http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/51687.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Маргарет

На Манхэттене: май 2019 года.

Температура от +15°C до +27°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » screaming out my worst fears ‡флеш


screaming out my worst fears ‡флеш

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://imgur.com/aueUwvb.gif https://imgur.com/Ow3Cpu0.gif


Philip Anderson & Matthew Sallivan
november 2017
DR. SALLIVAN`S OFFICE

Отредактировано Philip Anderson (10.04.2019 09:54:26)

0

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Врачи — худшие пациенты. И доктор Филипп Майкл Андерсон не является исключением, когда выписывается из больницы под свою ответственность, несмотря на настоятельные рекомендации лечащего врача и наставника доктора Коллинза, несмотря на хмурый неодобрительный взгляд отца и причитания матери. В этом решении его поддерживает лишь сестра, но даже у ее поддержки есть пределы: Алиша понимающая и заботливая, не гонит его из своей квартиры, в которой он временно живет, пока не решит, что делать дальше со своей жизнью, готовит для него блинчики, если по утрам бывает дома, и помогает с посещением курсов реабилитации в больнице в первой время, когда ходить в одиночку на большие расстояния совсем уж тяжко, вот только его идею о возвращении в Сирию поддерживать не собирается и довольно четко дает об этом понять в тот единственный раз, когда Филипп решает завести столь непростой разговор.

Он не может осуждать сестру за то, как она себя ведет в отношении гуманитарной миссии "Врачи без границ", ровно как не может разобраться в своих собственных желаниях и чувствах, в которых начинает тонуть, как в болоте, и, кажется, над головой уже подернулась тина, и можно увидеть солнечный свет лишь через мутновато-зеленую пленку, пока болотная гнилостная стоялая вода забирается в нос и рот, заполняет легкие, заставляя идти ко дну. Может, его самоубийственная жажда связана с тем, что он жаждет искупления за ту вину, груз которой взвалил себе на плечи? искупления за то, что выжил, когда множество других людей погибли в том обстреле? с необходимостью работать и спасать не только за себя, но и за тех четверых врачей, погибших под завалами и пулями, когда пытались спасти пациентов, когда пытались спасти людей, уже ставших жертвами этого бессмысленного военного конфликта, никак не способного насытиться теми кровавыми дарами, коими его неустанно одаривают последователи.

Филипп — врач, а потому знает, что у него, как минимум, ПТСР и синдром выжившего, что с этим нужно что-то делать, а не совершать обычные медицинские ошибки, связанные с добровольным отказом от врачебной помощи и вере в то, что диплом медицинского факультета способен даровать уникальную возможность справляться с любой проблемой самостоятельно, не прибегая к помощи узкоспециализированных коллег. Вот только самостоятельно справиться со своей психикой не получается, особенно теперь, когда с Алишей — единственным близким человеком, знавшим о погибшей невесте и том, как он пытался вытащить ее уже мертвое тело из-под завалов с куском арматуры в боку — нет возможности обсуждать даже саму мысль о возвращении в проклятое и забытое богами Алеппо, в госпиталь, который в любой момент может снова оказаться под обстрелом, без каких-либо гарантий на очередную порцию везения, позволяющую выжить.

Он не сразу приходит к выводу о том, что ему нужна помощь специалиста: поначалу все же пытается и пыжится, исправно улыбается и отвлекается, ходит на реабилитацию и даже выбирается в ресторан с Алишей и родителями, но ночью все сложнее заснуть, утром все сложнее проснуться, а болото депрессии и вины затягивает все глубже и глубже.

Филипп — хороший врач, а хорошие врачи должны чувствовать ту грань, где заканчивается их специализация и стоит прибегнуть к помощи специалиста иного направления, способного взглянуть на происходящее под другим углом. Ведь самое главное — это спасение пациентов, и как бы ему самому в настоящий момент не думалось, что спасения он не заслуживает (не тогда, когда не спас остальных), однако попробовать все же должен. Ради родителей и Алиши, ради Мэрилин, которая (хочется верить) предпочла бы видеть его живым, а не потопленным под грузом боли и отчаяния.

На доктора Мэттью Салливана он выходит через знакомых врачей, и через них же умудряется записаться на прием в ближайшее время: все-таки врачебная солидарность имеет особую силу, потому что никогда не знаешь, какой специалист может помочь с твоим следующим пациентом, да и, по сути, все они делают одну и ту же порой неблагодарную работу. Вот так доктор Филипп Майкл Андерсон оказывается в приемной около кабинета психотерапевта, известного своим опытом работы с людьми, пережившими боевые действия и стихийные бедствия, однако чувствует себя непривычно неловко, отказывается от предложенного милой девушкой-секретарем кофе и просто ждет, когда же настанет его очередь говорить о болезненных вещах. Теребит массивное серебряное кольцо на большом пальце и то и дело поглядывает на дверь, убеждая себя в том, что не совершает ошибки: ему чертовски сильно нужен взгляд со стороны, пока болото окончательно не затянуло его на дно.

