http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/51687.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: сентябрь 2019 года.

Температура от +15°C до +25°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Anger ‡FB


Anger ‡FB

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

сентябрь, 2017
Donovan O'Sullivan и Justin Grendall
"Что мешает нам жить вместе? Все!..
А еще ЕГО кот, ЕГО рояль, ЕГО вещи, ЕГО призрак... ЕГО блядская квартира, которую я скоро сожгу, если Джастин ее не продаст.
Я уже приготовил канистру с бензином."

Отредактировано Donovan O'Sullivan (30.03.2019 12:42:17)

0

2

- Ты снова решил меня избегать.
Не вопрос, а утверждение. Сухая и не слишком приятная констатация факта. Я все же надеюсь на разумность (где-то она все же есть у Джастина) и совесть. По его выходит, что лучшее решение возникшей проблемы - сбежать от нее. Знаем, проходили. При чем не раз и не два. Каюсь, и я грешен тем же, но я стараюсь в себе это изменить, и большим шагом к тому был пмятный разговор на крыше.
Я думал, что теперь-то все устаканится.
Но мы возвращаемся к тому, с чего начали.
В гримерке пусто и тихо. Группа разобрав инструменты разъехалась с телестудии по домам - усталые, но, кажется, довольные. "Субботний вечер" с Терри Линчем - неплохая возможность напомнить о себе, да и атмосфера у передачи, позиционирующей себя как юмористическую, очень даже неплохая. А еще это необходимость хотя бы поддерживать иллюзию, что между нами с Джесом все в порядке. На людях и тем более на камеру нужно вести себя так, будто никаких проблем нет  и в помине, но только я знаю, как он боится оказаться со мной наедине. Будто схем я его. Нет, серьезно...
Пообщавшись за кулисами с ведущим и распрощавшись с ребятами, я все же вернулся в гримерку, с целью сцапать нашу "приму" до того, как он спрячется в своей обители призраков.

Я ведь уже говорил, что ненавижу этот дом?  Наверное, да. Хотя казалось бы, чего я привязался к строению, к этом жалким квадратным метрам. Э, нет! Причины есть и их масса.
Да, мы наконец разобрались в наших с Джастином отношениях, пока остающихся тайной для всех окружающих. Но долго ли мы так сможем? Возможно, ребята не воспримут это всерьез, о родственниках вообще молчу: я все еще без понятия, как объяснить происходящее сыну и матери, но это уже мои проблемы. В любом случае, раз уж теперь мы стали чем-то на подобии пары, требовалось решить еще один немаловажный и крайне больной для нас обоих вопрос - Дом.
Честно, ненавижу это место. Ненавижу и боюсь, как боятся древнего чудовища, пока еще спящего, но готового в любой момент  проснуться и задать людишкам жару. Мне было бы гораздо проще, если бы это место сгинуло в пылу пожарища, если бы на него упал управляемый арабскими террористами самолет, если бы его поглотило землетрясение или наводнение со всем его содержимым, но надеяться на высший произвол или удачу не приходится. И все же, чем чаще я там бываю, тем больше проникаюсь ненавистью к самому месту и его истории, как если бы оно само было частью давно умершего человека, которая по странному стечению обстоятельств почему-то прекрасно живет вне основного тела,  Джастин его еще и "подкармливает". Да, его голова всегда была потемками, в которых даже с прожектором не разберешься, но все же хочется, чертовски хочется, после стольких лет мытарств, после болезненного самоопределения и не менее болезненного признания, попытаться построить нечто хоть отдаленно напоминающее нормальные отношения, которые потом можно уже и людям представить. И начать я решил именно с ЭТОЙ квартиры.
Болтаться между моими скучными и тесными апартаментами, где Джастину не хватало пространства, а так же домашней студии, и этим местом, мне в конце концов надоело. Здесь я жить точно не смогу, уже не говоря об интимной стороне нашей жизни. В конце-концов, я хочу перевезти Илая в Штаты. Поэтому, поразмыслив и запасшись вариантами, я попытался уговорить Джастина продать старую квартиру Азазелло, а получил то, что получил.

