в нем сигаретой в приоткрытое окошко.
Едва они тронулись, в салоне заиграло радио, из которого сначала бодрый голос ведущего зачитывал последние новости, а потом заиграла  ритмичная композиция с совершенно дурацкими словами. Дэнни потянулся к магнитоле и переключил ее на проигрыватель. У Мэтта на флешке водилась музыка получше, и никакой Ники Минаж.
Вместо нее заиграли Bon Jovi, и Дэнни весь проигрыш отстукивавший ритм на колене пальцами тихонько начал подпевать. Мэттью косился на него изредка, не переставая смотреть на дорогу. Когда дело дошло до припева, подпевали уже оба парня.
- Может, заедем куда-нибудь перекусить? - предложил Мэттью, когда песня закончилась и ее сменила другая.
Дэнни согласно кивнул и устало улыбнулся другу. Он уже успел затушить сигарету, к которой прикладывался раза три всего. Есть теперь хотелось еще сильнее.

Они засели в знакомой недорогой кафешке, теплой, шумной, полной молодежи. Дэнни едва вытерпел, когда принесут заказ, и сразу же накинулся на еду. Некоторое время ели в полном молчании - только стук вилок по тарелкам и сосредоточенная работа челюстями, но когда первый голод все же утолили, Мэтт сунул руку за пазуху и положил перед Дэнни узкий, глянцевый флайер.
- Это что? - Брукс взял бумажку и вчитался.
- Выставка современной живописи, в эту пятницу. Подумал, что ты захочешь сходить.
Дэнни с сомнением покрутил в руках яркую листовку и положил ее рядом с тарелкой.
- Это свидание? - он прищурился на друга.
- Как можно! За кого ты меня принимаешь? - деланно возмутился Мэттю и смешливо фыркнул, запивая очередной кусок содовой. - Это очередная моя дерзкая попытка затащить тебя в койку. Как думаешь, у меня есть шансы?
- И не мечтай! - расфыркался Дэнни.
Оба знали, что Мэттью не станет никого никуда тащить, а Дэнни не воспринял его слова всерьез.  Это были обычные подколки и подначки, безобидные, ничего не значащие слова. Тем не менее, Дэнни был благодарен Мэтту Риверу за то, что он не бросил его в сложный период жизни. Без активного участия нового друга Дэнни, наверное, сейчас был бы в гораздо более плачевном состоянии, о причинах которого он старался вспоминать как можно реже.
- Хорошо, я подумаю.
- Обещаю пораньше отбить тебя у Мьюза. Отдыхать ведь тоже надо, а не только пахать, как трехжильный.
- Так соревнования скоро, - поспешил напомнить Брукс.
- И пофиг. И так света белого не видишь. Учеба, тренировки. На тусовки не ходишь, в кино тебя тоже не затащишь...
- Не правда, Перл периодически таскает меня на "Комик кон", - набычился Брукс и, сцапав флаер, не слишком бережно сунул его в карман своей куртки.
- Что бы ты без нее делал... - только и хмыкнул Ривер.
- Жил бы спокойно, не зная, что такое косплей, кавай и яой. Я уже с содроганием жду очередной ее косплейерской сходки. Она хочет, чтобы я вырядился в какого-то Крокодила. Говорит и крюк от костюма Капитан Хука пригодится.
Мэттю только заржал.
Он был с ребятами на первом фестивале Дэнни и по достоинству оценил парочку Джез Хук и Венди Дарлинг. Брукс смотрелся в этом образе великолепно. Он еще долго потом отбивался от подружек сестры, восторженно облепивших его, так что Мэтту пришлось импровизировать. Правда, за эту импровизацию Дэнни потом долго дулся на него,  а их тандем приобрел собственную фан-базу.
- Не ворчи, - добродушно скалился Мэттью. - Ей всего четырнадцать...
- Пока только тринадцать. Четырнадцать будет через неделю.
- Зануда. Пусть тринадцать. Все равно. Просто это естественно, что голова у девочки забита всякими глупостями, понимаешь? А ты же ведешь себя как старый дед.
- Я, может, и чувствую себя соответственно.
- Хорошо, дедуля, но над выставкой подумай все же.

Домой он вернулся уже ближе к десяти часам вечера.
Прощаясь у машины, Дэнни предложил зайти, но Мэттью открестился тем, что он, судя по всему, не нравится старшему Бруксу. "Зато Перл от тебя без ума," - поддел он друга, посмеиваясь над тем, как тот тревожно поглядывает на окна второго этажа - не появится ли вышеозначенная особа, иначе слинять будет уже проблемой.
Семейство давно поужинало и разбрелось по своим делам: мама смотрела сериал по телевизору, отец в кресле читал книгу. Перл, наверняка, закрылась у себя в комнате, сидит в наушниках и чатится с подружками, будто за день не наговорились. Или, что хуже, шипперит братца и Мэтта, а потом сливает фанфики собственного сочинения в сеть. С последним, оказалось бороться просто невозможно. В лице своей сестры Дэнни приобрел самого большого своего фаната и самую надоедливую занозу на своей памяти. Поздоровавшись с родителями, сообщив, что не голоден, он поднялся к себе в комнату. Бросив тренировочную сумку на под и скинув одежду, Дэнни не зажигая свет рухнул на кровать. Он несколько минут лежал неподвижно, а потом все же включил ночник на прикроватной тумбе. Отстегнул от руки протез, он вспомнил о буклете и решил все таки посмотреть на него повнимательнее.
Мэттью был прав, Дэнни давно никуда не выбирался, ограничивая круг интересов учебой, бассейном и редкими вылазками с сестрой. Он забросил фотографию, покончил с живописью и по сжигал все рисунки, и уже довольно давно не испытывал вдохновения. С тех пор, как Эрик трусливо сбежал - именно сбежал, не потрудившись даже объясниться с Бруксом, -  мир в глазах Дэнни поблек, а искусство потеряло свое привлекательность и ценность, отправившись на свалку с клеймом "ложь". И тем не менее, он до сих пор задумавшись, черкал карандашом на бумаге. Чаще всего, неосознанно получался до боли знакомый портрет, черты которого выходили из-под руки на автомате. Дэнни тогда злился и комкал несчастный лист, отправляя его в мусорную корзину. Он старался не вспоминать о неудавшейся любви, но давящая пустота в груди не оставляла его даже тогда, когда казалось бы все уже наладилось и Дэнни вернулся к прежней жизни. Он не знал, что бы сделал, если бы встретил Эрика Дэниелса снова, наверное, обрадовался бы, что тот жив и здоров, а может и высказал бы все, что о нем думает. Его чувства метались, как взбесившийся счетчик, но так или иначе, Брукс приходил к мысли о том, что очень боится увидеть его снова и потерять тот хрупкий покой, что установились в его душе.
Он всмотрелся в листовку, пробежал глазами по названию, перевернул, став зачитывать список участников, фамилии которых ни о чем ему не говорили, пока не дошел до той самой, от которой сердце замерло на миг,  потом заныло, как ноет застарелая рана. Наверное, стоит отказаться, уговорить Мэттью забить на выставку и пойти в кино. Что там сейчас показывают? Выбрать очередной блокбастер, хорошо заходящий с поп-корном и колой. А с другой стороны... Каков шанс, что Эрик лично явится на эту выставку? Хоть бы даже ее открытие будет в ближайшую пятницу?  Правильно, шанс ничтожно мал. В конце-концов даже его близкий друг, директор школы искусств, где проходил курсы Дэнни когда-то, ничего не мог сказать о местоположении блудного Дэниелса.  Ничего ведь страшного не случится, если они пойдут посмотреть на картины. Хотя бы так у Дэнни снова сможет прикоснуться к нему. На короткий миг. Это все, что ему нужно.
Забравшись под одеяло, юноша быстро набрал Мэттю смс: "Покупай билеты. Мы пойдем."

Отредактировано Danny Brooks (10.03.2019 06:29:02)

+1

3

два года назад.

