http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/51687.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: август 2019 года.

Температура от +22°C до +30°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » i cover my mouth and swallow on nothing ‡флеш


i cover my mouth and swallow on nothing ‡флеш

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

https://imgur.com/48Y8LTr.gif https://imgur.com/2EambGN.gif


Philip Anderson & Jannie Sallivan
january 2019
ALCOHOL STORE

Отредактировано Philip Anderson (22.05.2019 18:17:33)

+1

2

Вечером пятницы в ее магазине у дома всегда многолюдно. Только она не отслеживает такую ерунду, как дни недели. У нее кончились все запасы. Еще две недели назад. Она обещала не пить какое-то время. Ей нужно принимать лекарства. Только вот угольные оскалы на крафте бумаги, кажется, против.
Она чувствует рваную рану меж каждым ребром. Они пытались пробраться внутрь любыми способами. Сжать посильнее легкие. Царапнуть сердце. И это стало слишком невыносимо. В конце концов, разве кто узнает? Анализ крови она уже сдала.
- Какого хрена ты берешь эту бурду?!
- Ты же сам хотел виски. - бутылка Джэк Дэниэлс описывает в воздухе дугу и судорожным, полным презрения движением возвращается на полку.
- Это кукурузное говно никогда не станет виски.
Джэйн тихо усмехается и кладет в сумку четвертую бутылку вина. Но усмехается горько, совсем не высокомерно. Она знает, с кем будет пить этим вечером. И её холодные, полные шепотов стены, никогда не отличались придирчивостью или особой формой снобизма. Они понимают только белое и красное. Второе труднее отмыть.
- Да чо ты завелся, чувак, - Джэк снова оказывается в руках, трагично звякнув о соседние бутылки.
- Поставь. Блять. Это. Дерьмо. На место, - рыжий парень шипит сквозь зубы, скроив гримасу ненависти и презрения. К ним уже спешит консультант, разрешить пустяковый конфликт, от которого дрожит и густеет воздух. Но его останавливают. И в глазах бедолаги начинается суетливая борьба профессиональной этики и здравого смысла.
- Да расслабься. Просто я люблю этот виски, хочешь.. - кулак встречается с лицом и бутылка летит на пол, опережая брюнета на несколько секунд. Шкаф с солодовым самогоном звякает, сопровождая глухой звук падающего тела и снятого предохранителя.
- Еще хоть один ебаный раз..
- Эй, друг, полегче, - сидящий на полу ощупывает зубы и подбирает осколок с этикеткой, - я ж не херню тебе какую-то пихаю. Тут написано - виски. - тыкает пальцем в слово и пытается встать. Конечно, он не верит, что его браток всерьез затеял весь этот спектакль.
Но в магазине уже повисла гробовая тишина. На небольшой площади, уставленной бутылками, все замерли, как суслики, уставившись на дуло пистолета. У рыжего защитника ирландской чести по пульсирующему виску стекает капля пота. У Джэйн в пульсирующих зрачках толика ужаса и деструктивное желание вмешаться и разрядить обстановку. У охранника, что уже выскочил из служебного помещения и теперь направляется к вооруженному правдолюбу, на усах остался крем от пончика.
- Я сказал заткнись! - рыжий взводит курок. - Заткнись и извинись.
- Да пошел ты, кретин! - второй мужчина достает свой пистолет. Охранник подходит слишком близко к рыжему. И слишком медленно. Звучит выстрел. Разлетается бутылка на полке позади блюстителя порядка. Да и сам он как-то подкашивается. Кто-то из женщин с визгом бросается к выходу. Но пуля оставляет щербинку в бетонном полу около самых ее ног, заставляя замереть.
- Всем стоять, мать вашу! А то живым никто не выйдет, - второй парень уже на ногах и прицельно рассматривает каждого присутствующего.
- Кто еще тут считает, что сраный джэк - это виски?! - рыжий не унимается. Но Джэйн этого уже не слышит. У ее ног лежит охранник. В ее руке, прямо между двух костяшек, застрял осколок. Еще несколько затерялись в волосах и надорвали кожаное пальто. На щеке то ли ссадина, то ли брызги несчастного убитого. К ее ботинкам подступает кровь из простреленной головы. Густая, липкая, медленно ползет, заполняя собой все пространство. Она хочет отойти, броситься бежать. Единственная, кто хочет спастись не из страха смерти. Переносит вес тела, качается назад, хочет шагнуть.
- А ну стой! - она видит поверх дула пистолета взбешенные зеленые глаза. Глаза зверя, что уже готов к атаке. Она слишком хорошо знает этот взгляд. Не может вдохнуть. Чужая кровь уже обтекает ботинки. Впитываетя в подошву. В кожу. Поднимается выше по джинсам. Проникает внутрь. Начинает вонять порохом и смертью.
Джэйн поворачивает голову. Встречается с кем-то взглядом. Какой-то русый мужчина предупредительно и едва заметно мотает головой. Говорит ей без слов - стой на месте. Что бы ты ни задумала, не делай этого.
Но она, потерявшая опору, видит в этом призыв. Поддержку. Спасение.
Сумка с вином падает на пол. Она бросается вперед, как потерявшийся в парке ребенок, спустя час нашедший папу. Стремительно, безутешно, слишком эмоционально.
Ей в след летит крик. Три выстрела. Кто-то, пользуясь моментом, пытается достать мобильный и набрать 911. Продавец в отчаянии давит на красную кнопку, забыв, что пару дней назад ее отключили, да так и не починили. Джэнни летит, оставляя рифленые следы крови, в объятья неудачливого случайного спасителя. Чувствует, как волочит за собой смерть и несчастья. Путается волосами в ветках своего кошмара и пытается отбиваться. Саднит щеку. Наверное, все таки осколок.
Пуля настигает ее в финале. По касательной задевает бедро, подкашивает ее побег. Еще одна пуля летит в лоб смельчака, доставшего телефон. Но вызов уже совершен. Из трубки доносится голос диспетчера "не кладите трубку, мы определим ваше местоположение". Еще одна пуля летит в телефон. Кто-то в голос рыдает, несмотря на угрозы и требование заткнуть свой фонтан скорби.
А Джэйн падает. За мгновение до заветной цели. Как и всегда, дорогая - шепчут ей в уши стены.
Как и всегда.