- Ты обещал подумать, но это ведь была лишь отговорка. Верно?
Закрыв за собой дверь в гримерку так, чтобы сюда не ворвался никто случайный, я приблизился к замершему у зеркала Джастину.
Понимаю, что с ходу менять привычный уклад жизни сложно, но черт побери... Мы шли к этому так долго и болезненно, что теперь кажется само собой разумеющимся поднапрячь силы еще немного и все же закрепить успех. Но это не про него.
Он все тот же неуверенный в себе мальчишка, боящийся разительных перемен, боящийся, что его никто не полюбит, а все вокруг лгут... Сложно его в этом упрекнуть. И все же...
Подойдя, обнимаю его за плечи.
Знаю, чему тяжело на это решиться.
И мне тяжело. С ним.
- Почему ты так цепляешься за это  проклятое место? Объясни мне. Сколько помню, ни черта хорошего в его стенах не происходило. Кроме того, оно деструктивно влияет на тебя - это я еще в прошлом месяце успел заметить, особенно если ты в подавленном настроении. И что плохого в моем желании быть к тебе ближе? Ты ведь не думаешь, что мы сможем прятаться вечно, делать вид, что ничего нет? Я не могу и не хочу там жить, а у меня - тоже не вариант. Тогда почему нам не подыскать что-то получше?

+1

3

На самом деле Джастин чертовски не любил все эти разговоры на тему «порви с прошлым», не работают они ничерта. Прошлое в виде шмоток, дневников, засушенных цветов между страницами книг, может быть, можно выбросить в мусорку, но из места, которое гкоторые «с особой жестокостью». Плюс, Джастин как-то многие дорогие сердцу своему вещи не был готов распылить по ветру. Оттого он чертовски не любил поползновения Донована выдернуть его с корнем из квартиры, что раньше принадлежала Азазелло. Джес по-своему ей дорожил и к расставанию готов не был. Оттого все разговоры Донована о перспективе переезда представлялись ему жуткой головной болью (или зубной, что по вкусу), вызывали раздражение и нежелание вести дискуссии в долгосрочной перспективе. А та самая перспектива представлялась весьма долгосрочной. Занудно долгосрочной. Донован всегда был человеком не самых навязчивых характеристик, но…
Джастин недооценил его коварство.
Он чуть не подпрыгнул, когда Донни рубанул свой, сссука, любимый вопрос в опустевшей гримерной. Вот черт, блин, лысый. Коварный сукин сын! Джастин даже на секунду задохнулся от коварства этого маневра. Дождался ведь, гад эдакий, когда весь остальной народ слиняет, знал, что горе-вокалист будет полчаса молотком сбивать штукатурку с лица. Конечно, механизм защиты был до ужаса одинаковым в такой ситуации. Это банальная попытка отшутиться и замусорить напряженный воздушный эфир белым шумом, информационным мусором, так сказать. Джастин всегда успешно применял эти маневры, но сегодня вряд ли ему в этом может повезти.
- Что, вот так сразу в серьезные разговоры? Без смазки? Дорогой, я так устал… - картинно-трагическим голосом начал певец, но недолго. Лицо Донни, отраженное в зеркале, имело выражение, которым икоту чинят, поэтому как-то резко стало не до шуток. А то прибьет еще за клоунаду, а пополнить коллекцию безвкусных постеров на стенах развлечением представлялось сомнительным. Крайне сомнительным. – Нет, с чего ты взял-то? Не избегаю. Кстати. Мне кажется, что интервью прошло неплохо, единственное… Я краску с лица буду оттирать месяц точно. Не самые приятные предстоят вечера, скажу я тебе, но если тебя не сильно пугает моя рожа, то думаю, мы это переживем. – попытка не пытка, Джастин дураком не был, хоть и очень сильно старался держать такую марку, потому что с дурака взятки гладки. Короче, он был в курсе, насчет чего Донован хочет поговорить сегодня, завтра и послезавтра, а еще вчера и позавчера. Только сам Грэндалл был сильно не готов к этим диалогам и не хотел их ни в каком из возможных горизонтальных положений сношать.
- Боги мои, Донни, ты опять на ту же тему хочешь поговорить, что ли? – обреченно вздыхает, возвращаясь к протиранию лица от чертового грима. – Предупреждаю честно – я не хочу. Мы с тобой сошлись месяц назад, такие серьезные вопросы, как смена штаб-квартиры (моей штаб-квартиры, если угодно), решаются не за одну неделю, даже не за один месяц. Ну, в моей идеальной вселенной. К тому же. Я никогда и ни с кем не делил одну жилплощадь, понимаешь? У меня всегда было место, куда я мог прийти. Даже когда снимал комнату в общаге.
Ну, вот. В ход пошла отмазка номер один. Вздох получился немного тяжким, когда Донован обнимает за плечи. Руки у него всегда большие и чертовски теплые, думать сразу становилось тяжело, а вдоль позвоночника пробежалась стайка мурашек. Пришлось повести плечами, чтоб сохранить трезвость разума. Да, он был привязан к этой квартире, наверное, десятью якорями и еще двадцатью гирями среднего размера. Это все очень плохо выглядело и очень нездорово, но… Блин, такие вещи сразу не делаются. Сердца от утрат быстро не заживают! Многолетняя любовь, как правило, вообще не меркнет и не тлеет. Власть синих глаз пусть и не была так сильна, как год назад… Но они все еще держали сердце в своих сетях и не давали двинуться. Извращенная, больная привязанность. До сих пор где-то звучит в голове фраза Азазелло: «Ты больше не уйдешь. Я не отпущу тебя, Эрналия. Запомни это.».
Я не отпущу тебя, Эрналия. Не отпущу… Не отпущу…
Джастин вздрагивает, как от удара. Вместо глаз Донована на него смотрят синие глаза с едкой усмешкой. Секундное наваждение, застудившее сердце до ноющей боли. Пора к психиатру. Поэтому тонкие пальца быстро хватают подбородок высоченного басиста в жесткую, немного острую хватку, тянут вниз, сухие губы впиваются в чужие, целуя немного жестко, с силой проходясь шариком штанги по зубам, прикусывая нижнюю губу.
- Поможешь?
Джастин вкладывает в ладонь Салливана стопку влажных полотенец для снятия грима.
- Слушай, - морщится он, как от головной боли. – Я уже большой мальчик, вроде, хоть у меня и все далеко не в порядке, я потихоньку их решаю. Так просто и быстро из сердца ничего не выдернуть, ровно как и посадить весьма сложно. Я не хочу оттуда уезжать, не хочу, понимаешь? Я знаю, что тебе это все ужасно неприятно, но пойми меня… Это что-то вроде «места силы», все мои укуренные идеи для песен из последнего альбома пришли именно в этих стенах. Я знаю в ней каждый уголок, каждую трещинку, каждый секретный схрон кота. Я не считаю его проклятым и цепляюсь за него как любой, блин, человек. Мой дом в Ирландии тоже не самое развеселое место, мне и его бросить, что ли?
Джастин снова вздыхает, запускает руки в свои волосы, тянет пряди.
- Блин, Донни. Речь не о прятках, хотя если мой дядя узнает, то мне кранты. Я не готов так быстро съезжаться, да и, в конце концов, тебе-то чем этот дом насолил, кроме того, что я иногда психую? Я психовать могу и в другом месте с таким же успехом!
Кажется, Джастин даже слегка завелся, потому что тон голоса резко подскочил в тональности, плечи поднялись, а из объятий он вывернулся, отойдя в центр гримерной. Блин, вот бы закончить этот чертов разговор и сбежать в чертовы Гималаи. Выбрал Донован момент же, а! Джастин паникует, мечется, как птица в ловушке, дверь закрыта, потребуется целая временная вечность, чтобы ее открыть.
Он понимает, что больше тему откладывать нельзя, аргументы кончились, апеллировать нечем. Он любит Донована, но.
Он не хочет переезжать.
Не сейчас. Не так быстро.
Пожалуйста.
Это же семья. Это же стабильность. Это так страшно. Так не знакомо. Чуждо.
Прошу тебя. Не так быстро.