- "Искренне твой друг, Э.Д"... - кривляясь процитировал Джонатан последние слова из сообщения Дэниелса. Одноразовый стаканчик из-под кофе в его руке быстро превратился в мокрую картонку. Он нервно комкал её, наверняка представляя себе шею Эрика, которую руки так и чесались придушить. Художник напротив, выглядел безучастно и крайне подавленно. Его нисколько не трогала взрывная эмоциональная волна исходящая от друга, который не дал Дэниелсу шанса исчезнуть бесследно. Ривз выследил Эрика уже в аэропорту, когда мужчина стоял в очереди за резервным билетом в один конец. Пришлось немного пошуметь и нарваться на предупреждение со стороны охраны центрального аэропорта Нью-Йорка, но отпускать Дэниелса вот так просто, Джон себе не позволил бы.
- Я не жду от тебя никаких подробностей и не собираюсь обвинять в чем-то, что меня не касается... Вот только Эрик, разве стоит он того, чтобы ты перечеркнул все перспективы, которые тебе открылись? Совсем немного учебной практики и тебе присвоили бы профессорский чин. Ты заслуживаешь всех этих регалий! Ты же гений! Жертвовать своей гениальностью ради какого-то мальчишки... Даже если ты, - Джон резко обхватил рукой плечи Дэниелса и аккуратно проговаривая каждое слово сквозь зубы, бегло отслеживал взглядом обстановку в зале ожидания. - поимел его задницу, это не какая-то серьезная проблема. Ему никто не поверит, даже если о вашей связи заговорят. Сколько глупых малолеток стремились в койку знаменитостей? А он лишь один из этих...
- Достаточно! Еще одно слово и мы больше не друзья, Джонатан! Он не "один из"! Он единственный в своем роде! Рядом с ним, я осознал одну вещь - жестокость Майкла не была таковой. Он просто не хотел, чтобы я страдал от любви к нему и тратил свое время на чувства, в то время, как мой талант затмевал славу учителя. Он поступил благоразумно, отпуская меня и заставив себя ненавидеть. Вот теперь я готов даже в лицо ему сказать: "Я тебя прощаю, Майкл. Из нас двоих - именно ты был тем, кто любил в сто крат сильнее".
- Стоп! - Джон резко выставил руку вперед и нервно почесав затылок, призадумался. Как человеку далеко не глупому, ему быстро пришла в голову мысль, которую его друг попросту не решался озвучить даже себе самому. Поэтому, возможность раскрыть Эрику глаза, доставила ему практически садистское удовольствие. Ривз обреченно вздохнул и выдавил из себя сочувственную улыбку, после чего элегично заключил:
- Ты влюбился.
- Я... Что? - заикаясь переспросил Эрик.
- Ты любишь это юное дарование. И поступаешь подсознательно так же, как поступил с тобой твой бывший. Странно, как ты можешь глубоко рассуждать, доходя до сути вещей и при этом не замечать, как внутри тебя ширится бездонная пропасть.
- Какая еще пропасть?! - запредельно эмоционально выпалил художник, забываясь, что вокруг него слишком много свидетелей, которым пусть и нет дела до чужих проблем, но они также не в состоянии стать на время глухими и слепыми. Какая-то дама с малолетним ребенком сделала приятелям замечание, чтобы они не нарушали общественный порядок своими криками. На Эрика её слова не подействовали, так как ему в тот же миг стало не по себе и он камнем упал на диван. Под гул взлетающего с взлетной полосы самолета, Дэниелс что было мочи крикнул: FUKC! Дама быстро заткнув уши ребенку, взяла впопыхах ручную кладь и удалилась в другой угол зала ожидания. Мистер Ривз иронично посмеивался.
- Это любовь, друг. Самая настоящая и беспощадная. Тебя охмурил малолетний мальчишка. Кто бы мог подумать...
Джонатан сел рядом и по-братски обнял лучшего друга, который не моргая смотрел себе под ноги. Было крайне тяжело признать, что Ривз прав от начала и до самого конца. И как бы Эрик не силился запереть в себе убийственно пожирающие каждую эмоцию и импульс - чувства, ему не хватало на это силы воли. Он понял, что безвозвратно пленен и одержим, и вся их история с Дэнни, подобна наркотической зависимости - со всеми её темными сторонами, с шаблонными запретами и фатальным концом.
- Я только об одном тебя попрошу - не говори ему, куда я уехал...
- Будто бы я знаю - куда. - обижено ответил Джон, всем своим видом показывая, насколько горькую пилюлю подсунул ему лучший друг на пробу. Время их короткой встречи подходило к концу, уже объявили о посадке на рейс Дэниелса. Обмениваясь последними объятиями и на прощание взмахнув едва ли не предательски дрожащей ладонью, Эрик прошептал одними губами:
- Куда-нибудь туда, где солнце садится в то время, как на Манхеттене только встречают рассвет.
Эрик всегда появлялся и исчезал в самой эксцентричной манере. Уходил по-английски - не прощаясь. Объявлял о своем возвращении ставя перед фактом: бесцеремонно, спонтанно и феерично. О таких людях за глаза говорят: "Король драмы". И попадают прямо в цель! Но даже сейчас, ему не хватило попросту минимально затраченной силы духа на то, чтобы сломать собственный стереотип прощания. Он не сказал Джонатану "прощай", заведомо не зная, вернется ли в Америку через год или вообще. Он оставил другу скромное "до скорого", а человеку, который заслуживал от него самого честного "прощай" - Дэниелс не оставил ничего, кроме разбитого сердца.

декабрь 2018, Хуахин, Таиланд.

Весьма странно было отмечать Рождество находясь не просто вдали от родных мест, а прибывая совершенно на ином континенте. Окруженный экзотическими представителями местной цивилизации и внушительным количеством спиртных напитков на основе каких-то трудно произносимых растений, Эрик испытывал на себе состояние, которое врачи склонны обзывать алкогольным делирием. Не первый раз упиваясь до галлюцинаций, художник умудрялся в таком состоянии активно писать новые картины, после чего подвергал их жестоким нападкам собственной критики. Как и раньше, Дэниелс писал исключительно с натуры. В любом молодом человеке ему мерещился упрекаемый и плачущий образ Дэнни. Не счесть, сколько раз Эрик нарисовал одно и тоже выражение, один и тот же взгляд, одну и ту же эмоцию. Сквозь чужие черты, которые напоминали облупленную скорлупу, будто бы перерождаясь раз за разом, художнику являлся до боли в левом подреберье мальчишка.
- Ну что ты смотришь на меня?! Мать твою, я тебя спрашиваю! Сколько ты еще будешь на меня так смотреть?! - кричал мужчина на парня проститута, который и двух слов не понимал по-английски. Зато услуги оказывал исключительно за баксы, практически через драку отвоевав сегодня себе место рядом с шальным иностранцем, который неустанно разбрасывался деньгами в их курортном городке в самой гуще Таиланда. Все кто побывали в его койке, пустили слух, что иностранец не в себе. Но так как платил Эрик щедро и был далеко не дурен собой, жадные к деньгам тайцы бездумно шли на поводу собственной алчности. Да и кто, как не тайцы, значатся номером один по части оказания сексуальных услуг? Проституция в Таиланде процветала, как и ЛГБТ-культура. Эрику не составляло труда найти себе сопровождение на ночь - своеобразного пастыря, который выслушав все его нарекания на судьбу, хотя бы на миг поможет забыться и уйти от проблем, что свинцовыми тучами сгустились над головой художника со дня его отъезда с Манхеттена. О нет! Его тело не прекращало реагировать на соблазны, и как любой здоровый молодой мужчина, он пользовался возможностью оставить свой отпечаток на чужой коже. Он не впал в безумие до самого конца, предпочитая аскетичный образ жизни тому, который вел до встречи с Дэнни Бруксом. Эрик не изменял себе, глубоко в душе панически боясь одиночества. Будучи истинно одиноким, имея в душе глубокую пустоту, мастер не будет достоин называться таковым. Его рука будет неподъемной, мысли поверхностны и в глазах никакого творческого задора. Позволь Эрик себе подобное, от его имени не осталось бы и следа. Как бы сильны не были его чувства, пока ничто не способно превзойти его любовь к искусству. Впрочем, в моменты едва уловимого просветления в сознании, его начали одолевать сомнения.
Сколько еще времени должно пройти, чтобы я перестал хвататься за ночные кошмары, в которых вижу его дрожащие ресницы и в томной муке раскрытые губы? Сколько мне нужно написать его портретов, чтобы его глаза перестали быть настолько живыми? Как убить в себе чувство, которое не дает мне покоя ни на секунду? Как разучиться любить его столь же скоропостижно, как полюбил, едва разглядев в нем что-то особенное...
В какой-то момент, Эрик просто смирился, что его любовь к Дэнни - это горький дар. Это бремя, которое мужчина отныне и навсегда обязан был нести в своем сердце. И никакое время не стало ему спасением. Все это вранье, что время лечит. Оно подкрепляет растущее в душе безумие, но никак не исцеляет от чувств. От них нет лекарства. Чувства по сути и есть целебное снадобье, которое порой превращается в самый безжалостный яд.

июнь 2019, Бангкок, Таиланд.