+2

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Врач - одна из самых престижных профессий в Америке, и в то же время самая губительная. Врач знает все о каждом из своих заболеваний, а порой и о тех, что могут появиться при его образе жизни, но зачастую у него не остаётся времени на себя. Он может поставить себе диагноз и тут же махнуть на него рукой, потому что любой пациент будет важнее собственной проблемы, а потому многие сгорают на работе, доводя себя до истощения, а болезнь порой до неизлечимых форм. Так стоматолог не может справиться с собственным кариесом, онколог до последнего отрицает опухоль, а терапевт болеет "на ногах".
Психоаналитики отличаются лишь тем, что каждому нужно в обязательном порядке проходить терапию, но каждый второй сражается с депрессией, и у каждого первого есть то или иное расстройство, о котором ты не можешь забыть. Сложнее всего оказывается отстраниться от людей с точно таким же диагнозом (хотя его обычно ставят клинические психологи), не выразить сочувствия, не попытаться поддержать и поделиться собственным опытом. Способность отстраняться приходит со временем, но даже эта защита так или иначе даёт брешь, из-за которой приходится подбирать клиенту (пациентами называть людей, с которыми приходится работать, и вовсе не этично) другого специалиста и желать всяческих благ.
Медиаресурсы тем временем подбрасывают все больше и больше специалистов, "коучей" и тренеров личностного роста, которые обещают решить все проблемы за смешные суммы и сувениры, а потом вешаются сами. От последних репутация страдает больше всего, начиная от пересказов чудодейственных техник на сеансах, до недоверия к тебе как к специалисту, пока ты не предлагаешь чудодейственное средство.
Радует лишь, что насмешки от коллег в сторону твоей специальности (если вы думаете, что буллинг в старшей школе – это страшная проблема, вы просто не ужинали в компании хирургов или анестезиологов, которые обсуждают всех остальных врачей; в сравнении с ними черлидерши, которые изводили половину населения страны в пубертатный период, невинные и очаровательные детишки), переключаются скорее на тех, кто отважился вести страницу в социальной сети и зарабатывать на этом деньги.
Впрочем, это относится скорее к молодому поколению. Старшее поколение предпочитает снисходительно относиться к коллегам «низшей касты» без привязки к социальной активности, что не забывали доказывать.
- Мэттью, здравствуй, как у тебя дела? Как успехи? –  от жизнерадостного голоса двоюродного дяди Уильяма у Салливана свело скулы.
- Здравствуйте, доктор Грин, вы что-то хотели? – Мэтт наклоняется, чтобы в его ладонь упал слюнявый мячик, который принес ему Марк, и выпрямляется.
- Ты меня раскусил, - мужчина на том конце густо рассмеялся. Салливан пытался предположить, это был комплимент, или собеседник тоже прекрасно понимает, что звонок от родственника раз в десяток лет значит что-то кроме просьбы. Поболтать о делах Салливана дядюшка может с матерью, которая непременно расскажет обо всех достижениях сына, которого с днем рождения поздравляет последние два года на день позже, и умолчит о существовании дочери в очередной раз.
- Я дал твой номер коллегам. Постарайся найти время в своем графике для Андерсона пораньше, это моя просьба.
- Организую в лучшем виде, дядя. Рад был слышать, - он выключает телефон и кладет его в карман. Марк вопросительно смотрит на хозяина.
- Надеюсь, он не позвонит нам еще лет десять, - мужчина задумчиво потрепал шоколадные уши своего друга.

Но просьбе Салливан все же внял, а потому через два дня после звонка отменил перенес одну из встреч, чтобы встретиться с неким Филипом Андерсоном. Фамилия была смутно знакомой, а потому Салливан пытался вспомнить, не встречал ли его раньше. Но вспомнить не мог. У него не было карты, но было краткое изложение проблемы, которое заинтересовало достаточно, чтобы торопиться с обеда на встречу с бывшим военным врачом.
- Добрый день, мистер Андерсон, - Мэтт является в собственную приемную с бумажным стаканчиком кофе и видит клиента. Машинально смотрит на часы и отмечает, что военный пришел раньше. Но он улыбается и протягивает руку для рукопожатия.
- Прошу, проходите, - он открывает кабинет и размашистым жестом предлагает устраиваться на диване, пока сам оставляет плащ на вешалке и приносит со стола ежедневник и садится напротив в мягкое кресло.
- Я могу к вам обращаться по имени? Или как вам будет удобнее? – на всякий случай уточняет терапевт, смотря на Андерсона, но при этом открывает блокнот.
- Я бы хотел немного рассказать о формате нашей работы. Стандартно сеанс длится порядка полутора часов, расписание, думаю, мы позже с вами проясним. Сначала я бы хотел задать вам несколько общих вопросов. Скажите, вы уже обращались к психотерапевту? Может быть, групповые занятия? – ему было важно понимать, работал ли его клиент раньше, и понимает ли он, как строится работа.
- И прежде, чем мы начнем, я бы хотел задать вопрос о ваших целях - что вы хотите получить по окончанию нашей совместной работы? Что бы было для вас идеальным результатом? По каким критериям вы определите, что наши сеансы закончены?