+1

3

Праздники — бич любого травматолога. Они всегда превращаются в парад ранений и переломов, неудачных пьяных выходок и несчастных случаев, что идут нескончаемой чередой, порой превращая рабочие будни и смены в отделении скорой помощи в бег хомяка в колесе: не имеющий финала, лишь бесконечный путь вперед в слепой надежде, что будет возможность немного передохнуть, выпить кофе, чтобы и дальше шить, вправлять и успокаивать. Врач не должен паниковать и должен улыбаться, вызывая к себе доверие, заставляя пациента поверить в лучший конец, даже когда в нем самом этой веры не остается — только выжженная усталостью и недосыпом пустошь да капли крови на хирургической форме, которую нет времени смени.

Филипп знает, что есть множество семейных людей, для которых рождественские и новогодние праздники — то редкое и оттого более ценное время, чтобы просто побыть в кругу родных и близких, а поскольку у Алишы свои планы (и он не может ее винить: девочка стала взрослой уже давным-давно, чтобы заставлять отказываться от друзей ради себя), то ему совершенно не сложно набрать смен в самом ажиотажном отделении — отделении скорой помощи, и метаться все буйное время между очередным пациентом и кофейным автоматом, плюющимся проголким эспрессо и зажевывающим купюры почем зря. Впрочем, ему нравится этот ритм: напряженный, бешеный, абсолютно дурной и выматывающий, но всегда щедро вознаграждающийся детским ли смехом от того, что налепленный на ранку пластырь с динозавром выглядит забавным, улыбкой ли родственников, которые узнают об успешном завершении операции, благодарностью ли за красивый и аккуратный шов на щеке. Это то, ради чего стоит работать; то, на чем нужно зацикливаться, стараясь не думать слишком много о плохих концах (лишь в том направлении, как принятие ошибок и нового опыта, чтобы в дальнейшем можно было попробовать избежать подобных исходов), иначе перегоришь, как лампа накаливания, лопнешь, как мыльный пузырь, и больше никого не сможешь спасти.

У такого бешеного праздничного графика есть и свои преимущества: отрабатывая все возможные нормы часов, в то числе и сверхурочные, разрешенные стандартами по охране труда, ему не дают дежурства после, отправляют отдыхать, пока другие коллеги станут латать, шить и резать — бесконечный круговорот врачебных пересменок и замен, бесконечная круговая порука, призванная работать исключительно во благо пациентов с максимальной интенсивностью, так что теперь Андерсон может отлично выспаться, провести ланч с сестрой, встретиться с парой старых однокурсников и потренироваться в тренажерном зале, по дороге из которого домой на его глаза и попадется алкогольный магазинчик. Раздумывает он недолго — не дольше, чем после ходит между стеллажами, выбирая, что ему хочется в этот спокойный вечер выпить за просмотром хоккейного матча.

Пока он рассматривает этикетки двух бутылок пива — бельгийского и немецкого производства — в магазине начинается шум: кто-то слишком громко спорит буквально в нескольких метрах от него. Филипп хмурится, аккуратно ставя пиво на место: мужские голоса, особенно один, звучат нездорово агрессивно, почти до патологии, и у него возникает липкое, неприятное предчувствие чего-то плохого. Предчувствие, возникающее перед сообщением о скором прибытии машины с тяжело больным пациентом или перед начинающимся обстрелом еще во времена его работы в гуманитарной миссии. Ему думается, что стоит подойти к ним, постараться как-то сгладить назревающий конфликт — даже ставит спортивную сумку на пол, чтобы не мешалась, как ситуация выходит из-под контроля, подобно многотонному грузовику, что со сломанными тормозами катится под откос с обрыва.

Когда звучит выстрел, в голове что-то щелкает, так явно и четко, что можно с легкостью представить, как поворачивается тумблер, движимый какой-то невидимой силой. Филипп замирает, подбирается и начинает анализировать ситуацию. Эти двое явно не в себе, — дело ли в наркотиках, алкоголе или психическом отклонении — но суть проста: с ними вряд ли получится так просто договориться, не после того, как оба начинают размахивать пушками, не после того, как череп охранника, пронзенный пулей, осыпает пространство позади него мелкой костной крошкой вперемешку с кровью и ошметками мозгов. Ему хватает одного взгляда на мигом рухнувшее на пол тело, чтобы с горечью про себя отметить, что первая помощь мужчине уже не понадобится. Кто-то начинает кричать, какая-то женщина в приступе паники пытается сбежать, но чуть не ловит пулю. Андерсон медленно поднимает руки, пытаясь выглядеть максимально беззащитным и неопасным: сейчас самое сложное — дать без лишних слов понять всем, кто здесь присутствует, что единственный способ не сделать ситуацию хуже — вести себя спокойно, что практически невозможно, потому что кричать он не может, а паника уже липким покрывалом начинает накрывать каждого находящегося в торговом зале.

Главное сохранять спокойствие. Он едва движимыми губами проговаривает эту фразу и качает головой, смотря в запуганные, огромные от страха глаза светловолосой девушки, что стоит впереди и смотрит на него в каком-то слепом поиске поддержки. Всем нужно успокоиться и просто дышать, чтобы люди с оружием тоже успокоились и не наделали больше глупостей. Вот только человеческая психика не настолько проста в управлении даже ее обладателем, а потому на мгновение возникает благоговейная тишина, чтобы внезапно превратиться в хаос. Девушка резко разворачивается и бежит в его сторону, мужчина с оружием кричит, крики возрастают, сбоку еще одному мужчине простреливают голову, и все превращается в локальный филиал ада. Воздух наполняется приторным запахом крови и разлитого везде алкоголя. Филипп смотрит в глаза бегущей к нему девушки, бедро которой задевает пуля — это уже слишком для него, это просто слишком даже для него.

Андерсон делает несколько широких шагов вперед, забивая на инстинкт самосохранения и необходимость не совершать резких движений, успевая подхватить блондинку до того, как она очень неприятно упадет на пол. Сам плюхается на колени, чтобы подтянуть ее к себе, прижать лицом к груди, словно не давая смотреть на происходящий вокруг ужас, поддерживая одной рукой за спиной, а другой машинально накрывая кровоточащее бедро. Пальцы тут же пачкаются в алом. Пистолет смотрит ему в лоб, а за пистолетом он видит безумные глаза.