В вечернее время узкие улочки столицы становились похожими на стремительные горные реки. Независимо от времени года, улицы всегда наводняло множество туристов и обычных жителей города, которые стекались в центр со всех спальных и более глухих районов. Влекомые яркими огнями и громкой музыкой, атмосферой вечного праздника и ощущением бьющей ключом бесконечности бытия - люди заполняли каждый из доступных уголков центра Бангкока. Начиная с торговых центров и заканчивая дешевыми забегаловками, каждый мог найти себе место для удобного и интересного времяпровождения. Удивительное смешение рас на одном квадратном метре поражало воображение. Говорящие на разных языках люди, создавали чудную какофонию из интонаций и эмоционального восприятия. Отлавливая из толпы какого-то китайца, и прося с ним фото, после чего выгружая его в свой инстаграм с подписью: "я и местный житель" - несведущему голландцу даже не придет на ум, что азиаты ошибочно кажутся всем европейцам на одно лицо. Но никто здесь не будет обижен, так как ощущение беззаботности и витающего в воздухе "мира во всем мире", хватит, чтобы свести на нет любые недоразумения. Здесь человек с любым цветом кожи и разрезом глаз - уважаемый гость. Это место чем-то напоминает заброшенный рай, в его самых фривольных интерпретациях с отголосками прошлого и смешением разных культур. Немного граничащая с аморальностью вседозволенность, завуалирована и защищена таким образом, что сложно подкопаться. Впрочем, стоит ли? Когда овцы целы, а волки сыты, тебе будет плевать на мораль и такое громоздкое слово, как "правильно".
Выбирая страну для своеобразного побега из реальности, Эрик до конца не осознавал насколько удачно он попал в цель. Первое время ему было крайне тяжело совладать с эмоциями и сделать так, чтобы его душевная крепость не рухнула, оставив после себя даже намека на какой-либо ранее заложенный фундамент. Все чем он жил - это алкоголь, легкие наркотики и мальчики без комплексов. Его творчество было ограниченным и откровенно говоря - безумным. Часть картин не вынесли издевок мастера и были сожжены, после чего прах их символично развеяли над океаном. Что-то осталось. Крохотные отголоски не так давно усопшего прошлого. По сей день скорбя, Эрик терзается кошмарами наяву. Он видит перед собой картины - одну за другой устанавливающие на красивые треноги, а часть развешенные на белоснежных стенах. С каждой, на художника обращен взгляд, а в нем отражение. Его собственное постыдное отражение. Крохотные очертания страсти и обожания, расплывающиеся на фоне расширенного бездонного зрачка в голубой окантовке. На всех картинах запечатлен крик и сладострастное содрогание. Память отдала на суд чужих глаз самые драгоценные минуты. В бессмертно отображенном образе рождалась и умирала самая чистая любовь. 
- Я удивлен. После стольких уговоров и отказов наотрез, мастер, вы все же решили согласиться на выставку. - белоснежная рука с длинными пальцами украшенными стильными кольцами пробралась за ворот рубашки мужчины, а налитые оттенком розового шампанского губы, бесстыдно прижались к его уху. Эрик равнодушно убрал руку молодого человека прочь от себя, заставив его немного отшатнуться в сторону. Но парень нисколько не обиделся. Отнюдь, холодная непреклонность Дэниелса лишь подогревала в нем неприкрытый интерес.
- Найс, не веди себя так, будто бы мы находимся не в галерее, а в мастерской.
- Ты прав. Меня немного занесло. Просто я счастлив! Твои работы настоящий шедевр. Несправедливо оставлять их без внимания. Уверен, каждый из посетителей тут же влюбится в эти картины...
Поэтому я не хочу, чтобы кто-то видел ЕГО на этих картинах. Я не могу позволить кому-то видеть ЕГО таким. Я не могу позволить кому-то любить ЕГО. Но я не вправе скрывать ЕГО от всего мира, как бы этого не хотел. Возможно, только так я смогу немного поостыть, разделив свои чувства с другими людьми.
- Никто не способен любить его так, как люблю я.
Эрик стал напротив самой бесценной картины в коллекции, которую назвал "Рождение и смерть одной любви", и прикоснулся к шероховатой поверхности холста. Это была та самая картина, тот первый масляный экземпляр, который художник создал оставшись с Дэнни один на один. Дэниелс не смог уничтожить картину находясь в Нью-Йорке, так же рука его не поднялась и здесь. В этой картине была совершенно иная сторона интимности - обезоруживающая невинность. В этот образ Эрик и влюбился.
- Кхм! Мастер, не говори так - я ревную между прочим. Разве этот мальчишка красивее меня? Или я недостаточно хорош для такого как ты? Я же с первого взгляда...- пришлось резко прекратить треп парня по имени Найс, впечатав его в стену и накрыв отчаянно негодующие губы поцелуем. Он тут же растаял в объятиях обожаемого объекта, о котором бредил не один год. Будучи наследником семейного бизнеса, который насчитывал около десятка крупных галерей в Таиланде, Корее, Филиппинах и Китае - Тханом Наронг, он же Найс, был преданным поклонником творчества Эрика Дэниелса. Их встреча была словно божьим даром свыше - так её окрестил в своем сердце очаровательный азиат. Он прекрасно разбирался в живописи, пусть и не обладал талантом писать картины. В творчестве Дэниелса, ему больше всего импонировала чувственная детализация в движениях - начиная со взмаха ресниц и заканчивая дрожью на коже. Он впервые увидел живое воплощение своего идола в гей-баре, где мужчина уснул за барной стойкой будучи очень пьяным. Не самый романтичный вариант знакомства, но все же! С той самой ночи, Найс больше не оставлял Эрика в компании алкоголя и легкодоступных мальчиков.
«Если тебе нужен секс - я в твоем распоряжении. Если тебе нужен собеседник - я готов поддержать любой разговор или молча выслушать тебя. Взамен, я попрошу лишь об одном - быть первым, кто увидит твои новые работы»

сентябрь, 2020, Нью-Йорк, США.

Я не должен быть здесь.
Он обманывал себя. Этот город был единственным местом на всем земном шаре, где ему следовало находиться. Этот город был его по праву, как и тысяч других людей рожденных в NY. Особый дух витал в каждом его уголке и заставлял взгляд радоваться, несмотря на всю серость и монолитность зданий, которые жадно тянулись к небу, словно желая отобрать у солнца и звезд их яркий блеск. Он никогда не страдал от ощущения моральной давки большого города, где уровень стресса куда выше положительных аспектов. Его вдохновляли люди непохожие на тех, которых он встречал в разных уголках Европы или Азии. Несмотря на жесткий урбанизм и безумное перенаселение, Нью-Йорк радует самими добросердечными улыбками его жителей. Здесь он вдохновлялся, здесь ему было легко создавать что-то непохожее, что-то истинно живое. Два года подряд, он видел прекрасные панорамные виды Манхеттена, Бруклина, Квинса, Стейтен-Айленда и Бронкса лишь в самых тревожных, но вместе с тем сладких снах. Сквозь высеченные на подкорке воспоминания и тайные невысказанные желания, любимый город взывал к сердцу художника. Но только ли сам город был тем ведомым чудом, которое влекло Эрика Дэниелса назад, в родные земли?
- Через несколько минут ваш выход, Мастер, - Найс аккуратно поправил бабочку на шее художника и расправил ворот его рубашки. - я буду рядом.
- Спасибо.
Эрик отставил бокал с шампанским, которое ему подсунули в виде допинга перед выходом на публику, и тяжело выдохнул. Всюду следующий за ним по пятам Найс, которого художник нанял в качестве менеджера, не мог скрыть собственное волнение, так как ему было крайне важно сделать ради Эрика все возможное, чтобы его обожаемый идол наконец расстался с унынием. Именно Найс настоял на возвращении Дэниелса в Америку. Он организовал выставку картин, с которой за последний год они объездили практически всю Азию и самые именитые города Европы. Эрик упирался в отношении выставки и был категорически против показа коллекции "Рождение и смерть одной любви". Он не видел в ней смысла, так как не одну из картин не позволял выставить на продажу. Все картины с образом Дэнни выставлялись исключительно в ознакомительном порядке, дабы искусство видимое Дэниелсом сквозь призму грусти и душевного потрясения, жило не в домах, а в сердцах его зрителей.
- Ну все, пора. Тебя уже приветствуют.
Найс весело подтолкнул мужчину из комнаты отдыха в главный зал галереи, которая была всюду увешена и обставлена картинами Дэниелса, написанными им за два года отсутствия художника в Америке. Эта выставка была своеобразным вызовом самому себе. Словно Эрик взял себя на слабо или поспорил с самим Дьяволом. Ему было откровенно говоря страшно, о чем знать не знал Найс и любой другой человек, который располагал дружескими связями с Дэниелсом. Среди приглашенных гостей и простых зрителей, была семейная чета Ривзов, с которыми Эрик увиделся за день до выставки. Джон ужаснулся, когда увидел лучшего друга на пороге собственного дома. Это не был тот Эрик, которого он два года назад обнимал на прощание в аэропорту. Это был его пустотелый и словно лишенный смысла жизни двойник. По спине Джонатана не прекращали бегать мурашки, когда Дэниелс фальшиво улыбался, разыгрывая радость на своем поддернутом легким оттенком старости лице. Даже сейчас Эрик улыбался настолько неестественно, что хотелось подойти и сорвать с него неудачную маску лицемерия, которая ему не шла от слова совсем.
- Благодарю всех гостей, за то что почтили своим присутствием выставку моих работ. Мне искренне важен каждый, кому так или иначе близка тема высокого искусства в живописи. Надеюсь вам будет интересно и вы непременно получите настоящее эстетическое удовольствие от той гармонии красок и чувственности образов, которые я старался передать в каждой из своих работ. Возможно мое двухгодичное отсутствие пошатнуло вашу веру в ту истину, которой богаты написанные мною картины. Я заранее прошу прощения. Но надеюсь на реабилитацию, исходя из итога сегодняшней выставки. Её тема - это... - Эрик взглядом прошелся по головам гостей и вдруг остановился на молодом человеке, который стоял к нему полу боком, а за ним, в золотой раме красовалась "та самая картина", которая словно в один миг ожила, а мальчик на ней запечатленный, сошел с постели нарисованной самым прекрасным маслом.
Дэнни...
Найс нарушил данное Эрику обещание, против его воли разместив самую популярную из всех картин коллекции "Рождение и смерть одной любви".
- Мастер, публика во внимании, продолжайте, - шепотом проговорил Найс, робко дернув художника за рукав пиджака. Эрика всего трясло. И злость на Найса была последней из причин этой тряски. Его самый жуткий кошмар ожил и удостоил мужчину своим едва ли не великодушным присутствием. Говорят у страха глаза велики. Зрачки Эрика чуть ли не всю площадь глазного яблока заняли, потемнев и потускнев. Он резко двинулся в сторону выхода, на ходу бросив ошарашенному тайцу:
- Продолжай без меня.
Растолкав не менее шокированную публику, художник вновь удалился в своей самой типичной эксцентричной манере, прикрывая глаза ладонями, будто бы большой артист бросающийся в бегство от назойливых папараци. А на деле, он не хотел видеть Дэниела, хоть на долю секунды возвращаясь в их общее на двоих прошлое. Ему нужен был воздух и ему нужен был темный угол, где ни одна душа не разглядит в его лице отчаянное желание броситься под колеса первому встречному авто.