+1

4

Доктор Салливан — высокий, интеллигентного вида мужчина, который заходит в приемную со стаканчиком кофе в руках и смотрит цепким, явно профессиональным взглядом; Андерсон по привычке встает, отвечает на приветственное рукопожатие, чувствуя себя неловко, словно младшеклассник, что сидит в коридоре у кабинета директора, ожидая выволочки за устроенную во время перерыва драку на школьном дворе, хоть рациональная часть его сознания знает, что ничего плохого или зазорного он не сделал.

— Здравствуйте, — дружелюбно приветствует своего нового врача (словно мало ему тех специалистов, в чьих заботливых руках успел побывать с момента прибытия медицинским вертолетом в Нью-Йоркскую Пресвитерианскую больницу, так решил увеличить количество фамилий и должностей в списке) и покорно следует за ним, прекрасно понимая: как бы части него не хотелось просто уйти, все еще продолжая лелеять надежду о самопомощи и волшебном решении все ширящейся проблемы, отступать уже некуда. Да и выглядеть это будет совершенно по-детски.

Кабинет у психотерапевта комфортный, с какой-то мягкой и уютной аурой, однако Филипп чувствует лишь продолжающую усиливаться неловкость, от которой точно сковывает мышцы, делая движения зажатыми, лишая их плавности и расслабленности. Он садится в удобное кресло; взгляд скользит по стене с дипломами, лицензиями и сертификатами — оплот облегчения и уверенности для любого мнительного пациента, имеющийся в кабинете любого врача в настоящее время. Доктор Салливан в это время раздевается и подготавливается к предстоящему сеансу; доктор Андерсон садится, идеально выпрямляя спину до чувства легкого дискомфорта, и легко улыбается, пытаясь таким образом приободрить себя и настроить на продуктивную откровенную беседу. Пути назад нет, давно уже нет, если быть честным.

— Филипп. Просто Филипп, думаю, будет вполне комфортно, — он правда старается расслабиться, кладет ладони на колени и даже не позволяет пальцам барабанить по джинсам, как порой любит делать в минуты волнения и нервного напряжения. Психотерапия — важная часть медицины, вот только, несмотря на это знание и даже принятие истинности данного факта, никогда не было предпосылок, что ему придется сидеть в мягком кресле напротив мужчины с проницательным, острым взглядом и мягким, спокойным голосом, и просто кивать в ответ на объяснения того, как все будет проходить. — Раньше не было потребности обращаться к специалистам Вашего профиля, — делает глубокий вдох, пытаясь расслабиться. — Мне везло, и я мог сам решить свои проблемы, но теперь... — на мгновение замолкает, точно пытается подобрать верные слова. — Теперь я чувствую, как не вывожу, хоть и пытался справиться со всем долгое время самостоятельно, — качает головой, чувствуя легкое разочарование: кому может помочь врач, который не может помочь себе?

Следующие вопросы заставляют Андерсона задуматься — пальцы находят один из браслетов (просто переплетный кожаный шнурок с длинными завязками, на концах которых висят бусины, которые начинает все-таки крутить, выдавая волнение с потрохами): а ведь и правда — чего он хочет? оправдать себя в своих глазах? снять с души груз вины за жизни тех, кого не спас? получить возможность спокойно спать по ночам, не думая о том, а не должен ли был он умереть там, под грудой камней или от критической кровопотери? или получить возможность отдать моральный долг, вернувшись в тот ад и умерев так же, как те, кому не смог помочь? Мысли роятся внутри черепа, стучат об его стенки изнутри, точно хотят вырваться на свободу, разбить свою клетку, как вылупляющиеся цыплята — скорлупу яйца. Филипп знает, что начинающаяся головная боль — последствия сотрясения и контузии после взрыва, но все равно часть его думает, что это проделки не высказанных слов, которых становится все больше и больше внутри него день ото дня.

— Я... Я не знаю, — он улыбается как-то устало, практически смиренно, когда в конце концов нарушает молчание; наклоняется вперед, опираясь локтями на колени и пряча голову между ладоней, зарываясь пальцами в светлые, отросшие волосы (никак не хватает сил дойти до парикмахерской). — Я не специалист по человеческим мозгам, разве что неплохо умею управляться с черепно-мозговыми травмами, когда дежурю в отделении скорой помощи, но я слушал курс психиатрии в медицинской школе, и я вполне в состоянии прикинуть, что у меня какая-то дрянь вроде ПТСР или синдрома выжившего: только не подумайте, что я отбираю Ваш хлеб и лишаю Вас права ставить мне диагнозы. Просто я не могу понять, это дело в том, что я пережил стрессовую ситуацию и чуть не умер, или дело во мне. Моя семья меня не поддержит, но... — он поднимает голову и смотрит на доктора Салливана взглядом, полным отчаяния, когда резко распрямляется; браслеты звенят грустно и звонко.