— Я врач, я просто хочу ей помочь, вы же мне позволите это сделать, парни? — старается говорить спокойно и дружелюбно, без агрессии смотря снизу-верх прямо в глаза, не отводя взгляда, даже почти не моргая, с готовностью принимая положение слабого (ему приходится, потому что это единственный вариант, при котором можно выжить). — Давайте я сейчас отдам вам свой телефон, чтобы вы не думали, что я сделаю глупость. И мы попросим сделать то же самое других людей, кто сейчас находится здесь, а после глубоко выдохнем и поговорим. Никто не хочет умирать, да? Ни я, ни вы. Так что давайте мы будем вести себя тихо, а вы не будете стрелять, — Филипп, скрепя сердце, отнимает руку от кровоточащей раны, чтобы медленно поднять руку и достать из кармана телефон, который бросает под ноги нападавшим. И тут же возвращает ладонь на бедро блондинки.

— Все остальные живо сюда телефоны. И без фокусов, блядь, а то живо прибью! — орет один из нападавших, продолжая размахивать пистолетом. — А ты, докторишка, или кто ты там, только дернись! Я тебе мозги выбью! Остальных тоже это касается! — Филипп на это лишь согласно кивает, осматривая рану сквозь пальцы: кажется, просто задело кожу и немного мышцу, но ничего фатального, особенно если удастся остановить кровь. — И девка эта пусть телефон отдает. Че притихла, а? Пошевеливайся! — изо рта мужчины брызжет слюна, пока он тычет блондинку на руках Филиппа в плечо дулом пистолета.

— Отдай им телефон, пожалуйста, — тихо шепчет девушке, не выпуская ее из рук и внимательно наблюдая за действиями нападавших. — Все будет хорошо, просто делай так, как они просят. Не бойся, я тебя не брошу, — старается говорить мягко и доверительно, как обычно разговаривает с перепуганными детьми. Самое главное — пресечь панику, а в спокойствии со всем справиться гораздо легче.

+1

4

Чужие руки. Чужие прикосновения. Теплая, тяжело вздымающаяся грудная клетка, в которую так приятно уткнуться носом. Пахнет стиральным порошком, немного одеколоном, немного телом. Она старается держаться за этот запах, за соломинку. Потому что снаружи адская боль, от которой сокращается желудок, вбрасывает желчь в пищевод. Снаружи тысячи голосов наперебой тявкают на обидчика, на спасителя, на нее. Тянут за штанину, волокут на воздух. Снаружи ее кровь смешивается с кровью охранника, заполняет вены, выливается наружу вместе со слезами. А здесь только чужое сердцебиение и тяжесть вздоха.
Давай, Салливан, не отключайся. Дыши в унисон. Ты так умело концентрируешься на своих кошмарах. Живешь в них. Чувствуешь их. Неужели так сложно переключить внимание. Быть здесь. Сейчас. Хватит бежать. Уговаривает себя, пытается подобрать ноги, подтянуть их поближе к груди. Но очередной приступ боли, белая пелена в мозгу, выбивают почву из под ног. Она озирается на голос. Смотрит во все глаза. И не знает даже, что чувствовать. Страх? Смирение? Благодарность? Да какая разница.
Носом в одеколон. Закрыть глаза. Чтобы не видеть, как твари срывают голову с плеч. Раздирают тело, рвут плоть, как бумагу.
Она чувствует вибрацию голоса. Мочит одежду слезами. Капли, что текут сами, не от горя, но от боли.
- Никто не хочет умирать, - гудит голос. Ну, она бы поспорила.
Ощущается шевеление. Она пытается опереться на руку, оглядеться, осознать, что происходит. Видит сбоку от себя очередного мертвеца, уставившегося в потолок. Видит, как добровольно все расстаются со своими шансами не спасение. Не паниковать, подчиняться - наверное, твердят они себе. У каждого свой одеколон.
Но в плечо грубо упирается холодная сталь. Режет по ушам не меньший холод. И мороз этот подбирается к горлу.
На ухо шепчут слова утешения, но они не к ней, не про нее. Она застряла где-то между вчерашним кошмаром и завтрашним вечным сном. Что ты хочешь? Узнать насколько сердце её тяжелее пера?
- Отдавай свой чертов телефон, кукла! - рыжий уже совсем не держит себя в руках. Смотрит в стеклянные глаза и бесится еще сильнее. С размаху пинает ее по ноге. Жестким мыском ботинка по ладони, что сдерживает кровь. По ране, что вырывает из сдавленной груди крик.
Но это работает. Шоковая терапия. Возвращение в настоящее через самое реальное, что у нее осталось. Боль.
- Последний раз повторяю. Телефон. Или я стреляю, - а у самого начинают руки дрожать. Бедняга. Никогда не стрелял в человека, который смотрит на тебя широко распахнутыми голубыми глазами?
- У меня нет телефона, - она пытается скорчиться, свернуться в клубок. Но каждое движение выталкивает наружу порцию крови. До чего мерзкое ощущение.
- Ты блять за идиота меня держишь?! Отдавай живо! - пистолет ходит ходуном. За спиной ангел хранитель шепчет, что не нужно спорить. Что нужно просто отдать им то, что они просят. Пожалуйста. Ради себя. Ради него. Просто отдай.
- Мне нечего отдавать. Правда. Прости.
- Присмотри за теми, я разберусь, - темноволосый мужчина сменяет напарника как нельзя кстати. Как плохой и хороший коп. Только вот кто из них хороший..
- Так. Ты. - он смотрит поверх её макушки с холодной, отстраненной жестокостью. Кажется, этот выстрелит не сомневаясь. Без тени истерики. Расчетливо и точно. - Поверни ее лицом ко мне и обыщи. Быстро.
- У меня правда нет телефона, оставьте его, пожалуйста, - она закрывает глаза и стонет сквозь зубы, когда док разворачивает ее спиной к себе. Надо отдать ему должное, сделал он это максимально ласково и бережно. Снова укутал одеколоном. Оставил пульсирующий нарыв где-то на фоне сознания.
- Быстрее. Каждую клеточку тела. Чтобы я видел.
Она поднимает руки в клубах тумана. Разгоняет их, тщетно, как облака на вершине горы. Отодвигает полы плаща, под которым лишь покрытая пятнами краски рубашка на голое тело, да джинсы. Этот магазин у дома встречал ее даже в пижаме среди ночи, чего уж там. Вот и вся посильная помощь.
В другой стороне магазина рыжий на повышенных тонах пытается выяснить у рядового покупателя, считает ли тот джэка вискарем. Заводит поучительную лекцию об этимологии, истории, производстве, вискикурнях. И это могло бы стать прекрасной сказкой на ночь. Если бы не дуло пистолета, направленное прямо в лоб. Если бы не чужие руки, решившие начать досмотр с карманов плаща. Несколько смятых бумажек, пустая зажигалка, истертая кредитка, пара железных центов. Скромный улов.