Отредактировано Eric Daniels (01.05.2019 12:40:47)

+1

4

- Как он мог?
- Что?
Дэнни вздрогнул, искоса глянул на застывшего рядом Мэттью, не спеша ни отвечать, ни пояснять.
Фраза, что вырвалась из него - тихая, словно вздох - была реакцией на увиденное, а увиденное...
Увиденное резало миллионами и миллиона острых осколков, дробило его на части, объединенное в единый пресс из чувств, памяти и зрительных образов. Еще чуть-чуть - и размажет мальчишку по полу, как упавшая на голову бетонная плита, а Дэнни в свою очередь даже не почувствует. Телу все равно будут ли его жечь железом, топить или же рвать на части.  Когда душа спекается в один ком из боли и страдания, плоть остается бесчувственной.
Зря он пошел на эту выставку.

- На тебя похож, - задумчиво говорит Мэттью, разглядывая картину, на которую Брукс не может больше поднять глаз.
Он так надеялся, что это полотно не увидит свет, что останется в запасниках, в личном хранилище Дэниелса, где видеть его сможет только создатель,  а он вытащил ее на всеобщее обозрение, заключил в золотую раму и даже название для всей выставки придумал до чертиков пафосное - "Рождение и смерть одной любви" - и выставил его в галереи, где каждый может сколь угодно долго разглядывать Брукса, смаковать подробности между собой, замирая от восхищения, зависти и экстаза.
Любовь продали в портовый бордель на потеху пьяной матросне.
Сначала предали, а потом продали.
Дэнни вздрогнул и вцепился ногтями в плечо, расчесывая его до красноты, до проступившей на коже крови. Глупый Мэттью и не догадывается даже, насколько он  прозорлив. Ведь лучший друг знает лишь самую верхушку истории, которую Дэнни сам ему приоткрыл, никогда не пуская дальше. Теперь он мог сполна прикоснуться к тому миру, в плену которого Брукс жил последние пару лет, отголоски которого ловил в своем сердце,  куда погружался ночами, просыпаясь мучимый удушливыми слезами.
В каждой картине запечатлен он сам глазами Эрика: взмах ресниц, поворот головы, безудержное счастье и блаженство, наливающее изгибы тела, любовь растворенная в радужке глаз. Звенящие отголоски умершей любви, пренебрежительно брошенной на обочину человеком, который сейчас вещал для собравшихся, греясь не то в лучах собственного превосходства, не то во флюидах обожания собравшихся, самые сильные из которых излучал в  азиатской внешности мужчина за плечом Эрика.
У него таких, как ты, сотни - только пальцем помани.
Для меня – весь ты – совершенство…
...ребенок..
Береги себя, Дэниел...
…mon petit univers…
...Дэнни...
Как ты мог! Я ведь просил!

Среди восторгов собравшихся ценителей, его горькое разочарование должно было звучать леденящим душу  подвыванием, с каким баньши оплакивает еще живого мертвеца. Его злость на Эрика, душащая его наравне с горечью, должны прорваться в мир пламенем и уничтожить эту выставку, но вместо этого пожирает Брукса изнутри.
- Это и есть я. Два года назад.
- Что? - моргает Мэттью и переводит взгляд с картины на друга и обратно, дотошно сличая каждый мазок с чертами человеческого лица, и в его глазах появляется больше вопросом, чем ответов. Он далеко не глуп и может сложить два и два. Соотнести события двухлетней давности и их последствия с днем сегодняшним.
А глаза Дэнни... Глаза Дэнни - тоскливые водянистые омуты с расплывшейся радужкой вот-вот выйдут из берегов.
- Так это был он? Из-за него ты...
- Молчи, ладно?
- Да какого черта?!
- Молчи. Видишь надпись? - Дэнни ткнул пальцем в табличку. Он пошатнулся, стараясь справиться с собой, выровнять голос, дыхание, заставить себя возненавидеть Эрика за сделанное всеми фибрами души, а вместо этого терял силы. - Он похоронил любовь заживо. На похоронах не кричат.
- Пойдем отсюда, а?
Мэттью тронул его за руку, попытался сжать холодные пальцы, но они ускользнули от него. Брукс лихорадочно закопошился в скинутом рюкзаке, затем вынул толстый черный маркер и шагнул к картине.
- Стой! Что ты делать собрался?
- Оставлю ему записку.
Дэнни оттолкнул плечом друга и не колеблясь, пользуясь тем, что публика все еще занята оратором пришедшим на смену Дэниелсу, принялся выводить прямо поверх изображения крупные, жирные черные буквы:
"Как ты мог, Эрик!"
- Эй, вы что там делаете?! - окликнули их. Заметили, пришли в ужас, подняли панику. Распорядитель кликнул охрану, гости загалдели. - Вызовите полицию!
Дэнни гладил дрожащими пальцами изувеченный холст, а потом вцепился в края рамы и сорвал ее со стены, с грохотом обрушивая на пол.
- Блядь, Дэнни... Бежим отсюда. Сейчас же копы понаедут. Да что же ты встал-то!
Как ты мог, Эрик. Я ведь ждал тебя. Каждый день ждал. Искал по всему городу, умирал на его улицах, а он только смеялся надо мной.
Я верил тебе до последнего.

Дэнни не слушал и смотрел себе под ноги на свое собственное лицо исполненное в масле, на безмятежность спящего Дэнни Брукса еще ни о чем не подозревающего, но уже безнадежно влюбленного в человека, который сбежал.
Стальные пальцы подбежавшей охраны впились в его плечи - он и не сопротивлялся. Сморгнув набежавшие слезы, дал развернуть себя к выходу, лишь краем уха различив пораженное "Брукс?", прорезавшее замершую толпу.

июль-август, 2018
Он провел здесь уже три дня, прячась от жильцов или делая вид, что ошибся квартирой, почти сразу поднимаясь на этаж выше или спускаясь. Он глубже прятал голову в капюшон, старался сделаться маленьким и незаметным, мышью шмыгая по темным углам от чужих глаз,  потом снова возвращался, садился на пол и замирал бледной статуей, проводя дни и ночи у одной и той же двери.
По началу, когда до него доносился запах из квартир, где готовили пищу, его желудок требовал его накормить, но вскоре перестал досаждать напоминаниями, вместо этого поднимая горькую тошноту к горлу - своеобразная месть организма за издевательства над ним. Однако на фоне постоянных головных болей, головокружений  и слабости во всем теле - голод сущая мелочь. Он боялся пропустить возвращение Эрика. Боялся, что отлучись он надолго, тот появится и снова сгинет в неизвестном направлении, а ему нужны были ответы. Точнее один, но на самый главный вопрос: "Почему"?
Никто не знал, куда сбежал трусливый художник,  если и знал, то не спешил  говорить об этом Дэнни. Даже мистер Ривз, когда Брукс, свято уверенный, что Эрик  намеренно прячется и избегает его, заявился в кабинет директора... Даже он с немалым раздражением отбрил мальчишку, а потом будто сжалившись, а может, чувствуя вину перед ним,  начал уговаривать его не бросать живопись, сулил грант и даже заикнулся о рекомендациях Эрика... Все в пустую.
Дэнни покинул его кабинет тихо и без скандалов. К тому моменту он не был способен больше ни на что - ни держать кисть, ни видеть кого бы то ни было. Назойливая идея владела его разумом: он должен увидеться с Эриком, должен поговорить, расставить все знаки в их странных отношениях. А вместо этого... Какой к черту грант?!
Даже старенький консьерж, поначалу сочувственно качавший головой на все расспросы Дэнни, через какое-то время стал раздражителен и даже пригрозил вызвать полицию.
Мэттью не мог до него дозвониться уже который день. Брошенный дома телефон беспокойно тренькал, пока не разрядился совсем. Родители, обеспокоенные такой резкой сменой поведения Дэнни в последнюю неделю, в эти три дня места себе не находили. О том, что они заявили о пропаже сына в полицию, Дэнни знать не мог.
Он упорно не покидал свой пост, не обращая внимания на то, что с каждым часом чувствует себя все хуже и хуже. В один день или ночь забывшись тревожным больным сном, он не сразу понял, что кто-то трясет его за плечо, громко пытаясь привлечь к себе внимания. Зацикленный разум тут же сработал на опережение. Дэниел с трудом разлепил глаза, на миг просиял улыбаясь  пересохшими губами, покрытым трещинами и язвочками от постоянных укусов, прошептал "Эрик" и тут же помрачнел, опустил взгляд, поняв, что перед ним стоит не тот, кого хотелось бы видеть. Все тот же пожилой консьерж - сердитый, взъерошенный, доведенный одним из жильцов едва ли не до сердечного приступа, склонялся над ним.
У Брукса не было слов в свое оправдание. И, кажется, именно этот случай помог принять ему горькую истину - Эрик сбежал и не вернется.
Под пристальным взглядом консьержа он покинул дом и даже прошел квартал , пока не свернул и не остановился в переулке, отдышаться от долгой ходьбы. Сил не было совершенно, в висках стучало, а  перед глазами разливалась темнота. Ему хотелось плакать... И сдохнуть.
Душная вонь гниющего мусора, разносящаяся по переулку,  вызвала рвоту. Дэнни скорчившись над землей блевал пеной и желчью, а потом еще долго харкал впустую, пока спазмы не спали, превратившись в тупую боль.
- Эй, парень, с тобой все в порядке?
Остановившийся у обочины патруль, заинтересованно взирал на мальчишку, привалившегося липким мокрым лбом к грязной стене. Он смотрелся жалко, но при этом не выглядел бродяжкой.
- Тебе плохо? Тебя подвезти до дома? Где ты живешь?
Один из полисменов вышел из авто и подошел к нему, попытался поставить ровно.
Брукс невнятно пробормотал, что все хорошо и что за него не стоит беспокоиться, и даже попытался уйти, но его держали. Полицейский узнал мальчика.
- Митч, мы, кажется, нашли потеряшку.