+1

4

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Так всегда. Стоит завести с Джастином серьезный разговор, как он старается сделать из него фарс, балаган, вывернутую на изнанку трагикомедию, где главным злодеем оказываюсь почему-то я: настойчивым, напористым, стремящимся подмят его под себя, решить за него и поставить перед фактом, но это не так. Я мог бы ввалиться в этот чертов дом и заявить, что завтра в семь утра мы переезжаем на новое место жительства, и все, что он не соберет, останется гнить здесь, а если же Джес и против – тоже не страшно, я его спеленаю и заберу силой, а этот дом взорву к чертовой матери – строительный подрядчик уже заряды закладывает. И тогда бы я законно считался тираном и самодуром, самым страшным деспотом, да кем угодно! Вот только не надо, блядь, делать его из меня сейчас!
Он старается увести тему, срулить со скользкой дорожки, но понимает, что не выйдет, а потому избирает другую, привычную для него тактику: нападай, если хочешь, чтобы противник сдал позиции.
Даже по целуй не помогает, только рождает тяжелый вздох. Я уже понимаю, что проиграл в этот раз и обречен проигрывать снова и снова, потому что мне нечего поставить против мертвеца и его наследства, только себя, но этого будто недостаточно. Наверное, будь я человеком такого же сорта, как этот парень, то давно бы уже выбил, в прямом смысле слова, из Джастина эту проклятую манию, заменил ее на новую, но я иду другим путем и это тяжело.
Сжимаю в руке полотенца для грима, из-под пальцев начинает сочиться жидкость, капать на пол и на мои ботинки, я с места не двигаюсь, чтобы помочь, словно гвоздями прибитый к полу, и только слушаю, слушаю… крепче сжимая губы, чтобы не воскликнуть с детской обидой в голосе, такой смешной для взрослого мужика: «А как же я, Джастин?»
Вся картина, представшая передо мной по его описанием просто кричит о том, что я занимаю в его жизни практически последнее место, после его больной любви, после этого дома, после группы, после всего остального, чтобы в этом списке не находилось. Именно я. Не Донован-музыкант, часть группы, а просто Донован, который сходит с ума от своего бессилия и невозможности изменить хоть что-то; который хочет уберечь любимого человека, но проигрывает, в этот раз даже не начав. Пациент не нуждается в спасении, он не хочет лечения, ему комфортно так, и он швыряет это Доновану в лицо. Пожалуй, не было бы так горько, если бы Джес просто кинул раздраженное «отстань».
Последней каплей становится упоминание его дяди, брошенное мне в спину, когда Грэндалл выворачивается и сбегает. Снова. Пусть в пределах этой комнаты, но сбегает. Взвиваясь тут же. И из меня прет потоком неконтролируемая злость.
- К черту твоего дядю. Плевать мне, что он подумает, когда узнает, ему придется это принять твой выбор, нравится это ему или нет! И если ты до сих пор не понял, то дело вовсе не в доме, а в том, что он для тебя олицетворяет и как ты цепляешься за это! - передергиваю плечами, от пробежавшей волны отвращения, и тоже скрываюсь на крик, – Все эти вещи - его вещи, его студия, его кот, его постель. Тебе нравится проматывать в памяти все те издевательства, что терпел от него, как он насиловал и избивал тебя, а потом пинал как приблудную дворнягу? Все то, что между вами случилось до последнего выстрела?! Тебе это дорого?! Это ты так бережно лелеешь в себе? Может ты ждешь, когда он вернется? Внезапно, нежданно-негаданно объявится живым и невредимым, снова швырнет тебя к стене и продолжит то, на чем вы остановились?!
Знаю, что снова тычу пальцем в больное место, не давая ему как следует зажить, но эта тема единственная, в которой я чувствую, теряю контроль.
Бросаю полотенца под ноги и разворачиваюсь к нему. Прожигаю взглядом, но пламя в глазах гаснет, превращается в мертвые холодные угли. Что я могу сделать, если он не хочет? Ничего. Могу биться в бесплодных попытках, как рыба на льду, могу спорить с ним до хрипоты, могу попытаться принудить, но это ничего не изменит.