— Мне предложили вернуться в Сирию, туда, где я чуть не умер и где умерли мои коллеги и пациенты во время обстрела больницы осенью 2017. И я не понимаю, почему я этого хочу: чтобы там умереть, чтобы выплатить свой долг за то, что меня спасли, или чтобы заниматься тем, что я люблю: помогать тем, кто в этом больше всего нуждается, — снова прячет лицо, смотря в пол между расставленными ногами. — Я не смог спасти никого в тот день, а меня спасли. Разве это не знак, что я для чего-то еще нужен  в этом мире. Быть может, чтобы вернуться и сделать то, что не получилось в прошлый раз? — оказывается, говорить об этом становится проще, если начать и знать, что разговариваешь с тем, кто не озабочен личным знакомством с ним и предвзятостью желания, чтобы он жил как можно дольше.

+1

5

Доктор Салливан никогда не уставал поражаться своим клиентам. Душевное равновесие, психологическое или психическое здоровье, пресловутая «голова» в большинстве случаев волновали их меньше всего. Всегда находились дела поважнее – ровно до того момента, когда сосуществовать с собственными мыслями было невозможно.
Мэтту всегда было сложно понять, почему люди, когда у них болит нога или зуб, обращаются к врачам намного быстрее, чем когда у них начинаются проблемы с психикой.
После сеанса с доктором Андерсоном Салливан решил все же подумать над тем, обратился бы он сам за помощью, если бы в нем не был выработан безусловный рефлекс: ты всегда можешь обсудить свое состояние с психотерапевтом, если тебе это необходимо. У тебя появилась необходимость – ты звонишь и договариваешься о сеансе.
- Хорошо, Филипп, - он кивает, соглашаясь с удобным обращением и повторяя его. Впрочем, Салливан бы согласился и на «космического бублика», вырази такое желание клиент.
Салливан внимательно смотрит на Андерсона – не осуждает, не пытается прервать, только внимательно слушает, помечая в блокноте «не было психолога во время реабилитации», «пришел самостоятельно». Кажется, Мэтт умеет писать, не глядя в собственный блокнот – он почти не отрывает взгляд от клиента, полностью становясь вниманием. Он может выдержать взгляд, но чаще всего на него не смотрят, пытаясь зацепиться за какую-то вещь в кабинете психотерапевта и рассказывать ей о собственных переживаниях. Андерсон сидит слишком прямо (Салливан даже пытается прикинуть, где учился его клиент, потому что есть большая разница между гражданскими и военными медиками, ведь последние все же сначала солдаты, а потом – врачи).
- Есть некоторая разница в постановке диагноза врачами, как вы выразились, «моего профиля», и специалистами Вашего, Филипп. Вы сразу видите открытый перелом и можете сказать, что это перелом, так ведь? Я не вижу ваш «диагноз» с момента, когда вы вошли, увы, - он улыбается, но не продолжает разговор о том, что Андерсону, как врачу, должно быть известно, как себя чувствуешь, когда твой пациент, начитавшись в лучшем случае околопрофессиональной (для некоторых случаев даже профессиональной, это правда, и Филипп по крайней мере сомнений в этом не вызывал) литературы или, что происходит гораздо чаще, статей из Google и самостоятельно ставит себе диагноз и придумывает, как будет себя лечить. В глубине души Салливан надеялся, что ему не придется доказывать свой профессионализм и в стотысячный раз объяснять клиенту, что нужно доверять тем, кто имеет соответствующее образование и подтвержденный опыт работы.
И все же Андерсон говорит о вещах, которые заставляют слегка расслабленного Салливана сосредоточиться. Внешне в докторе ничего не меняется: он все так же внимательно смотрит за своим клиентом, готовый в случае чего подорваться со своего кресла по той или иной причине, но сейчас взгляд цепляет каждую деталь, каждое изменение лица его Филиппа. А Андерсон смотрит на терапевта с мольбой, словно хочет, чтобы ему сказали, что делать. Мэттью почувствовал, как на него перекладывают ответственность за тяжелый выбор и будто просят купить билеты в один конец или вырвать из рук уже купленные – Салливан пока не понял, что именно хочет услышать от него Филипп, но даже в этом случае идти на поводу у желания услышать собственные мысли, подтверждение им или опровержение из чужих уст.
- Я не могу решить за Вас, нужно ли вам вернуться в Сирию или нет, и тем более не буду давать советы, но мы можем попробовать найти ваши желания и поработать с ними, - в блокноте появилось еще несколько ключевых для Филиппа слов.
- Иногда мы забываем о том, что наше воображение – это мощнейший инструмент. Наверное, вы слышали о том, что можно выписать плюсы и минусы любого из решений, но я предлагаю сделать по-другому. Представьте, что вы вышли из моего кабинета, купили билет и улетели в Сирию. Прошел год. Представьте себя там. Как можно подробнее. Какой Вы? Как вы выглядите? Как вы себя чувствуете? Вы счастливы? Чем вы занимаетесь? И, главное, что бы сказал тот Филипп, который прожил еще один год в Сирии тому, который думает, стоит ли ему ехать назад, - он хочет разобраться со вторичной выгодой и с мотивацией человека перед ним. Андерсон, впрочем, к собственной чести, достаточно четко осознает, что в голове происходит что-то не слишком хорошее, но не может это описать. Салливан почти физически ощущает растерянность мужчины напротив, а потому не ждет, пока Андерсон начнет рассказывать о своих страхах и желаниях относительно первого варианта развития событий, и сразу просит усложнить визуализацию.
- Но это не все. Поставьте рядом с тем Филиппом еще одного, Филиппа, который остался на этот год в Америке. Опишите второго Филиппа. А что бы он сказал вам?