Мэттью, видевший, как Дэнни уводят в наручниках и сажают в полицейскую машину, ничего не мог сделать. Схлопотать обвинение в противодействии властям, а то и пулю, если будет упорствовать? Героично, но Бруксу это ни чем не поможет.  А судя по его состоянию, Дэниел способен навредить самому себе. Из участка его надо было срочно вытаскивать, но обвинения... Хулиганство, вандализм, порча имущества...
Где-то позади, за образовавшейся вокруг друга юного вандала зоны отчуждения, чей-о истеричный голос вещал о том, что за такое надо четвертовать, а не только выставлять баснословные штрафы. Мэтт был готов забить слова оратору в глотку вместе с зубами. Он сжимал и разжимал кулаки, огляделся в поисках поддержки, но не нашел ее. Не удивительно, все видели, как Дэнни сорвал картину и бросил на пол, видели как появилась на ней надпись, и никто не спешил вступиться за него. Никто даже не подозревал...
Он стоял возле выхода из зала, наблюдая за происходящим. Вот азиат успокаивает взволнованное собрание, а у самого на лице выражение брезгливого отвращения. Вот люди разбредаются по своим делам, обсасывая недавнее происшествие. А вот и сам творец появляется, чтобы взглянуть на уничтоженное полотнище, глухой к чужим слова. Он присаживается на корточки у картины. Что он еще делает, Мэттью рассмотреть не может, но уже достаточно того, что он появился.
Это его вина в том, что произошло два года назад. Это он виновен в том, что Мэтт чуть не потерял Дэнни. Это он виновен в том, что Брукс сейчас в полиции. Если бы он тогда его не бросил, ничего бы сейчас не было. Не было бы долгих месяцев в больнице, не было бы новых шрамов, не было бы слез и пустого, бездушного лица, смотрящего на Мэттью с больничной койки.  Ничего бы этого не было. А был бы Дэнни, живой, настоящий, такой, каким когда-то Мэтт его узнал.
Какой же он дурак! Ведь Дэнни согласился пойти на выставку именно из-за него.... Из-за этого Эрика.
Все боль и отчаянье, вскипевшие в нем, он вложил в один единственный удар, пришедшийся в челюсть встававшего художника. Взъерошенный, злой, точно бес, Мэттью был готов бить его снова и снова, пока до этого ублюдка не дойдет, что он наделал своим появлением. Стоящий поодаль мужчина схватил его за руку, отведенную для очередного удара. Мэтт дернулся, зло чертыхнулся, дернулся еще раз, сбрасывая с себя крепкие пальцы.
- Еще и защищаете его?! После того, что он сделал с Дэнни? - рявкнул он в бешенстве и уставился на Эрика, - Это все из-за тебя, трусливая тварь. Это из-за тебя он... И если ты не вытащишь его из тюрьмы, я найду и убью тебя. Так и знай.

Отредактировано Danny Brooks (01.05.2019 16:08:09)

+1

5

Затхлый, наполненный сыростью и распадом запах врезался в ноздри. Эрик нашел не самое укромное место для того, чтобы перевести дух. Мусорные контейнера и копошащиеся в них крысы вызывали сплошное отвращение. Но глядя на всю эту живую картину, художнику чудится символичность ситуации. Он мысленно проводит тонкую параллель между своим поведением и тем внутренним состоянием, которое давным-давно превратилось в свалку. Сам он, как те самые крысы, что разбегаются по норам, в страхе быть увиденными и пойманными. Он ловит ртом кисловатый воздух и давится им. Кашель распирает легкие и рвется наружу громкими раскатами. По спине не прекращает волнами спускаться дрожь, раз за разом заставляя мужчину содрогнуться. В кармане брюк бесконечно вибрирует мобильный телефон - наверняка это Найс, и его беспокойство весьма обосновано. Только Эрика меньше всего сейчас заботит выставка и даже грязное пятно на репутации, которое могло бы лечь на неё. Злость кипит, достигая своего апогея, когда кулаки безжалостно разбиваются о скользкий кирпич стены. Один за другим, Дэниелс наносит удары, пытаясь выместить на камне всю свою злость и отчаянье. Скрывая тревожный тремор ладоней за кровью хлынувшей из открытых ран на костяшках пальцев, Эрик надеется обмануть подсознание, которому хватило всего секунды, чтобы знакомый и лелеемый образ пустил высоковольтный заряд по всем клеточкам в теле. Его незабываемый взгляд с легким оттенком грусти и меланхолии, его едва дрогнувшие уста при виде художника, которые хотелось приласкать остановив время и повернув его вспять. Кажется с появлением Дэнни, в мужчине проснулась жизнь. До сегодняшнего дня, Эрик не чувствовал никакого позитивного отклика. Он будто бы впал в анабиоз - такой длинный и беспробудный, что еще чуть-чуть и жизнь начала бы вытекать сквозь пальцы. Существовать инстинктивно, словно паразитируя; не ощущать мир так, как прежде; будучи зрячим, не видеть краски, которыми наполнены люди и окружающая их среда. Дэниел Брукс оказался порочным плодом, вкусив который, Эрик навсегда потерял покой. И вместе с тем, мальчик был единственной причиной, по которой художник продержался мало мальски все эти два истошно тревожных года. Ни минуты не забывая о нем, сердце Дэниелса билось будто бы при помощи незримо связывающей их вместе красной нити судьбы. Ни минуты до, ни минуты после их последней встречи - Эрик не переставал его любить.

год назад, Токио.
Из окна двадцатого этажа элитного отеля, летит разбиваясь вдребезги фотографическая копия картины Магритта "Возлюбленные". Оправленная в стеклянную раму фотография, рвется на части и разносится ветром по центральной улице столицы. Вечно спешащие по своим делам японцы, нагло топчут ногами осколки рамы и кусочки картины, ранее не один год радующей глаз постояльцев гостиницы. В номере царит хаос: разбиваются стулья, рвутся простыни, переворачивается диван в гостиной и срываются со стен дешевые копии знаменитых шедевров живописи. Забившись в угол и выкрикивая нерешительные слова угроз, Найс не может сдержать подступившую к горлу истерику. Он опасливо косится на агрессивно настроенного художника, который принял очередную дозу какой-то синтетической дряни, и теперь ему мерещится тот самый ублюдочный сорванец. Найс не знал Дэнни лично, но ненавидел его за глаза в сто крат сильнее. При всей своей безмерной любви к художнику и поклонению его творчеству, Найс готов был при первой возможности пустить под пресс все картины, на которых Эрик запечатлел Дэнни. Он сжег бы каждую картину и собрав пепел, отправил бы его бандеролью прямиком в Америку - словно проклиная этим прахом объект душевных треволнений Дэниелса.
- Эрик, прекрати сейчас же! Тебя посадят за весь этот разгром! Что на тебя нашло, черт возьми?! - затыкая уши ладонями, так как грохот и крики Эрика терпеть не было сил, кричал в отместку встревоженный таец. А мужчина тем временем боролся с воображаемыми демонами. Он кричал на образы сошедшие к нему с фотографической копии. Ему мерещились два человека с наброшенными на лица полотнами и эти самые образы казались ему смутно знакомы. Они безустанно стремились соединится в поцелуе, но полотнища мешали их интимной близости. Один из образов вздыхал и вздрагивал так знакомо, что вытянутая к нему рука художника, хотела срочно содрать мешающую тряпку.
- Дэнни! Дэнни! Я знаю, что это ты! Почему ты скрываешь свое лицо?! Я хочу его увидеть! Я хочу... хочу... Почему мать твою ты играешь со мной?! Когда мне так необходимо увидеть тебя... - Эрик упал на колени и пополз. Медленно и протяжно завывая, он стремительно подползал к окну, куда выбросил картину с "Возлюбленными".
- Ну куда же ты? Не уходи! Пожалуйста, останься со мной... Я был так неправ... Дэнни... Дэниел... Мой возлюбленный ангел...
- Эрик, нет!!!

Он не прыгнул тогда. Все закончилось тем, что в номер ворвались служащие отеля и два матерых охранника сняли бьющегося в припадке художника практически с подоконника. После были два месяца совершенно выпавших из памяти Дэниелса, когда он пытался добить себя уже не синтетической дрянью, а настоящим героином. Уставший терпеть издевательства - в том числе и над собой - Найс силой закрыл Эрика в реабилитационном центре, который располагался в Сеуле. Там мужчина прошел все круги ада, расплачиваясь за зависимость от наркотиков и первопричину этой самой зависимости. Когда Эрик вышел из стен реабилитационного центра, он поклялся Найсу, что не притронется к наркотикам. Он был истинно обязан этому парню, который самоотверженно боролся за его нормальное существование. С того времени, их отношения потеряли интимный контекст и вышли на другой уровень - исключительно деловой. Впрочем чувства Найса не испортила никакая острая приправа, которая безжалостно сыпалась Эриком в открытые раны на сердце.