- Ты правда думаешь, что я тебя не понимаю? – ухмыляюсь криво, щека дергается от нервного напряжения. –  Я никогда не обсуждал с тобой свою семейную жизнь, как бы ты не старался лезть в мои отношения с Шарлоттой. Да, она тебя бесила так же, как меня этот твой… - даже по имени не могу его назвать. Слышишь, ублюдок, я даже об имя твое проклятое запинаюсь?! Оказался слаб перед таким ничтожеством. Радуйся, потому что это единственная твоя радость в Аду! – Но ты никогда и близко не представлял, что я прошел, ради нее. Я бился с ее болезнью, как мог, потому что чувствовал свою вину в случившемся. Она не всегда была такой, какой ты ее возможно успел запомнить.  Просто, когда на нее навалилась послеродовая депрессия, меня не было рядом. Я пытался устроить для нас лучшее будущее, пахал на износ, жил в турбассе месяцами не видя ее и сына, а она была одна и должна была сама справляться тем, что на нее свалилось. Она была совершенно одна, ее семье было плевать на нее – они не простили ей связь со мной, уж не знаю, чем я так был неприятен ее родителям, но как факт, - а свекровь не могла приехать. Я думал, что наняв нянек и домработницу смогу облегчить ее жизнь, но этим только усугубил все и пошатнул ее веру в меня, в то, что я по-прежнему люблю ее. И знаешь, это все стало вымещаться на Илая: крики, ругань, она даже била его, забывала кормить и переодевать. Ребенок мог лежать в грязной одежду часами, пока не приходил кто-нибудь из нанятых работников. А Чарли нашла для себя выход в сложившейся ситуации, отдушину в которой она могла забыть все неприятности и погрузиться в мир, где у нас все еще в порядке.  Сначала это были новые подружки, потом тусовки, травка и ЛСД… Потом кто-то дал ей попробовать героин.  В мне должно было что-то шевельнуться, когда я разговаривал с ней по телефону, слышал резкую смену настроения, ее непривычную отчужденность и спокойствие. Но я ничего не почувствовал…
Я до сих пор виню себя за это. Быть может, вернись я еще тогда, все могло сложиться иначе. До сих пор, окунаясь в эти воспоминания, не могу перестать обвинять себя в том, какой ее сделал. Об этом тяжело рассказывать, но Джастин имел право знать, даже если от собственного поведения тогда мне до сих пор хочется блевать.
Я прислонился спиной к столику, перестав видеть перед собой Джастина, только серую муть прошедших лет перед глазами.
- Я был в Пенсильвании, когда мне позвонила Миссис Мёрфи, наша няня, и сказала, что Чарли нет уже двое суток, а в мусорной корзине она нашла использованные шприцы, что у Илая пневмония или что-то вроде того, и они сейчас в госпитале.  Тогда я бросил все прямо посреди концерта, в пятиминутный перерыв, отведенный для небольшой передышки и похода в туалет. Я бросил тур, группу, первым рейсом вернулся домой. Когда меня пустили в больницу к сыну, я рыдал как дитя. Ему было всего одиннадцать месяцев, Джастин. Он был такой маленький, истощенный, опутанный трубками и окруженный приборами, а я мог только через стекло смотреть и думать о том, что если он умрет, то я никогда не прощу себе этого, что я пущу пулю в висок. Врачи меня немного успокоили, посоветовали вернуться домой. И знаешь, что я увидел, когда вошел в дверь? А ничего. От семейного гнездышка остались руины.
Обдолбанная Чарли тогда сидела на полу, свесив голову на грудь, точно сломанная кукла. Она даже не шевельнулась мне на встречу, только голову подняла – у нее были совершенно пустые глаза и такая счастливая улыбка. Тихая такая, потусторонняя. Я понял, что проебал все в своей жизни, Джесс. Я теряю сына на больничной койке, я теряю жену, севшую на иглу, все, что я пытался построить, я же и разрушал. Знаешь, что она сказала, когда наконец узнала меня? Она сказал: «Прости меня, Донни, я сломалась. Тебя не было так долго.» И засмеялась так страшно и нелепо, будто боролась с непроходящей икотой. 