+1

6

Все всегда ищут простого решения, чтобы не было больно, чтобы не было сложно, а еще по возможности быстро и эффективно, но при этом не прилагая усилий. Трудности порой пугают, как пугает неизвестность: страх провала парализует и не позволяет даже попробовать. Фраза про то, что отрицательный опыт тоже опыт, хороша исключительно в иносказательных беседах, тогда в конкретном персональном применении натыкается на множество преград при реализации. Филипп всегда считает себя человеком, который не боится трудностей, способным посмотреть им в лицо, принять ответственное решение в критический момент, а после столкнуться лицом к лицу с последствиями, не отворачиваясь и отводя взгляд. Пожалуй, он даже может утвердительно сказать, что все так и есть, но в этот раз все происходит совершенно иначе, потому что проблема не в том, что он не готов принять вызов, а в том, что он не может понять, что из двух вариантов является вызовом персонально для него? Снова оказаться в местном филиале ада на земле с непрекращающимся потоком раненых, измученных людей? Вернуться в нормальную, цивилизованную жизнь и пытаться жить дальше, отпустить и забыть?

Он трет ладонями лицо: пожалуй, было бы проще, понимай он, какой из вариантов наиболее предпочтительный. Тогда бы вся суть психотерапии сводилась к тому, чтобы получить негласное одобрение от специалиста со множеством дипломов и сертификатов, который бы подтвердил, что его чувства — вещь абсолютно нормальная, и нет никакой необходимости считать, что он обязан подгонять их под какие-то определенные рамки. Однако на проверку все оказывается намного сложнее, а потому Андерсон чувствует некую скованность и неловкость, хотя бы от того факта, что он, взрослый мужик, сидит в этом кресле и пытается понять, чего хочет получить от своей жизни. Зрелище, наверняка, то еще.

— Если я уеду в Сирию, я буду... завален работой. Там творится просто кромешный ад, всегда не хватает рук и медикаментов, несмотря на множество гуманитарных организаций, оказывающих помощь, порой даже нет времени на сон, а вместо анестезии, в прямом смысле, в крайних случаях просто дуют на рану и говорят, что нужно немного потерпеть. Там нет времени думать о мелочах, там понимаешь, что есть более глобальные проблемы, которые ты, увы, не способен решить. И это... удручает. Да, там гордость от каждой спасенной жизни постоянно омрачена чувством, что этого недостаточно. И этого всегда недостаточно, и никогда не станет достаточно, пока не прекратится этот бессмысленный конфликт, в котором гибнут сотни невинных людей, и нет ни конца, ни края льющейся крови, — говорит слишком эмоционально, выдавая и собственное недовольство несправедливостью окружающего мира, и своим бессилием, и горечь от осознания, что от него ничего не зависит, как бы не хотелось верить обратное. А после внезапно замолкает и с ироничной улыбкой добавляет. — Или же я буду мертв, потому что вопреки всем законам морали госпитали порой оказываются от обстрелом. Никому не нужно, чтобы врачи лечили врагов, которые после снова возьмут оружие и пойдут воевать.

В голове снова всплывают воспоминания о том нападении в Алеппо, разделившим его устоявшуюся было жизнь на до и после. Люди, на спасение которых было потрачено столько сил, оказались мертвы. Медицинский персонал, до последнего пытавшийся спасти персонал, был либо убит, либо ранен. А он... Он как-то выжил да так и не понял, зачем. По какой причине у них получилось спасти именно его.