- Главное, что ты жив и надеюсь, что больше не станешь предпринимать попытки убить себя.
- Своей смертью я уж точно не умру. Но лучше закопай меня заживо, в случае если моя рука снова притронется...
- Твоя единственная зависимость - живопись. Твори.

- Нет, Найс. Моя единственная зависимость - это он. И я вновь поступаю с ним нечестно и неправильно. - Эрик прекратил колотить кулаками стену и опираясь лбом о холодный кирпич, он несколько минут просто приводил в порядок дыхание. Потрепанный, раненный самим собой, художник все же вернулся в галерею. Публика подозрительно быстро покидала залы, которые до недавнего времени шумели от оваций и восторга. Эрик интуитивно двинулся в сторону картины, которая сейчас безжалостно валялась на полу с истерзанными краями и сломанной рамой. Присев над ней, художник испытал настоящее горе. Так бывает, когда на твоих руках умирает самое близкое тебе существо. Окровавленные пальцы невесомо коснулись черных букв. Знакомый почерк, претенциозная манера написания. Адресат не оставил подписи, но сделал все возможное, чтобы эмоциональный посыл дошел до получателя. Эрик проглотил подступивший к горлу ком, и когда вставал с колен, получил неожиданный крепкий удар прямо в челюсть. Это был очень жизненно необходимый, отрезвляющий удар. Мальчишка, который пылал желанием стереть художника с лица земли и всем своим взъерошенным видом показывая через край рвущуюся ненависть, оказался нужным катализатором отчаянья, что ширилось в душе Эрика. Вот теперь отчаянью просто не осталось места. Услышав все угрозы и выделив среди них нужный информационный подтекст, Дэниелс молча развернулся и ушел с галереи. Через час, он уже писал заявление в местном отделении полиции: "Претензий не имею. Прошу отпустить под свою ответственность".
- Уверены, что не хотите, чтобы этот малолетний вандал получил по заслугам? - вальяжно вышагивая по коридору в сторону камер временного прибывания, старший офицер полиции наматывал на палец связку ключей. Эрик шел позади него, практически не слушая. Игнорируя.
- Уверен. - сухо ответил художник, когда он и полицейский поравнялись с темной камерой, в которой был всего один человек.
- Брукс, на выход. С тебя сняты все обвинения. Скажи спасибо доброму дяденьке художнику. Не то схлопотал бы срок. - открывая камеру и ожидая, когда из неё стремглав вылетит молодой мародер, полицейский лениво почесал затекший от безделья зад. Воцарилась очень длинная пауза, от которой в последствии офицеру стало не по себе. Эрик молча смотрел Дэнни прямо в глаза. Мальчик тоже молчал. Это был все тот же Брукс, только в более развитом теле. Он стал старше, привлекательнее и несмотря на все еще юный возраст - более зрелым. По его взгляду можно было понять одну вещь - от любви до ненависти, далеко не один шаг. Они словно уставшие в долгом и изнурительном пути странники, смотрели друг на друга так, будто бы в ту же секунду лишились сил.
- Если то, что ты сделал с картиной, хотя бы на сотую долю сгладит твою боль - я тебя прощу. Но больше не разрушай бесценную для меня память. Человек с того полотна, очень дорог мне. - из неоткуда взявшийся ледяной тон голоса, поразил барабанные перепонки Брукса. Закончив говорить, Эрик развернулся и пошел на выход из полицейского участка. Сжимая ладони в кулаки, он потревожил только запекшиеся раны. Серая плитка холла полицейского участка окрасилась в алый. Не всегда алый - это любовь. Зачастую - это самая сильная душевная боль.

+1

6

- Имя.
- Брукс. Дэниел Майкл.
- Дата рождения.
- Пятое ноября две тысячи первого.
- Домашний адрес.
Дэнни диктует адрес и замолкает, глядя в пустоту перед собой. Ему все равно, что с ним будет. После выходки в галерее, он ощущал такое же опустошение, как в тот день, когда понял – Эрик не вернется.
Однако тот все же объявился вновь: холеный, в лучах славы, с каким-то слащавым мужиком, смотрящим на Дэниеса, как на небожителя. Неужели это судьба всех тех, кто оказывается возле Эрика Дэниелса - быть чем-то вроде карманной собачки, излучать безусловное, безграничное обожание и ничего не ждать в замен: ни привязанности, ни взаимности?
И всех их так или иначе используют ради искусства, а потом выбросят, как отработанный материал – даже не взглянут в их сторону, а рядом с Эриком появится новый обожатель, готовый ради мимолетной улыбки.
Дэнни был таким: шестнадцатилетним мальчишкой, которого можно толкнуть, можно оставить, когда не нужен, не посчитав достойным даже нескольких слов в объяснения. Он только тратит время такого именитого человека. И ни один из тех, кто так или иначе был близко с ним, не пожелал помочь в этом. Они только смотрели, как Брукс варится в собственных домыслах, переживаниях и чувствах.
Ранее не сталкивавшийся ни с чем подобным, Брукс упорно пытался докопаться до причин в себе. Это казалось логичным, что если тебя отвергают, значит, ты не подходишь. Значит, недостаточно хорош. Значит, что-то делаешь не так. Поэтому Эрик ушел. Ничего не сказав. Сбежал, как от чумы.
Настойчивые самокопания влекли за собой саморазрушение.

август 2018
Мама рыдала, прижимая осунувшегося Дэнни к своей груди. К ее подолу лепилась Перл, норовящая обнять обоих и хлюпающая носом. Только отец упрямо поджимавший губы стоял поодаль на крыльце. По его закаменевшему лицу дружно было что-либо понять.
- Мой мальчик, - причитала мать, покрывая лицо сына мокрыми поцелуями, - какой же ты худой, какой грязный.
Стоящие на ступеньках патрульные переглянулись. Один прокашлялся.
- Пороть не пробовали? Говорят, помогает от подростковых закидонов.
У него у самого было двое таких, как этот пацан, что и явилось причиной ранней седины на висках. Его же напарник был слишком молод, и потому воздержался от комментариев, прислушиваясь к шипению рации в патрульной машине.
- Обязательно, офицер, - процедил отец, не глядя в сторону остальной семьи. – Всего доброго.
Двое в форме спустились с крыльца, сели в автомобиль. Блеснули маячки на крыше и патруль благополучно скрылся из виду.
Семейств вернулось в дом и, казалось бы, на этом неприятности должны быть закончены, но едва захлопнулась дверь отца прорвало.
- Ну, и где ты был?
- Джордж, не начинай. Видишь, мальчик не в себе.
Мать попыталась вступиться, закрывая Дэнни собой. Перл, к которой это относилось в меньшей степени, рефлекторно втянула голову в плечи и прошмыгнула наверх по лестнице. Отец ругался редко, но от этого становился не менее жутким.
- Не в себе, Корни? Еще немного и на уши бы поставили всю полицию штата только потому, что этот паршивец не в себе и ему приспичило сбежать из дома?! – рявкнул он так, что женщина вздрогнула, но не отступила, точно наседка, грудью вставая на защиту птенца, ощетиниваясь на мужа и в этот миг выглядящая действительно грозно. – Я вас спрашиваю, молодой человек, и жду объяснений. Где тебя носило все эти дни?!
Дэнни молчал, глядя на свои ноги. Меньше всего ему хотелось разговаривать с кем-либо, особенно с отцом, когда он в таком состоянии. Он знал, что через час тот успокоится и может даже извинится за то, что повысил голос. Джордж Брукс никогда не был тираном, на памяти Дэнни, он даже легкого подзатыльника ему не дал - это все нервы последних дней и бессонные ночи, проведенные в неизвестности.
Но разговаривать с ними сейчас Дэнни был не в силах. Он чувствовал себя грязным, нечистым, противным самому себе, за то, что позволил так легко себя обмануть, что доверился человеку, который обошёлся с ним так…
Иногда он чувствовал, что задыхается, что ему тесно и душно в собственном теле, в этом мире.
Родители еще спорили, а он уже свернул на лестницу на второй этаж.
- Куда это ты собрался? Я еще не закончил с тобой!
- Нет, закончил, - сурово прошипела мать, отодвигая супруга плечом. – До утра ты точно закончил, Джо. пусть вымоется, поест и выспится, а утром поговорим.
- Ты серьезно? Тебе даже не хочется получить от него объяснений?
Но миссис Брукс только руки на груди скрестила, заграждая отцу семейства путь.
- Черт, это даже не смешно!
Импульсивно развернувшись, мистер Брукс отправился в кухню. Там в одно из шкафчиков стояла початая бутылка бурбона. Один стакан на ночь и для успокоения нервов точно не повредит. Миссис Брукс же поднялась следом за детьми. Она успокоила и отправила спать дочь, а потом заглянула к сыну, застав Дэнни посреди темной комнаты.
Она зажгла свет, и мальчик поморщился, глубже натягивая капюшон.
- Не обижайся на отца, дорогой. Мы все очень волновались за тебя, - мягко погладив Дэнни по плечу, женщина прошла к шкафу, достала оттуда чистое белье и полотенце, положила их на край кровати. – Давай-ка, собирайся в душ, я пока приготовлю тебе что-нибудь поесть.
Она обняла Дэнни, тяжело вздохнула и ушла, украдкой вытирая глаза. Если бы Дэнни на миг обернулся, то смог бы увидеть, как внезапно постарела мама за эти дни: как осунулось и исхудало ее лицо, а под глазами появились темные круги. Ничего этого он не видел.
Вокруг была его комната, знакомая до каждой пылинки. Комиксы на полках, фигурки супергероев, плакаты. Папка на столе, из которой выглядывает уголок рисунка. Дэнни подходит ближе, тянет листок к себе. На не изображен Эрик - детальный портрет в карандаше. В груди щемит, болит, ноет. Кажется, эта боль не утихнет никогда.
Он... струсил? Он обманул. Использовал.
С шуршанием лист превращается в комок и летит в корзину. За ним следующий. И еще один. В мусор летят они все, все до единого. Туда же отправляется папка, краски, просто ни в чем не повинные картины. Туда же летит зажженная спичка, а сам Дэнни, подхватив вещи выходит из комнаты, плотно прикрывая дверь.
Пусть горит. Пусть все cгорит к чертовой матери.