Не в силах проглотить собственный рассказ – в горло будто гвозди впивались, - я закурил. Судорожно затянулся несколько раз, повертел в руках сигарету.
Когда ее поместили в клинику первый раз, я все еще верил, что наш брак можно наладить. Несколько месяцев после выписки так оно и было, а потом она начала снова. Она начала скандалить, лезла драться, если я отбирал у нее дозу, она начала красть деньги и выносить вещи, пропадать в притонах, откуда я ее вытаскивал. Черт. Да меня все местные наркоманы в лицо узнавали, знали за кем я прихожу. Однажды я нашел ее дома с передозом… уже тогда я знал, что надо делать в таких случаях. После ее госпитализации, стало понятно, что это бег по кругу. Что она не станет прежней, что наш брак разрушен окончательно, а нашему сыну незачем смотреть на все это. Она не узнавала никого: ни меня, ни ребенка, она была… овощ, или хуже, хотя куда хуже-то… Тогда я забрал Илая в Ирландию, привез к моей маме.  Знал, что она позаботится о внуке – с ней он будет в безопасности.  Это единственное светлое пятно, потому что себя я точно потерял. Когда мы с тобой встретились, я находился в такой тьме, что с трудом определял дни.  Моя прежняя жизнь превратилась в пепел, я чаще стал задумываться над тем, чтобы уйти. Навсегда. Я был виноват перед женой, перед сыном, перед моей собственной матерью, перед группой, которую бросил. Я один, понимаешь?  Всего этого можно было избежать, но время было упущено. А потом появился ты и будто за волосы выдернул меня из этой трясины. Тот самый электрический разряд, который пускает в сердце реанимационная бригада, пытаясь вернуть к жизни почти мертвого человека.  Тогда я раскрыл глаза, вдохнул в легкие твою хмельную энергетику и не смог больше остановиться. Мне был нужен ты, даже если я не понимал почему и неосознанно тянулся, старался стать тебе ближе, чем все остальные. Наверное, тогда я отпустил от себя Шарлотту окончательно, перестал надеяться на ее излечение. Может в отношении нее это было подло, но я не мог позволить ей разрушить жизнь Илаю и свою память о ней. Я продал наш дом, вместе со всеми вещами, я оставил только пять фотографий с ней, но лишь для того, чтобы сын не рос совсем уж без матери.
Знаешь, я до сих пор люблю ее, но ту, другую Шарлотту: красивую, веселую, бойкую девчонку с которой познакомился в придорожной закусочной; ту, что учила меня, увальня, кататься на роликах, и которую я пытался учить играть на гитаре; босую невесту в тонком белом платьице и орхидеями в волосах на вечернем пляже в Майами, где мы поженились; трогательно круглую, беременную жену, с которой сдувал пылинки, и ее же замученную родами, в больничной пижаме, но такую счастливую с нашим сыном на руках. В той женщине, с которой я судился пару месяцев назад, не осталось ничего от прежней Чарли. Поэтому, когда я узнал, что она умерла, то испытал облегчение. Теперь я больше мог не испытывать ужасающий диссонанс между реальностью и моими воспоминаниями о ней.