Отредактировано Jannie Sallivan (20.04.2019 15:43:18)

+1

5

Он не может понять до сих пор, почему есть люди, которые получают наслаждение от того, что причиняют другим боль, почему насилия становится лишь больше и больше, словно в оппозицию тому, с какой скоростью развиваются медицина и понятия гуманизма, призывающего ценить каждую жизнь. Зачем вообще существуют такие чокнутые ублюдки, как те двое психов, что сейчас тычат в людей пистолетами, попавшие в Уроборос из страха и ярости, загоняющие себя во все больший тупик каждым своим выстрелом, каждой каплей крови, проливающейся на светлый кафель, смешивающейся с алкогольными лужами, добавляя размазанного алого в белый и янтарный.

Девушка в его руках дрожит и плачет, а Филипп может лишь сильнее стиснуть зубы от собственного бессилия, вызванного тем, что сейчас совершенно точно неподходящий момент для геройства — так будет только хуже, вот только стоит чужому ботинку ударить по больной ноге блондинки, стоит ей встрепенуться раненой птицей, как ему начинается казаться, что хуже быть не может, что зубы вот-вот раскрошатся в пыль. Он заставляет себя расслабить лицо, чтобы не нагнетать обстановку сильнее — с этим, впрочем, весьма отлично справляются и сами преступники.

— У нее нет телефона. Нет необходимости в грубости! — спокойно говорит Андерсон, но его не слушают, лишь машут перед лицом пистолетом, пока медленно, аккуратно начинает поглаживать девушку по спине в какой-то нелепой, бесполезной попытке успокоить — все, на что он способен сейчас — так себе врач, конечно, что уж греха таить. — Пожалуйста, если у тебя он есть, просто отдай, — успокаивающе шепчет на ухо, пока сердце в груди замирает: глаза у человека с пистолетом просто бешеные, с таким не договариваться — такого нужно просто пристрелить, как больное животное, потому что, увы, медицина даже сейчас во многих направлениях оказывается бессильной. Все же тотальный пацифизм и политика всепрощения нашли свои весьма четкие границы после Африки и Сирии в голове доктора Андерсона, и двое мужчин сейчас в его понимании мало чем отличаются от боевиков, расстреливающих госпитали с ранеными беженцами и врачами, посмевшими им помогать.

Но все же судьба еще окончательно не отворачивается от них: рыжего (более чокнутого, разнузданного) сменяет его выглядящий более адекватным друг, и Филипп просто пытается договориться, выиграть время и немного удачи, когда подчиняется приказам. Бережно разворачивает девушку, стараясь не тревожить рану лишний раз, медленно распахивает пальто, стараясь не делать лишних движений, обшаривает карманы, вытаскивая из них какой-то бумажный мусор, пару монет да кредитку с зажигалкой. Шлепает по пустым карманам джинс. Проводит рукой по животу, показывая, что под рубашкой ничего нет.

— У нее ничего нет, — с легким нажимом заключает Филипп, бесстрашно смотря в глаза парню с пистолетом. — А если и обнаружится, можете и меня пристрелить за ложь. Но сейчас, пожалуйста, дайте мне заняться ее бедром. Вы же не хотите, чтобы на вашей совести появился еще один труп, — ему не нравится текущая кровь, ему не нравится чужая паника, ему не нравится вся эта ситуация и влажные дорожки слез на лице блондинки. И сильнее всего ему не нравится собственная беспомощность, потому что остальные выглядят относительно целыми, по крайней мере, те, в кого попала пуля, больше в помощи не нуждаются.

— Я слежу за тобой, док, и только попробуй начать выебываться, — он для пущего эффекта касается дулом лба Филиппа, но тот даже не дергается, только продолжает смотреть ровно и спокойно, держа девушку за плечи, вырисовывая большим пальцем круги, точно это действительно может сработать, как что-то успокаивающееся. Темноволосый хмыкает и отходит: кажется, пытается утихомирить своего дружка и решить, что им делать дальше, давая возможность доктору, наконец, заняться тем, чем тот должен заняться.

— Ты держалась молодцом, — ласково улыбается, мягко разговаривает, медленно подтаскивая девушку к одному из ближайших стеллажей, чтобы усадить ее на полу, прислонив спиной к деревянной стенке. — Как тебя зовут? Я — Филипп. И я сделаю кое-что, чтобы остановить кровь, но ты должна поверить мне, хорошо? Я помогу. Только постарайся вести себя тихо, чтобы не нервировать этих парней и не привлекать лишнее внимание, договорились? — он подмигивает, еще раз осматривая рану, уже более пристально. Снимает куртку, оставляя ее рядом с собой, а после стягивает тонкий голубой пуловер, оставаясь в одной белой футболке. Пуловер складывает в самодельную повязку и туго завязывает на бедре блондинки, еще раз обматывая сверху рукавами. Накидывает на девушку свою куртку, чтобы ей было теплее, заглядывает в лицо, снова улыбаясь. — Ничего не бойся, ладно? Я буду с тобой, пока все не закончится.