Жаль у Дэнни сегодня не было ни спичек, ни зажигалки.
Спалить галерею со всем ее содержимым кажется не такой уж плохой идеей. Люди успели бы выбежать на улицу, зато Эрик получил бы то, что заслуживает. Вот только легче бы не стало, даже разнеси он здание по камешку. Ни порч картины, ни возможный пожар, ни даже наступление Судного дня не смогло бы унять все те чувства, что сейчас полыхали в мальчишке.
Он сидел на тюремной койке, прижавшись спиной к каменной стене, ее холод ощущался сквозь плотную джинсу, но не мог остудить. Голову будто поместили над парящей кастрюлей – и дышать невозможно, и отодвинуться нельзя, потому как собственные руки держат, не давая прянуть назад. Он подтянул к себе ноги и положил в их перекрестье ладони – живую поверх неживой.
Сообщат ли его родителям? Назначат ли адвоката? Что станет делать неугомонный Мэттью? Этот парень волновал Брукса куда больше собственной незавидной судьбы. Он так похож на Эрика внешне, но так сильно отличается от него, что язык не поворачивается сравнивать этих двух людей. Мэттью славный, добрый, на удивление верный и внимательный к такому неблагодарному существу, как Брукс. Но разве сердцу можно приказать? Если бы все было так просто, если бы где-то внутри стоял тумблер «забыть», Дэнни щелкнул бы им и начал жить с чистого листа, не оглядываясь на того, кому изначально был не нужен. Возможно, он мог бы быть счастливым с Мэттью или с кем-нибудь другим. Он был бы свободен заново выбрать свой путь и того, кому отдать свою любовь, но это не гарантирует того, что новый избранник не сделает ему больно. Это вообще ничего не гарантирует, кроме возможности переписать неудачные воспоминания, затереть как штрих на бумаге и продолжить создавать себя. И однажды услышав имя Эрика, удивленно поднять брови и сказать: «Нет, не знаю такого. Мне все равно.»  Стольких ошибок удалось бы избежать, если бы…
Если…

Перл не спалось. Несмотря на то, что мама уложила ее и погасила в комнате светильник, девочка не желала смыкать глаз. Брат вернулся, а значит она должна поговорить с ним раньше, чем это успеют родители.
Затаившись под одеялом, она прислушивалась к тому, что происходит в соседней комнате, отделенной от ее собственной стеной. Когда-то они с Дэнни придумали тайный шифр из условных стуков, чтобы общаться среди ночи, когда спать не хотелось, а из-за телевизора уже прогнали, не дав досмотреть полуночный показ ужастиков. Спальня родителей находилась дальше по коридору, так что они вряд ли услышали бы, как дети перестукиваются. Перл даже кровать попросила поставить именно к смежной стене, уверяя, что так лунный свет не будет пробиваться к ней сквозь шторы и мешать спать. Смешно, лунный свет в Нью-Йорке…
Услышав, как мама вышла и комнаты брата, а ее шаги затихли на лестнице, Перл села на кровати и на пробу постучала в знакомом порядке: три коротких паузы, две длинных и одна короткая. Тишина. Только слышно, как Дэнни скрипит половицами, передвигаясь по комнате. Шуршит чего-то, бросает даже, а потом затихает. Она слышит, как хлопает его дверь, и брат торопливо проносится по коридору, скрываясь в ванной.  Неужели, не заметил ее вызов?
Перл выбралась из кровати окончательно, оправила на себе пижамную футболку с котиком, смахнула со лба растрепанную челку. Ох, уж эти братья! Вечно пренебрегают младшими сестрами, когда так им нужны. Его целых три дня не было, а у Перл есть столько вопросов! Особенно о том, кто такой Мэттью.
Она, затаив дыхание, приоткрыла дверь своей спальни и выскользнула в коридор, опасливо глянув с перил вниз – не идет ли отец, не крутится ли по близости мама. Ее разговор не может терпеть до утра. Да она и не уснет!
На цыпочках прокравшись к ванной комнате, она осторожно поскреблась в дверь.
- Дэнни, это я, - шепотом проговорила девочка, прижимаясь губами к самой двери, будто бы так ее стало лучше слышно. – Дэнни, открой. Я хочу тебе кое-что сказать.
Молчание и тишина, только свет пробивается из узкой полоски над полом, да мелькает тень от двух жилистых мальчишеских ног.
Тишину девочка рас ценила как предложение продолжать, повыгоднее продать свои новости, чтобы братец, снедаемый любопытством точно отпер. Хотя, она могла и войти – Дэнни никогда не запирался на защелку, но в и семье попросту не было принято врываться к кому-либо во время мытья.
- Слушай, если меня тут поймают, но надают по заднице. Так что я войду. Надеюсь, ты там одетый, потому что это было бы отвратительно, если бы я увидела тебя голым… И вообще, тут приходил один мальчик. Сказал, что твой друг и он очень расстроился, когда отец сказал, что ты пропал. Он очень-очень расстроился. Мне даже показалось, что он плакал. – Конечно же, она это придумала и Дэнни должен был это понять. Она всеми силами надеялась, что он возмутится таким бесстыжим поклепом на своего приятеля – шутка ли, малявка его плаксой обзывает! – и откроет дверь сам, но брат оставался все так же молчалив. – Ну все, Дэнни, хватит! Я вхожу. К тому же, кто-то идет!
Она зажмурилась и распахнув дверь шагнула на холодный кафельный пол. 
- Видишь, я не подглядываю, так что прикройся, если хочешь знать подробности. Не стоять же мне тут всю ночь. Блин, что ты уже на пол налил?
Она пошевелила пальцами ноги и отодвинулась, держась за стену. Что-то теплое и липкое подползало к ней, вынуждая девочку хмуриться.
- Ну все, хватит. Я открываю глаза. Достал ты со своим молчанием, - решается Перл, но у душе почему-то нет особой уверенности в своих действиях. – и если ты голый, то моя психологическая травма будет на твоей совести. Я открываю. Три, два, один…
Ее визг должно быть перебудил весь район.


Два года прошло с той ночи.
Не было и дня, чтобы Дэнни забыл  - шрам всегда будет напоминать ему. Розоватый, ровный, с одинаковыми точками-отверстиями от шва. На правой руке, чуть выше культи.
И визг Перл, застрявший в ушах он тоже не сможет забыть.
Сейчас он сидел, поглаживая протез над тем местом, где раньше зияла открытая рана, оставленная уверенным росчерком лезвия. Он не сожалел о содеянном тогда, он не сожалеет сейчас. К тому же, после этой выставки, Брукс готов был поспорить с кем угодно, что тогда, решение уйти из жизни было самым верным из имевшихся. Зря его вытащили снова. Зря.
Он слабо помнил, как сестра вошла в ванну и что при этом говорила, он не помнил, как суетилась вокруг него мать, перетягивая сосуды, не давая кровопотере стать совсем уж катастрофичной, а скорая, примчавшаяся, кажется, за считанные секунды, паковала его на носилки и подключала к каким-то аппаратам. Он только чувствовал, как с каждым биением сердца его тела покидает ненавистная ему жизнь, причинявшая столько боли в последние годы не только ему, но и окружающим. Ведь все могли бы вздохнуть спокойнее, если бы он ушел.
Он проделал все без слез и истерик, не оставляя предсмертных записок, не ожидая, что его скоро хватятся. Он даже не знал, что пройдоха Перл вместо того, чтобы оставаться в постели, пойдет к нему, ворвется в ванную комнату.
Вот она, нелюбовь к запорам и засовам.
Он бросил взгляд на дверь камеры и снова отвернулся. Никто не придет. Хотя, может быть мама приедет, но у нее не будет денег на залог, а отец, обозлившись, скажет, чтобы Дэнни выпутывался из этого дерьма так же, как в него влез. И он будет прав.
Он прикрыл глаза и попытался вспомнить, когда состоится тот концерт, на который Мэттью звал его в еще пару месяцев назад. Они так ждали этого и попытались подгадать к возвращению Брукса с соревнований – был бы прекрасный повод отметить победу (кто бы сомневался, что Брукс победит?!) под песни любимого исполнителя. А ведь это Мэтт пристрастил его к этой музыке.