— А если я останусь тут, — на лбу появляется задумчивая морщинка, когда он пытается подобрать слова, — то все будет нормально, насколько может быть нормальной жизнь травматолога. Я стану работать в отличных условиях, с отличным оборудованием, всевозможными медикаментами и методами диагностики, и пациенты будут умирать на моих руках намного реже. Я стану дуть на ранки детишками, прыгавшим с деревьев, а не убегающих от пуль, и лепить пластыри с динозаврами и принцессами. Все будет спокойно и размеренно, без ощущения, что в любой момент прохудившаяся крыша может обвалиться прямо во время экстренной операции. Я все так же буду ответственен за жизни людей, но... Такое чувство, что масштабы будут меньше. Наверное, просто в условиях войны любое проявление нормальности кажется важным. Вот только я боюсь, что если останусь, то как будто подведу их всех, понимаете? Всех тех людей, которые страдают там ежесекундно. Променяю их на сбор по кускам мотоциклистов, которые влетели в аварию по собственной дурости, да на неограниченный запас стерильных марлевых салфеток, — усмехается и качает головой, снова трет лицо, продолжая ощущать никак не желающую уменьшаться растерянность.

+1

7

Во многих людях, что выбрали для себя призванием сложный и тернистый путь врача, кроется один, почти стандартный для этой касты, парадокс: эмпатия, которую приходится давить в себе во время работы. В психотерапию не идут без эмпатии, но она же может помешать взгляду со стороны. Но без эмпатии в профессии, без способности чувствовать клиента, читать между строк и замечать в словах то, что сам собеседник зачастую не видит, профессионалом в его деле просто не стать, как не стать врачом без реального желания помогать каждому, кто обратится за помощью.
Салливан хотел бы назвать себя на сто один процент профессиональным, способным абстрагироваться от собственного мировосприятия, не дающим оценки специалистом, но врать самому себе он любил еще меньше, чем врать на сеансах собственной терапии. Он хотел бы сказать, что лишен сочувствия и не хочет сделать больше, чем того требует случай, но это снова будет ложью. Он хотел бы назвать себя прагматиком, который преследует только собственную выгоду, когда выбирает клиентов, которые станут выборкой для очередной публикации, но и это останется ложью, поскольку доктор Салливан редко отказывал клиентам, которым мог помочь по профилю своей деятельности.
Так и сейчас, смотря на мужчину перед собой, он бы хотел выразить собственное восхищение его профессией и жизненным выбором (здесь Мэтта кольнуло едва уловимое чувство зависти, ведь едва ли он сам в собственной жизни сделал хоть сколько-нибудь близкую по важности вещь, едва ли выполнил свою миссию и предназначение, хотя так же мечтал помогать людям), хотел бы сказать слова поддержки, которых от него ждут, но этого ему не позволяла делать профессиональная этика.
И все же Мэтта не покидало ощущение, что доктор Андерсон ждет от него ответа на свои вопросы, и хочет услышать еще одно мнение, которое так или иначе склонит чашу весов на ту или иную сторону и поможет принять ему окончательное решение, которое мужчина напротив для себя уже принял, но теперь испытывает чувство вины и колеблется, пытаясь найти поддержку.
К своему большому сожалению, у Мэтта не было ни готового решения для него, ни волшебной таблетки, которую он может дать кому-то, и проблемы решатся сами собой.
Он бы сам с радостью не отказался от такой таблетки, но, увы, ничего подобного не мог прописать ни один специалист, да и медикаменты в случае с расстройствами, не всегда являются единственным средством и решением любой проблемы. Это Мэтт понял еще очень давно.
- Вам не обязательно говорить мне социально-желаемые фразы, Филипп, - Салливан, как и всегда, максимально дружелюбен, даже если говорит строго.
- Поймите, со своим терапевтом, не знаю, останетесь ли вы работать со мной, или будете искать нового, стоит говорить о том, что вы думаете, а не о том, что я могу посчитать, что вы должны думать, - на всякий случай напоминает прописную истину, но внимательно смотрит на собеседника.
На терапию приходят за разным: порой чтобы поговорить о том, в чем не хочется признаваться даже самому себе, порой чтобы быть услышанным и получить блаженную, благословенную иллюзию понимания собственных страхов и надежд. Салливан пока не может понять, зачем перед ним сидит Андерсон, хотя оба прекрасно понимают, что волшебной таблетки у него нет, а на прямой вопрос Филипп пока не хочет отвечать. Впрочем, Салливан к этому вернется позже, а пока он привычно задает следующий неудобный (а бывают ли они в работе с психотерапевтами удобными?) вопрос.
- Вы сейчас, по сути, обесцениваете свою работу в условиях цивилизации. Я правильно понимаю, что вы считаете, что будете делать недостаточно для некоей высшей цели и высшего блага, если будете выполнять свою работу в комфортных условиях, где достаточно оборудования для выполнения ваших обязанностей. Почему? – Мэтт знает, что после он задаст себе вопрос о том, а думает ли он сам, что делает достаточно. Но сейчас он продолжает задавать вопросы.
- Филипп, вы уже несколько раз говорили о своей смерти, - он спокоен и ни единым своим движением не выдает своего личного отношения к этой истории, - вы считаете, что вы должны были погибнуть? – ему это слишком знакомо, он часто слышит это от своих клиентов в той или иной форме.
- Вы ведь уже приняли решение, верно? – контрольным в голову, внимательно смотря на мужчину напротив.