+1

6

Она закрывает глаза. Веки слишком тяжелые, чтобы держать их. Опускает руки - они тоже налиты свинцом. От каждого чужого прикосновения по телу пробегает дрожь. Слишком близко. Слишком тепло. От того более обидно, что поиски тщетны. Что они прекращаются.
Но её продолжают держать в руках, и это умиротворяет. Её продолжают баюкать запахом одеколона и поглаживаниями по плечам. Даже рассказ рыжего на повышенных тонах вызывает только одно желание - спать. Отключиться от мира. Забыться.
У неё почти получается исчезнуть. Вот только сильные руки перестают убаюкивать, а вместо этого тянут куда-то. Приходится открыть глаза. Болезненно зажмуриться о света. Закусить губу, чтобы не скулить, когда нога шевелится, оставляя за собой на полу грязный мрачный след.
- Джэйн. Просто Джэйн. Приятно познакомиться, Филипп. - она запрокидывает голову назад, пытаясь опереться затылком о полку. Но слышит мягкое позвякивание бутылок. Понимает, что не получится расслабить затекшую шею. Не получтся лечь. Не получится снова уснуть. Ее голос тихий и спокойный, вымученный, но уверенный. - Я постараюсь. Често говоря, их внимание не особо приятное. Твое приятнее.
От речи во рту все пересыхает, язык прилипает к нёбу. Очень противное чувство. Которое перебивает вновь обострившаяся боль в бедре. Слишком продолжительная, слишком тупая. В её приступах обычно всё совсем не так. Острое, выворачивающее на изнанку страдание не длится так долго. Оно вырывает из груди дыхание, затмевает разум, заставляет кричать. Но проходит так же быстро, как и появляется.
- Надеюсь, футболку ради меня тебе не придётся снимать. К такой близости я не готова, зная только твое имя, - она пытается шутить, даже улыбаться. Но закатывает глаза от боли, когда импровзированная шина стягивает повреждённую мышцу. Дьявол, пусть это уже закончится. Слишком нудно.
- А потом? Все закончится и ты уйдёшь. - она снова пытается уловить тот потрясающий запах, но он ускользает и растворяется в воздухе вместе с её последними силами на шутки. - Давай вскроем бутылку вина. Пожалуйста. Я слишком долго этого ждала, чтобы теперь просто поймать пулю и провести еще месяц в трезвости.
Она поднимает руку и пытается нащупать бутылку за своей спиной. Любую. Плевать. Какое теперь дело.
Но, кажется, это была ее фатальная ошибка. Темноволосый псих отвлекся на это явное движение. Уже идет к ним, помахивая пситолетом. Кажется, они с подельником уже немного расслабились и не ожидают больше никакого сопротивления со стороны людей, застрявших в магазине. Но Джэйн уже не отпустит бутылку, вцепилась в нее мертвой хваткой. Смотрит на приближающуюся фигуру и упорно продолжает стягивать вниз вино. Единственная, наверное, ситуация в ее жизни, где она готова бороться до последнего глотка.
Он не успевает дойти. За окнами магазина улицу освещают красно-синие всполохи. Полиция уже здесь. Долгожданные спасители выскакиают из машин, берут магазин на мушку. Предлагают сдаться добровольно.
А Джэнни, оставшаяся без лишнего внимания, протягивает уже Филиппу бутылку. Мол, джентльмен, пусть придумывает способ открыть.
- Всем оставаться на местах! - рыжий снова вскидывает пистолет. Хватает ближайшего парня и закрывается им от внимания блюстителей порядка. Держит дуло у виска.
Кажется, живым сегодня отсюда никто не выйдет. За это и стоит выпить.
Преступники ругаются друг с другом, спорят о требованиях. Она пытается дышать ровно и абстрагироваться от всего. Её док как будто не слишком рад близящемуся спасению. Она пытается сесть на этом кафеле поудобнее, подтягивается вверх,  но острая боль в ноге заставляет замереть, вцепиться в плечо напротив. Так, Джэйн, сосредоточься. Скоро все кончится. А пока надо просто дышать. Надо оставаться здесь, где тепло и мирно. Где есть этот голос, эта опора.
- Знаешь. От тебя вкусно пахнет. Это очень помогло мне оставаться в сознании, - она до этого момента ни разу еще не взглянула на свою рану. И не горит желанием. Но взгляд тянет туда как магнитом, пальцы подрагивают от желания коснуться собственной крови. Отвлекаться как может - вот все, что ей остается. И она старается изо всех сил. - Это вызывает какую-то максимально нелепую дилемму. Не стирать твой пуловер, чтобы созранить аромат, значит оставить его в засохшей крови. Постирать его и вернуть - значит забыть навсегда. Как посоветуешь поступить?

+1

7

— Хорошо, футболку я сниму после, эм, где-нибудь третьего свидания. Должна же ты удостовериться, что вид без нее тебе придется по нраву, — с готовностью поддерживает шутливый флирт девушки, чтобы хотя бы таким способом постараться отвлечь ее от боли и в целом от удручающей атмосферы всего происходящего; отчасти он даже рад, что все происходит именно так: бороться с чужими истериками в экстренных ситуациях, особенно под носом у явно невменяемых грабителей, намного сложнее. Все по-разному реагируют на боль и стресс, и если для того, чтобы почувствовать себя хоть немного лучше, ему нужно будет шутить и флиртовать, черт бы его побрал, он станет это делать, потому что, по правде говоря, перестрелки, ранения и кровь — не самые приятные спутники для пятничного вечера, тем более для такой хрупкой девушки, все-таки пытающейся быть сильной, что не может не заслуживать уважения и восхищения.

— Не думай избавиться от меня как минимум до приезда в больницу, — качает головой Андерсон, не особо успешно пытаясь вытереть испачканные в крови руки о собственные джинсы, которым, кажется, сегодня окончательно наступит конец (но что, по сути, стоят какие-то там джинсы, когда речь идет о жизни и сохранности людей, особенно этой немного странной блондинки, кажущейся отстраненной, что он списывает на стресс). — У меня есть пара знакомых хирургов, которые буквально умеют творить чудеса. Они залатают тебя, а после, при необходимости, помогут избавиться от шрама, и все это забудется, как страшный сон, — говорит с непоколебимой уверенностью, готовый ответить за каждое произнесенное слово; особенно за ту часть, где обещает оставаться с ней: он чувствует ответственность за ее жизнь, и уже так просто не сможет позволить себе сбагрить ее первому приехавшему парамедику.

Девушка тем временем начинает тянуться за вином, весьма удачно стоящем поодаль и не оказавшимся в числе павших в неравном бою против пуль из пистолетов в руках каких-то сумасшедших. Филипп хочет ее остановиться — по-хорошему, он должен ее остановить, потому что любое лишнее движение в их ситуации может закончиться весьма плачевно, но, когда видит ее взгляд, просто кивает: она похожа на утопающего в открытом океане, хватающегося за чудом плавающую рядом деревяшку, без которой может просто сорвать все клеммы, снести напрочь все попытки спастись и действовать осторожно. Бутылка вина — ее деревяшка, пробка в бреши в психике, проделанной творящимся вокруг безумием, без которой нельзя точно предугадать, а будет ли она столь же спокойна, как сейчас.