Сигарета дотлела и обожгла мне пальцы, а затем выпала из дрогнувшей руки и с шипением затухла на влажной ткани. Или это шипят мои сердечные раны, которые я снова прижигаю. Чувствуя горечь и соль наа губах, удивленно вытираю подбородок и щеки. Ненавижу слезы. Просто ненавижу.
- Боже мой, я люблю тебя, но это не может продолжаться дальше в том же ритме сумасшествия. Да, я хочу иметь с тобой общий дом, наш дом. Наше место силы, черт побери.  Семью. Думаешь мне от этого не страшно? Но я устал быть один. Сын – это хорошо, я обожаю этого мальчишку, но он вырастет и уйдет, а я останусь один. Мама не вечна. У меня есть только ты – тот, кого я люблю, с кем хочу быть рядом, как бы сильно ты меня не отталкивал. И я боюсь не меньше твоего, что не смогу стать для тебя семьей. Не этим музыкальным братством, частью которого являемся мы все в группе, а… - вздыхаю судорожно, нервно, провожу рукой по покрытой щетиной голове. Надо бриться уже, под ладонью чисто наждак. -  Думаешь, мне нравится приходить туда, где жил Он? В каждой трещине на полу ощущать то, что там происходило? Видеть, как это разрушает тебя, подтачивает все больше? Я хочу быть с тобой, помочь тебе справиться с этим, но это место сильнее меня. Я там чужой и никогда не стану своим, потому что никогда не смогу чувствовать себя уверенно в этих стенах.  Я словно и для тебя чужой. Кто я для тебя, Джастин? Замена Ему?
Пытаюсь разглядеть ответ в его глазах, но ничего не могу распознать. Кажется, его поразила моя внезапная исповедь.  Вот только вряд ли она заставит пересмотреть его решение.
- Если ты так этого не хочешь, то я больше не заговорю об этом, - произношу тихо и сипло, огибая Грэндалла и направляясь к двери.
Он сам для себя должен решить, что ему действительно нужно и важно. Вот только что стану делать, если выбор будет не в мою пользу? Снова рвать с корнями эту любовь, как когда-то вырывал из себя Чарли, оставив только ее светлый образ в сердце, как засушенный цветок на заброшенной могиле?
Щелкнул замок, хлопнуло за спиной. Ноги несли к выходу из здания. Хотелось напиться. Впервые за долгое время действительно хотелось страшно напиться до потери сознания. Меня тошнило от выкуренного, от сказанного, от горькой мути со вкусом плесени, поднятой со дна памяти.
На улице я поймал такси, и долго сидел в салоне молча, пока не попросил отвезти меня в самый грязный бар с самой отвратительной выпивкой, который только найдется в Нью-Йорке.
Гулять так гулять.