+1

8

Как врач, он как никто другой знает, что зачастую, чтобы стало лучше, сначала должно стать очень больно и дискомфортно; и дело не в садизме или недостаточной технической оснащенности, просто так устроен мир, и это одна из множества вещей, с которыми необходимо мириться. Его бок все еще побаливает, хоть шрамы начинают белеть, со временем не уйдут с кожи полностью, но станут менее заметны, и это та боль, что должно пережить. Наверное, психиатрия, будучи частью медицины, придерживается тех же порой кажущихся жесткими методов, потому что ему чертовски дискомфортно сейчас, в том числе и от того, что слишком долго считал себя тем, кто должен оставаться сильным уверенным в любой ситуации, а теперь вынужден откровенно нервничать, не зная, чем занять руки, а потому начиная мусолить в пальцах бусины на одном из своих излюбленных браслетах.

— Если бы я мог внятно отделить социально-желаемое от того, что желаю сам, меня бы здесь не было пожалуй, — горько ухмыляется Андерсон, чувствуя иррациональное раздражение, вызванное абсолютно типичным человеческим желанием: переложить тяжесть выбора, который необходимо сделать, на чужие плечи. И пусть мужчина понимает, что всего лишь стремится скинуть ответственность на другого, что это тупиковый выход, что так не делается, все равно не может до конца контролировать себя и свои эмоции: этот проклятый обстрел доканал его окончательно, как бы сильно не хотелось делать вид, что все на самом деле обстоит иначе. — Я всегда работал с чем-то конкретным, с чем-то, что можно было описать конкретными понятиями: перелом со смещением, растяжение, осколок фугасного снаряда, застрявший в брюшной полости. Это не мысли, не ощущения, суть которых мне сейчас очень сложно сформулировать хотя бы в своей голове, не то что облечь это все в словесную форму, — жестко выплевывает слова, и понимание того, как сильно все это его бесит, наваливается с тяжестью волны цунами. — Я знаю, как надо общаться с психиатрами, ровно как знаю о существовании врачебной тайны и прочего дерьма, которое должно защитить меня и позволить говорить любую чушь, что только придет мне на ум, но я не могу говорить о том, что сам до конца не осознал, — его руки начинают трястись, и Андерсон делает глубокий вдох, а после виновато улыбается. — Да, все намного хуже, чем я думал, — качает головой и смеется, чтобы хоть как-то сбросить накопившееся напряжение; откидывается на спинку кресла, стараясь расслабить тело.

— А разве это не так? — расслабляет плечи и вскидывает голову, смотря врачу прямо в глаза прямо и открыто. — Я знаю, что согласно клятве Гиппократа, все люди одинаково заслуживают помощи, одинаково в ней нуждаются, и всякая жизнь бесценна, и долг врача помогать всем, кто в этом нуждается, но... Разве среди равных кто-то не будет равнее? Там есть множество людей, которым мало кто хочет помогать. На них привычнее плевать, забывать об их существовании, но они тоже люди. И если какого-нибудь пешехода собьют в центре Манхэттена, к его услугам будет множество специалистов, способных оказать квалифицированную помощь, даже если он отделается синяками и легким испугом, но там невинные дети ловят пули, и их выбор не настолько велик, как здесь. Быть может, я слишком много о себе возомнил, что думаю, будто без меня не найдется альтруистов, готовых сидеть в разрушенных операционных и вытаскивать куски снарядов из чужие тел, но, знаете, это как когда к тебе привозят на операционный стол убийцу, пострадавшего во время задержания: ты должен его спасти, ты его спасаешь, а после внутри начинает ворочаться темное, эгоистичное чувство, что ты не должен был этого делать, что ты должен был дать ему умереть, — кривая усмешка трогает его губы, и Филипп фыркает и качает головой. — Я всю свою жизнь хотел был врачом, я даже не помню, чтобы хотел быть кем-то иным, но там я словно был кем-то большим, чем простой травматолог в отделении скорой помощи. Там я был единственной надеждой множества людей, а теперь чувствую себя предателем вдвойне: за то, что не смог их защитить, и за то, что подвел, когда уехал и до сих пор не вернулся, — проводит пальцами по русой щетине, больше похожей на короткую бороду.