Преступники, конечно, все замечают: они слишком настрожены, слишком напуганы, чтобы так просто пропустить мимо внимания подозрительные телодвижения, пусть даже весьма аккуратные и медленные, и Филипп уже пытается придумать, как все это разрулить и на этот раз, но ситуацию — для них двоих с украденной бутылкой вина, но не для парня, которого взяли на мушку, — изменяют полицейские, пытающиеся вести переговоры. Преступники не кажутся теми, кто готов вести переговоры, и теперь все действительно виси на волоске, жизнь каждого, кто находится в этом зале вреди крови и разлитого виски, ведь если им хоть что-то не понравится, то погибнут все, так что Андерсон принимает из рук девушки бутылку, срывает обертку и печать с горлышка и, достав из кармана ключи от квартиры, начинает проталкивать пробку внутрь — лучший план, который есть у него в настоящий момент. Остальное дело за полицией: любое геройство со стороны заложников может привести к жестоким последствиям, причем не только для самого героя.

— Спасибо, но тут большее все-таки зависит от тебя, ты молодец, Джэйн, отлично держишься, — улыбается и протягивает ей открытую бутылку в надежде, что вино действительно поможет ей, краем глаза наблюдая за тем, как идут переговоры, чтобы в случае чего быть готовым реагировать на критическую ситуацию. Нервы натянуты до предела, но он все равно пытается излучать спокойствие, аккуратно поправляя повязку и беря девушку за руку, свободную от вина, чтобы легонько сжать ее, показывая, что она не одна. Что ей не нужно справляться с этим в одиночку. — Я посоветую тебе просто выкинуть его: вряд ли кровь уже отстирается, но если ты так хочешь оставить на память небольшой талисман, я отдам тебе любой другой, договорились? Или, может, сможем сторговаться на футболку, когда выберемся отсюда, — подмигивает, намеренно не используя сослагательных интонаций. Ему хочется, чтобы она не боялась, чтобы верила в то, что спасение придет, даже если им не повезет и их перестреляют прямо здесь, как куропаток на бойне. Потому что какая жизнь без надежды?

Он отвлекается на Джэйн и пропускает тот момент, когда звучит выстрел, инстинктивно закрывая девушку собой и тут же оборачиваясь назад, пытаясь осознать, что произошло: один из преступников лежит на полу и хрипит, пытаясь дотянуться до выпавшего из рук пистолета, но его друг — рыжий, тот, который выглядит окончательно поехавшим, — стреляет еще несколько раз и подбирает второе оружие, даже не удосужившись почистить его от крови.

— Чо, блять, делаем все по-моему, вы там все это поняли? Я тут главный теперь, вашу мать! — орет вооруженный псих, угрожая оружием и заложникам, и полицейским. Филипп ободряюще улыбается Джэйн, стараясь по максимум заслонить ее в том числе и от наблюдения за тем, как лужа крови на полу увеличивается в размерах, растекаясь все дальше и дальше.

— По крайней мере, у нас стало на одну проблему меньше, — старается сохранять оптимистичный настрой мужчина, но то и дело поглядывает назад: ситуация становится нестабильнее в разы, и ему это совершенно не нравится.

+1

8

- Три свидания? Я запомню. - она чуть подергивает плечом, то ли от холодного пола, то ли от нервного возбуждения, пробежавшего по спине. Обсуждать свидания с дырой в ноге - пожалуй, такое с ней впервые. Все почти как у людей. Только чуточку страннее. Самую малость.
Ее берут за руку. И по телу снова пробегает разряд тока. Она чувствует тепло чужой сухой ладони. Ощущает, как сжимают ее ладонь. Крепко. Ободряюще. Ласково. Сцепляет свои ледяные пальцы в ответ. Бросает мельков взгляд в глаза.
- Ты каждого своего больного так поддерживаешь? - она берёт протянутую бутылку свободной дрожащей рукой. Конечно, каждой девушке хочется слышать, что она особенная. Но у Джэйн этот вопрос вырывается вовсе не из честолюбия. Скорее из подозрения. Из недоверия. Из неспособности видеть в добых поступках только добро. И это чувствуется в интонации. Мелькает в прищуренных глазах. Сквозит в нервно дрогнувших пальцах.
Она впивается в горлышко бутылки почти зубами. Жадно делает несколько глотков, пока не сводит горло и желудок. Но это, пожалуй, самый прекрасный момент этого злосчастного вечера. И как ей везёт вечно так влипать. Интересно, есть еще такие, к кому неприятности липнут магнитом. Кто помимо собственных кошмаров утопает еще и в собственной крови. Ладно, Джэйн, слишком попсово, даже для тебя.
Еще несколько больших, уверенных глотков. Язык вяжет, на нёбе оскомина. Но Джэнни так просто не сдастся. Не для того она так долго терпела. Мучилась. Ждала. Откровенно говоря, без всей этой суматохи, она бы сделала ровно то же самое. Только дома. В своей кухне. Без ощущения болтающейся внутри пробки. Но суровые времена требуют суровых мер.
Она теперь чувствует полное успокоение. Вместе с восьмиградусным теплом. Оно смешивается с кровью, растворяет все беды и печали. Даже раздавшийся выстрел звучит где-то в вакууме. Не в этом мире. Все подергивается приятной пеленой. И она поддаётся. Что ей, этот мир, тот мир. Какая в сущности разница. Ее везде найдут. Пойдут по следу, куда бы не бежала. Бешеные псы ее сердечка.
Голос Филиппа звучит где-то совсем на задворках. На одну проблему меньше? Да, она такая, она больше почти не проблема. Сползла бы вниз, на пол, да раскинула бы руки звездочкой. Чтобы совсем без проблем. Чтобы совсем легко.
- Выходите с поднятыми руками, и никто не пострадает!
Магазин начинат расползаться во все стороны. Шириться, множиться. Она расслабляет руку с бутылкой, и последняя падает совсем беззвучно. Для самой Джэнни как будто не слышно. В воцарившейся тишине есть только глухое бульканье, похожее на глотки, с которым пуьсирует, вытекает наружу бордовый сброженный сок.
Переговорщик уже поднимает руки, показывает, что он безоружен. На крышах соседних зданий снайперы. У них, говорят, говорят, все под контролем. У них есть план. Они мастера своего дело. Защитники и спасители гражданских.
Ну и прекрасно.
Можно оставить все проблемы этим ребятам. Они справятся. А она слишком устала, чтобы снова бороться. Она.. просто слишком Джэйн Салливан, чтобы открывать глаза. Пальцы расслабляются, опускается голова.
- Если кто-то из вас вякнет, что я тоже стрелял, из под земли достану. А это - была самозащита. - он указывает дулом пистолета в корчащегося на земле напарника.
И это последнее, что слышит Джэн. Прежде чем закрыть глаза.
Всего на одно мгновение потерять себя. Очутиться в залитых солнцем, полных зелени полях. Вдохнуть совсем не вино, смешанное со смертью и одекалоном. А прохладу летнего луга, пыльцы цветов. Услышать пение птиц, трепет их крыльев.
Всего мгновение перед ощутимым толчком.
Глаза открываются неохотно, а вот тело сводит спазмом. Гремят бутылки в шкафу за спиной. Одна падает напол и разбивает вдрызг. Рыжий псих дергается, оборачивается и без разбора раза три палит по ним, пока не кончаются патроны. Кричит что-то о том, что они там оборзели в своем углу. Тянется за вторым пистолетом, чтобы прикончить уже этого надоедлевого дока и жалкую девчонку.
Только вот попадает он то ли в бутылку абсента, то ли рядом с ней. Мгновение. Искра. По полкам течет вниз жидкое пламя. Лопаются соседние бутылки. Лакированное дерево полок радостно принимает на себя удар стихии. Начинает потрескивать.
Она видит все это краем глаза, еще в тумане.
- Кажется, это конец, - выдает едва слышно. Пока за спиной снайпер прицельным выстрелом в голову опускает рыжего урода на колени, а затем и мордой в пол.