Отредактировано Donovan O'Sullivan (25.05.2019 19:30:16)

+1

5

Вот уж чего Джастин делать точно не планировал, так это творить из Донована некое подобие злодея – стремного, коварного, кушающего бедных мальчиков и девочек на ужин, весело перемалывая косточки. Вот вообще не планировал и ничего такого не имел в виду от слова «совсем». Джастин просто в последнее время пугался любого давления, которое на него оказывалось: «ты должен пить таблетки», «ты должен больше заниматься своим здоровьем», «ты должен выбросить эту чертову старую гитару», «ты должен переехать из квартиры твоего бывшего». Тьфу, нафиг. Джастин уже задолбался от этого повсеместного контроля, который заполонил буквально все аспекты жизни беспутного вокалиста. Однако при всем своем пассивном согласии Джастин упорно полагал, что теперь его любовник не в коем случае не сможет и не будет иметь никаких прав на контроль жизни. Но Донован слишком быстро пытался влезть в омут души Джеса, мутил воду и поднимал все то зло, что дремлет тихо-мирно на дне. Конечно, Джастин нападает на него, начинает скалить зубы, кусать протянутые неосторожно руки, потому что снова начинает защищать свой привычный жизненный уклад. Ведь… Он привык к этой квартире, к этой мебели, к этому котику, в конце концов. Да, Джес был и являлся именно тем сортом пациентов, которые напрочь отрицают свой недуг, не желают лечиться, а при любых попытках начинают кричать и брыкаться, особенно когда терапия предвидится с электрошоком.
Так и сейчас. Донован снова и снова предлагает лекарство, и точно так же, снова и снова, Джастин его отвергает, его все устраивает, ему вот так хорошо. Макияж смылся лишь наполовину, когда вокалист вывернулся из объятий, серая грязная жидкость неприятно залила на две секунды глаза, а потом продолжила свой путь вдоль шейных артерий, делая носителя грима чем-то сходным с проституткой. Причем дешевой проституткой.
- Донни, тебе может быть и плевать, а вот мне отнюдь нет. Есть куча семей, где родители или родственники не принимают детей!
Донован начинает кричать, с его голосом это получается слишком громко, пожалуй. Тон фраз заставлял сжиматься, жалко, слабо и безнадежно. Он не смог атаковать так, чтоб Донован замолчал хотя бы на одну неделю, теперь он вокалист за это платил. Конечно, уголком сознания прекрасно понимал, что его басист прав, что это вся ситуация, это одержимое желание отдает такой существенной ненормальностью, граничащей с психозом. Джастин все это прекрасно понимал, ровно как и то, что имейся у него ростовой портрет Азазелло, то он бы часами стоял возле него на коленях, да гладил бы пальцами поверхность картины. Да, скворечник у него точно крышей подтекает. И весьма успешно.
Донован бил больно. Хотелось закрыть голову руками, съежиться где-нибудь в углу, подвывать, размазывать слезы по скулам. Кричать и умолять перестать, ведь слишком больно. А еще очень сладко. Донни не понимал, но всякий раз, когда вскрывали старые раны, то напоминал Джесу… обо всем. Снова и снова сквозь темноту проступали синие глаза, губы складывались в ядовитую усмешку, а руки с длинными тонкими пальцами тянулись к телу, срывая с него одежду, раскладывая на столе и насилуя много часов. Дрожь моментально, сладко и мучительно прокатилась по позвоночнику, заставив тяжело выдохнуть, вцепиться до боли в стену, ломая ногти, беззвучно хватать губами воздух и шептать, не произнося ни звука, «пожалуйста, не надо».
Пожалуйста. Не. Надо.
- Нет, нет, нет… - беззвучно повторяет он, стараясь не упасть на пол, не сжаться в клубочек, не уползти, шипя и проклиная все на свете. Конечно, да, он первые два-три месяца после исчезновения ван Цвольфа воображал, что он вернется. В воображении он был… Всегда чрезмерно сексуален. Черт, черт, черт, нет. Убирайся, уходи, пожалуйста. Он же умер, умер, умер… Это было очень жестоко и зло со стороны Донни. Сейчас. Пусть и только сейчас, но очень жестоко. Конечно, Джастин считал, что басист не понимает ничего, он прекрасно был осведомлен обо всей истории с Шарлоттой. О'Салливан был немного наивен, если полагал, что родной племянник отставного британского шпиона не узнает всю подноготную членов своей группы в хвост и гриву. Однако…
Донован решил в кои-то веки продемонстрировать всю глубину своих эмоций, закуривая сигарету и пуская гадкий горький дым по помещению гримерной.