Август 2018
- Эй, - в палату просунулась голова Мэттью.
Совсем недавно, где-то дня три назад, мама договорилась с доктором Лившиц и Мэтту разрешили посетить Дэнни.
Через две недели после инцидента, Брукса перевели в психиатрическую лечебницу, где доктор Клара – а с другими врачами Дэнни отказывался контактировать – снова взялась за его лечение.
Поначалу все шло плохо. Его даже привязывали к кровати, чтобы, не дай бог, он не вскрыл рану с которой не так давно сняли швы. Дэнни был не так глуп, чтобы пытаться проделать это опять. Он прекрасно понимал, что за ним наблюдают: не только санитары, сопровождающие его всюду от кабинета врач, до уборной, но и камера под потолком, чей красный глазок не дремал ни днем, ни ночью.
Его пытались кормить силой, но Брукс настойчиво выплевывал еду, переворачивал тарелки и даже укусил молоденькую санитарку за палец, когда та попыталась во гневе запихать отвергнутый кусок обратно ему в рот. Дело было на выходных и до самого понедельника Дэнни просидел без еды. Когда же вернулась доктор Клара, то он отчитала персонал, а с самим Дэнни провела беседу, из которой тот уяснил, что и голодовка ему не грозит. В крайнем случае станут кормить через назогастральный зонд детской смесью ли же внутривенно, а выписка из клиники затянется на неопределенный срок. Сошлись на том, что Дэнни будет есть, если хочет повидаться кое с кем. Для этого он должен набрать несколько килограмм, хотя бы пару.
Этим кем-то был Мэттью. Появившись в палате впервые, он ошалело присвистнул и выдал: «Хреново выглядишь, приятель.» И это был, пожалуй, единственный случай, за все прошедшие дни, когда Дэнни слабо улыбнулся, возвращаясь из небытия, в котором пребывал даже в дни посещения матерью.
Мэттью принес ему пару йогуртов, связку бананов и детского яблочного пюре, а плеер.
«Вот,» - сказал он, - «я тут тебе музыки закачал. Если тебе понравится, то я потом еще принесу, идет?»
Он пробыл всего пятнадцать минут, а потом ушел. Доктор Клара разрешила оставить гаджет при условии, если Дэнни начнет разговаривать на ее сеансах. И он начала. А музыка…
Первый раз ее слушая, Дэнни хмуро глядел в одну точку, все порываясь выключить. На второй прогон она показалась не такой уж плохой, на третий – нашлись несколько треков, которые зацепили настолько, что он зациклил их на повторе, засыпая под одну и ту же песню на мокрой от слез подушке.
Наверное, это был прогресс.
- Ну, так как, ты послушал? – Мэттью пристроился на краю кровати, положив рядом с собой любопытный сверток.
- Ага. Мне понравилось.
Мэтт сиял как ясно-солнышко.
- Я знал это! Фрэнк не может не нравиться, он слишком крутой.
- Кто?
- Фрэнк Айеро. Ты его слушал в последние дни.
Дэнни решил запомнить это имя, потом, кода вернется домой, он скачает себе все его песни, заодно и по интернету пробьет личность самого музыканта.
- А что ты принес? – Дэнни потыкал пальцами в пакет, оказавшийся довольно мягким.
- О, друг… - с самым загадочным видом протянул Мэтт, разворачивая сверток и являя глазам Брукса новенькую черную футболку с белым принтом «Frnkiero and the Cellabration» и огромным лого во всю грудь.  – Ну, как?
Дэнни тихо прыснул, но схватил подарок и тут же стал переодеваться. На костлявом теле футболка обвисла точно пиратский парус на мачте в штиль. Мэтт наблюдавший за процессом, только сочувственно вздохнул. На такого изможденного Дэнни, потухшего, почти потерянного для мира смотреть было невыносимо больно.
Мальчик сидел на кровати, разглаживая новенькую, еще пахнущую фабрикой футболку. Глаз щипало от слез.
- Спасибо.
Он порывисто прижался к другу, а Мэтт в свою очередь обнял его за плечи, тихо поглаживая по спине. В такие моменты, когда появлялся Мэттью, Дэнни почти жалел о сделанном.
- Не реви, ладно? – парень осторожно прикоснулся губами к виску Брукса, пахнущего мылом и лекарствами. - Выздоравливай лучше и я свожу тебя на его концерт. 
Дэнни слабо кивал, вытирая щеки ладонью. Впервые за долгие дни добровольного заточения в себе, ему захотелось выбраться из скорлупы ради Мэттью.


Сейчас на нем та же футболка: черная, с логотипом группы. Его любимая футболка. Любимый музыкант.
Скрежет ключа в замке вернул Дэнни в реальность. Что-то происходило снаружи и ему пришлось на это реагировать. Толстый полицейский распахнул дверь, но Брукс не спешил подниматься.
- Брукс, на выход.
Человек в форме говорил что-то еще, но Дэнни не слышал и не понимал, он смотрел на Эрика, смутно догадываясь, кому обязан его визитом. Долгую минуту они смотрели друг на друга, прежде чем Дэниелс открыл рот и выдал то, от чего Дэнни пробрало нервным, истеричным смехом. Этот сукин сын издевается?! Да, что он знает о его боли?!
- Ну и чего расселся?! – нетерпеливо прикрикнул коп, когда потерпевшая сторона удалилась, а Дэнни все продолжал сидеть на койке, утирая выступившие от смеха слезы. – Пошел вон, иначе не посмотрю на сказочную доброту мистера Дэниелса и закрою тебя здесь суток на трое. Выметайся парень!
Уговаривать себя долго не пришлось. Он внезапно вспомнил все, что хотел сказать бывшему возлюбленному, а заодно все, что скопилось за сегодняшний вечер.  На выходе он задержался, лишь чтобы получить назад свои вещи, и выскочил на улицу, страстно надеясь, что Дэниелс не успел привычно слинять.
- Как это в твоем духе, Эрик. Пафосно и фальшиво, как весь ты. Дорог мальчик на картине, говоришь? – он поравнялся с мужчиной, сбежав по ступеням. И если до этого Дэнни едва не кричал, то теперь он не стеснялся повышать голос, даже если его снова упекут за решетку, теперь уже за нарушение общественного порядка. – Тогда где же ты пропадал, когда был так ему нужен? Где тебя носило, пока он умирал на улицах, разыскивая тебя?! Струсил? Сбежал? В этом весь ты. Гнилой, фальшивый, эгоистичный трус. Где ты был?! Трахал этого узкоглазого, упивался вечеринками и новыми мальчиками?  Подговорил своего приятеля, директора, чтобы тот выделил Бруксу грант, как откупные за то, что ты сделал с ним. Как это щедро с твоей стороны, ваше величество. До чего же ты мерзок.
Дэнни все наступал, пока не оттеснил мужчину к обочине, а потом толкнул в грудь – и Эрик едва не сверзился с бордюра на проезжую часть, лишь чудом удержав равновесие.
Дэнни сплюнул на тротуар.
- Какого черта ты вернулся, а? Мало того, что ты сделал? Тебе захотелось еще?  Нужно было выставить эту картину, чтобы уничтожить Дэнни Брукса до конца? Я ведь просил тебя. Я очень тебя просил… Надеюсь, твоя слава поперек горла тебе встанет. Ты ее заслужил – так что подавись. Поздравляю, Эрик, как человек - ты одно большое дутое ничто!
Прожигая Эрика яростным взглядом, Дэнни понял, что не может его ненавидеть. Как бы ни пытался, как бы не хотел видеть его в гипертрофированном образе антихриста, олицетворяющем в себе все пороки, которые можно только придумать и вместить в одно смертное тело. Он хотел и не мог. Влюбленный, доверчивый мальчик, тот самый, что смотрел с холста, все еще любил Эрика Дэниелся, какой бы гнусной сволочью тот не был. Прежний Дэнни радовался тому, что тот жив и здоров, что стоит сейчас здесь. Прежний Дэнни бы расплакался и снова принялся бы щебетать о своих изрядно подраненных чувствах, но нынешний… Нынешний затыкал прежнему горло, вцепившись закостеневшими пальцами в протез, скрывающий то, что Эрику видеть совершенно не надо. Новый Дэнни хотел ненавидеть, хотел выгрызть глотку этому человеку за все свои беды и несчастья двух прошедших лет, но для этого пришлось бы переступить через свой же собственный труп.
- Знаешь, я ведь даже не ненавижу тебя. Ты жалок, но я не собираюсь тебя жалеть. Мне теперь все равно, - юноша отступил и отвернулся. Но душе было тяжело, Дэниелса он не хотел видеть ближайшую вечность. – Дэнни умер двадцать девятого июля.
И он зашагал прочь.
Домой он сегодня точно не вернется, чтобы не подвернуться под горячую руку отцу, ведь семье скорее всего сообщили уже о «залете» в участок, как и его причину.
Если Мэтт его примет, то Дэнни предпочтет остановиться у него. Больше ему некуда пойти. Позвонит Перл и попросит привезти спортивную сумку с его вещами, отсидится у приятеля. Или еще лучше, подговорит его смотаться в Джерси на концерт Айеро. Это же умом можно двинуться, если ждать до октября! А в Джерси он будет через пару дней. Дэнни это жизненно необходимо сейчас, чтобы снова не наделать глупостей, чтобы прежний Дэнни не поднял голову и не полез извиняться, клясться, унижаться перед этим куском дерьма.
Эрику он отдал всего себя, всю свою душу, но оказалось, этот человек не способен думать ни о ком, кроме себя.
Чертов лжец.
Дорог ему был, как же!
«Пошел ты, Эрик. Я не люблю тебя.»
Ложь. Одна большая ложь.
Дэнни на ходу вздернул руку, оттопырив средний палец.
«Пошел ты.»

футболка

https://i.imgur.com/rxkY9tN.jpg

Отредактировано Danny Brooks (03.06.2019 16:44:22)

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » глубокое погружение ‡FF