+1

9

Стабильность — понятие весьма условное и растяжимое: достаточно любого, даже очень маленького толчка, чтобы лишить систему равновесия — как врачу, Филиппу приходится сталкиваться с чем-то подобным регулярно, и единственно, что он понимает из такой порой весьма и весьма трагичной практики, так это, что есть множество вещей, которые нельзя спрогнозировать. Вот только Джэйн сидит рядом, пусть бледная и испуганная, но силящаяся шутить, но все-таки находящаяся в относительно стабильном состоянии, а вот она же, стоит отвернуться буквально на несколько секунд, чтобы проверить, насколько патовой становится ситуация с чокнутым вооруженным преступником и полицией, как девушка начинает обмякать: ее пальцы совсем вялые в его руке, бутылка тихо откатывается в сторону, добавляя на пол еще больше красных разводов, и Филипп резко дергается вперед, едва успевая подставить ладонь по ее затылок, подползти ближе, уложить голову как можно аккуратнее, отлично понимая, что будет несколько проблематично поднять ей ноги, чтобы голова оказалась ниже их уровня.

— Хэй, Джэйн, Джэйн, очнись, — мягко зовет ее он, открывая один из глаз и проверяя реакцию зрачков на свет потолочных ламп, а после, не особо размениваясь на брезгливость, опускает пальцы в лужу с вином и начинает растирать ей виски: не спирт, конечно, но в сложившихся обстоятельствах выбирать не приходится. — Все хорошо, просто открой глаза, Джэйн, приди в себя, милая, — ласково похлопывает девушку по щекам, не скрывая радостной улыбки, когда та, наконец, открывает глаза и смотрит на него немного мутным, лишенным полного осознания действительности взором: то ли переволновалась, то ли кровопотеря в действительно несколько больше, чем он первоначально предположил. — Все в порядке, просто немного полежи, ладно? — но все далеко не в порядке.

Дальнейшее воспринимается его сознанием, как в замедленной съемке, пока мозг судорожно пытается обработать слишком много информации за раз, принимая во внимание так много переменных, способных повлиять на необходимость того или иного решения. Джэйн дергается, сбивая несколько бутылок, которые падают друг за другом каскадом, подобно разваливающемуся карточному домику. Точка невозврата пройдена. Таймер показывает нули. Рыжий псих с пистолетом начинает палить в их сторону без разбору, раздается звук разбивающегося стекла, и Филипп, склонившийся над девушкой и прикрывающий голову руками, чувствует, как на него сыпятся мелкие осколки и брызги алкоголя, а после плечо начинает жечь, когда кожу обдает ощущением стекающей по ней жидкости, однако рука двигается. Он краем глаза смотрит на руку: рукав футболки порван, и ткань быстро пропитывается кровью, но все выглядит так, будто просто едва кожу, а потому не стоит никакого внимания, так что, бросив взгляд на девушку, убедившись, что в этот раз ей повезло, и пули пролетели мимо, Филипп смотрит на рыжего, явно намеревающегося взяться за второй пистолет, но не успевает.

Его тело падает на пол, и чисто врачебным чутьем, записав его в пациенты, которые больше не требуют медицинской помощи, Андерсон снова поворачивается к Джэйн. Ситуация становится горящей — в прямом смысле этого слова. Позади полицейский спецназ врывается в помещение.

— Конец — это лишь новое начало, — уверенно заявляет мужчина, аккуратно протаскивая руки под ее голову и колени. — Держись за меня, и прости, но может быть немного больно, — говорит с легким оттенком вины в интонации и поднимает ее на руки, бережно прижимая к себе, решительным шагом уходя от разгорающегося пожара. — Я врач, где скорая? Тут огнестрел, — кричит одному из спецназовцев, оказавшемуся ближе, и тот машет рукой куда-то в сторону выхода, а его коллеги придерживают дверь, и Андерсон им кивает в качестве благодарности, выходя, наконец, на улицу, где свежий ветер и легкий ветерок оповещают о том, что часть кошмара все-таки заканчивается.

К ним тут же побегают парамедики, один из которых везет подготовленную заранее каталку, куда Филипп аккуратно сгружает свою драгоценную ношу, а после берет девушку за руку, чтобы той было не так страшно: все-таки потрясений на сегодня явно было с переизбытком.

— Пуля задела бедро по касательной, артерия не задета, но она теряла сознание. Думаю, нужно будет зашивать, — быстро поясняет другим врачам ситуацию, помогая запихнуть каталку в машину и забираясь следом. — Я Филипп Андерсон. Траматолог из Пресвитарианской, — и тут же отмахивается от попыток коллеги осмотреть свое плечо. — Просто царапина, лучше ее осматривайте, — и наклоняется к Джэйн. — Вот все и закончилось, а я еще тут, — ласково говорит он, краем глаза следя за тем, как парамедик готовит обезболивающее для укола. — Сейчас тебе сделают укол, и уже не будет так больно. А совсем скоро окажемся в больнице. У тебя есть кто-то, кого стоит предупредить? Может, родственники или друзья?