- Донни я все знаю, единственное, в чем тебе не повезло капитально – у тебя была семья с этой женщиной. Вы сотворили вместе нового человека. Так стоп. – как только Донован произнес самое страшное и запретное слово, Джес встрпенулся, как ужаленный. – Стой, стой. Я в курсе, что твоего романтического воззрения на мир хватит на семерых, но. Я в этом плане немного умнее тебя, и я хочу, чтобы ты знал – я не создан для семьи и детей. Это. Не. Мое. Я тебя люблю. Правда. Сильно. Но. Я буду бегать от этого страшного слова – «семья» - до тех пор пока у меня хватит сил. Ясно? Я не из тех людей, которые за пару-тройку месяцев съезжаются, даже с человеком, которого ты так ненавидишь, мы съехались лишь через много от начала, сука, наших «отношений». – он резко взмахивает руками. – Хватит. Мне не повезло с другой стороны. И наши горести нельзя сравнять в одну линию. Вообще. Думаешь, я тупой? – Джастин тоже начинал злиться. – Я прекрасно понимаю, что у меня крыша поехала от этих дурацких взаимоотношений! Думаешь, я этому радуюсь, что ли?! Возношу хвалу, как восходящему солнцу?! Быстро, блять, только кошки родятся и никто другой. За несколько месяцев ни одна тяжелая болезнь не излечивается. Считай, что я болен, но я сам разберусь, ладно? И могу тебя успокоить. В этой квартире я пробыл с Ним так мало, что нечего вспоминать. Он в основном там выебывал в хвост и гриву Рауля. Понял? Так что. Не воображай ничего лишнего. И лучшим лекарством является именно тот яд, который мы сами принимаем. Я справлюсь. Не быстро. Но справлюсь.
Но Донована несло. Джес, конечно, мог слушать почти вечно. Но если басист и был человеком уравновешенным во всех отношениях, то Джес не был. Мимо Донни что-то пролетело, разбивая зеркало.
- Довольно! Ты не замена ему! Сколько можно эту тему рассусоливать?!
Но разговор был уже исчерпан. Все разошлись, как в море корабли, неудовлетворенные, злые, уставшие, огорченные, а Джастин так еще был и в бешенстве. Оставшись один, он начал нервно бегать из угла в угол, швыряться вещами и периодически вскрикивать, как сумасшедший, вопя на гаэлике что-то матерное, оскорбительное, грубое и вообще «я твою мамку ебал, придурок». Он не пойдет за Донованом. Ни за что. Эра поскакушек за любовниками осталась за плечами, да и самоуважение уже пора бы заиметь хоть на йоту. Он тяжело падает на стул, из зеркала смотрела неведомая херня, больше похожая на чувачка с картины Мунка. Пора досмыть, что ли. Влажные салфетки коснулись кожи, окончательно сантиметр за сантиметром очищая от грима. А в душе в унисон кричали все тараканы. Господи, как же все достали. Достали, достали, достали. Сил никаких нет!
Грязные салфетки с силой полетели в мусорную корзину. Черт бы побрал Донована! Как достал! Изо дня в день одно, сука, и тоже. Меня бесит, что ты живешь в квартире бывшего, бла-бла-бла! Его кот и его постель. Блять. Джастин закуривает сам и откидывается на спинку стула. Чеееерт. За Донована едва ли он волновался, он точно не сделает каких-то измеримых глупостей, какие мог бы сделать Грэндалл.
В конце концов, пришлось выпнуть свое тело из гримерной и из зала в принципе. И если Донни поехал пить самую отвратную выпивку, то Джес поехал… Домой?
Квартира всегда го встречала мглой, застоявшимся воздухом, призраками по углам и тонким чувством холода. Тяжелый вздох. Джастин опустился на пол и бессильно вытянул ноги, отшвырнув обувь куда-то в угол. Нда. Находиться здесь было сложно, но все же. Лучше, чем в той задрипанной общаг, в которой пришлось тусоваться во время розысков Азазелло. Конечно, Донован достоин сочувствия, но путь самоуничтожения его женой был выбран лично. А у Джастина выбора не было, даже на больничной койке он оказался брошенным тем, кого любил когда-то.
К черту. Он решает погасить нервные переживания как обычно.
Напившись.
Так что от Донни в этот вечер он далеко не уйдет.
Единственное, что сделает, кроме этого, напишет смс примерно со следующим содержанием:

«К переезду не готов, но, если хочешь, то можно поменять здесь мебель или сделать ремонт. Люблю тебя. Джастин».

И все. Телефон швыряется в могилу из подушек, а в глотку заливается любимый резкий напиток 12-летней выдержки.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Anger ‡FB