— Я не знаю, должен был я умереть или нет, но я совру, если скажу, что не желал этого, — он прикрывает глаза и мечтательно улыбается, представляя Мэрилин, ее ласковую улыбку и отражение звезд в глади зрачков. — Ее звали Мэрилин. Она была хирургом из Франции, частью программы "Врачи без границ", как и я. Мы проработали вместе полтора года. Я хотел жениться на ней, — его голос дрожит, когда он открывает глаза и смотрит на дрожащие пальцы. — Она умерла под завалами, я не смог ее вытащить, не смог спасти. У живых участь страшнее зачастую, потому что для них ничего не заканчивается, им приходится двигаться дальше, и потому я желал, чтобы меня не спасли, как я не смог спасти ее и множество других людей. А после я задумался: может, я был спасен ради чего-то большего? Может, я теперь обязан прожить жизнь за нее, за еще нескольких коллег. Помочь тем, кому они уже не смогут. Это мой долг, пожалуй, ведь иначе во всем произошедшем нет никакого гребанного смысла, — болезненно усмехается и смаргивает невыступившие слезы.

— Я не уверен, что мое решение верное, потому я здесь, доктор. Я не хочу после жалеть, что сделал что-то не так, как следовало бы, — тихо отвечает Андерсон и смотрит на свои колени, на которые кладет руки, все еще не понимая, куда их лучше пристроить. — Меня никак не покидает ощущение, что я теперь кармический должник или типа того. И я готов выплатить этот долг, но... Мне кажется, что я смогу это сделать, только если закончу, как мои коллеги и невеста. Круг должен замкнуться.

+1

9

Каждый, кто приходит к нему, думает, что он особенный. Что он единственный, что сталкивается с какой-то проблемой, что он единственный зашел в тупик, что бродит в одиночестве, в темноте и в пустыне. Однажды он так же бродил в пустыне и не видел выхода, не видел ни одного путника рядом. Салливан был почти уверен, что если не каждый второй, то каждый третий, точно так же бродит во мраке. С той лишь разницей, что не каждый решается прийти к терапевту.
Салливан, впрочем, не уверен, что ему следует напоминать о том, что Андерсон не первый и не последний переживает подобный опыт, поскольку опыт каждого человека уникален. И определенная травма, ложась на определенную психику, может дать совершенно неожиданный результат.
Мэтт слушает Андерсона внимательно, с участием, улавливая смену настроения в голосе, записывает его мысли и важные слова.
- А когда произошла трагедия? – он, к сожалению, не умеет читать мысли и не может определить точный срок трагедии по косвенным причинам. Салливан пытается понять, сколько по времени его новый клиент загоняет себя в собственное сознание деструктивностью своих мыслей. Едва ли хоть один человек, не страдающий серьезным психическим расстройством, не сталкивался с подобным чувством вины.
Оно разрушает и заставляет смотреть на мир с негативной точки зрения. При худшем раскладе вскоре Андерсон может начать отказываться от новых возможностей, которые ему будет предлагать жизнь, или наказывать себя за то, что их принял. И этого Салливан никому не хотел пожелать.
Андерсона едва ли не трясет – переживания еще очень свежие, очень болезненные. Он прищуривается на мгновение, думая, стоит ли уже сейчас включать в терапию медикаменты, но решает, что прошло недостаточно времени, чтобы все происходящее с Филиппом выходило за рамки нормы и требовала более жестких методов коррекции, чем терапия.
- Почему вы обесцениваете свой опыт и свои переживания, которые испытали тогда и испытываете сейчас? Вы считаете, что вы не пострадали в данной трагедии? Вы считаете, что она прошла для вас бесследно? – Салливан пытается понять, осознает ли Андерсон, что его опыт тоже считается болезненным и трагичным.
- Вы так и не озвучили решение, которое приняли, - довольно жестко напоминает терапевт, пытаясь услышать то, что на самом деле хочет сказать мужчина напротив.
- Давайте попробуем разобраться, почему вам кажется, что вы должны вернуться в Сирию и погибнуть там под обстрелом. Кому вы это должны? Кто с вас этот долг требует?
Подсознание, особенно после травмирующих событий подкидывает человеку очень интересные идеи. Филипп сейчас, как и много людей в такой же ситуации, подменяет понятия из-за извращенной чувством вины логики. И эта иллогичная концепция мира кажется ему единственно верной.
- Есть очень интересное упражнение, которое я предлагаю сделать сейчас. Вы сформулируете утверждение, которое считаете верным, и спросите себя – почему. И к ответу на вопрос «почему» нужно опять задать этот вопрос. Так мы с вами сможем понять, почему вы думаете именно так, - он снова абсолютно спокоен и доброжелателен.
- Но помните, если вы не хотите делать это упражнение, или Вам сложно в процессе – вы можете в любой момент остановиться. Готовы?

0


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » screaming out my worst fears ‡флеш