+1

10

Она прощается с жизнью. Прощается с миром. Заторможенно улыбается языкам пламени. Кто бы мог подумать, что в её жизни, которую столько раз пыталась прервать, конец настанет именно такой. Несвоевременный. Бессмысленный. Вечером последнего буднего дня. Хотя, что значит для неё это слово? Только то, что сегодня чуть больше людей, навсегда решивших для себя, что Джэк Дэниэлс - это не виски. Дай бог кому-то из присутствующих унести это знание отсюда. Только не ей. Вновь закрывающей глаза. Оставшейся в эпицентре огня.
Она уже готова к боли. К запаху горящей кожи, вспыхивающих волос. Готова кричать и выть, пока не задохнется. Или не потеряет сознание от болевого шока. Это будет непросто. Это будет невыносимо. Но ей больше не страшно.
Только вот крепкие руки снова тянут вперед, не дают так просто проститься. Знакомый и почти родной уже голос требует держаться. И она вынуждена подчиниться. Сморщившись от боли, из последних сил старается обхватить крепкую шею. Пальцем проводит по шее за ухом, зарывается в мягкие волосы. Чувствует этот запах так близко, так отчетливо, что готова смириться с болью. Со своим мнимым бессмертием. С этим несовершенным миром. Только не отпускай её сейчас, кем бы ты ни был. Сияющий рыцарь на фоне огненного заката алкогольного магазина.
Мимо проносятся какие-то тени. Кто-то туда же, куда они. Кто-то им навстречу. Броумовское движение. Свет фонарей и окон отражается во всех машинах, кругами плывет в глазах. Отсветы, блики, слишком ярко. Слишком сверкает. Заставляет уткнуться в ключицу в очередной попытке спрятаться, отключиться. От боли, от головокружение, от слабости, от отчаяния, от невозможного тепла и уюта. При любых других обстоятельствах этот вечер закончился бы в её постели. Если бы не чертово бедро. Если бы не чертова пуля. И, конечно, мнение спасителя на этот счет тут вовсе не учитывается. Он априори не сможет сказать "нет".
Но вот беда. Все сложилось так, как сложилось. Она пьяна и почти без сознания. Её отпускают на каталку. Над ней склоняются чужие лица. Нечеткие, без явных черт. Она никогда их не узнает. Да, может, даже и не увидит. Какая разница, если ветер уносит прочь один из лучших в её жизни ароматов. Уносит тепло и смирение к спасению. Заставляет дрожать и пытаться сфокусировать взгляд.
Её руку держат. Снова держат крепко, тепло, уверенно. Кажется, он даже не соврал..
- Мистер Андерсон, следите, чтобы она была в сознании,
Где-то захлопывается дверь. Мотор с натугой прокручивает колеса. Включается сирена. Мир становится вязким и тряским, как шоколад с дробленым орехом. Только от слова укол она резко распахивает глаза и пытатеся встать. Уже не нужен ни нашатырь, ни нюхательная соль, чтобы привести её в чувства. Хватает одного гребаного слова.
- Слушайте, давайте без уколов, я потерплю, это не критично, - она бормочет, не замечая, что её аккуратно придержали за плечи и уложили обратно. Она вцепляется насколько может в держащую её руку, смотрит в глаза с первородным безотчетным ужасом. Только сейчас до неё окончательно дошло, что происходит. Где она находится. Что её ждет. Белые халаты. Белые стены. Белый свет. Белый ад.
- Филипп, пожалуйста, вытащи меня отсюда. Я не хочу. Пусть забинтуют и я пойду. Заживёт. Умоляю тебя, - пока она бормочет, игла уже протыкает кожу выверенным отточенным движением. Остаётся только пискнуть и зажмуриться. Дышать. Брат говорил дышать. Вдох и выдох. Медленно. Глубоко. Только бы не закружилась снова голова. Вдох. Мрак. Брат.
- У меня есть брат. Он знает номер страховки. Он тоже почти врач. Но я не помню номер, - она сглатывает и старается сосредоточиться на выуживании информации из головы, оставив фоном ощущение вынимаемой иглы. Ощущение медленно подступающего холода и онемения в ноге. - Мэттью Салливан. Психотерапевт. Можно найти в телефонной книге. Скажи ему, что я в больнице. Что я не могу там оставаться. Если не хочешь сам меня оттуда забрать. Я долго не вынесу. Я не хочу.
Она говорит без остановки, почти без вдохов. Это все больше похоже на горячку, на бред. Но только она и её брат знают, что она не останется одна среди врачей. И остаётся надеяться, что спаситель поверит ей, не станет удерживать силой. Поможет уйти.

+1

11

За все время в медицине Филипп видит множество различных пациентов, по-разному реагирующий на стресс и врачей, причем, учитывая специфику его специальности и частые дежурства в отделении скорой помощи, порой реагировать на эти особенности необходимо с максимальным пониманием и желанием выстроить мостик доверия между врачом и больным, чтобы максимально увеличить эффективность лечения. Джэйн откровенно паникует: смотрит с каким-то совершенно диким ужасом, пытается встать, увернуться от укола, несмотря на то, что это делается исключительно ради ее пользы, и Андерсону ничего не остается, кроме как ласково, но уверенно, пытаться заставить ее лечь.

— Смотри на меня, слушай мой голос, Джэйн, тебе нужен этот укол, не надо подвергать организм дополнительному стрессу, — нежно увещевает, нажимая на плечо одной рукой, не давая двигаться, а другой аккуратно убирает со лба девушки взмокшие светлые пряди. Ему до дрожи жаль ее, как жаль того, что в медицине, увы, зачастую приходится делать больно и неприятно, чтобы потом стало лучше и легче. Вот только как объяснить это милой испуганной девчушке, что с такой надеждой смотрит и умоляет? Как отказать этим наполненным тотальной паникой просьбам? У него нет ни единого шанса, на самом-то деле, а потому Андерсон ласково улыбается, гладя ее по голове.

— Тшшш, успокойся и дыши, все будет хорошо. В больнице мы посмотрим, в каком состоянии твоя нога, если там все действительно не так серьезно, как я думаю, мы просто наложим повязку и уйдем оттуда, хорошо? Подождем твоего брата, я не оставлю тебя, обещаю, ты же мне веришь, Джэйн? — говорит спокойно и доверительно, все такой же уверенный в том, что сможет сдержать слово, надеясь, что получится передать хоть толику этой уверенности ей, в то время как часть его мозга начинает анализировать информацию, полученную из сбивчивых, больше похожих на бред, объяснений Джэйн о своем брате. Какова вероятность того, что в Нью-Йорке есть еще один психотерапевт, которого зовут Мэттью Салливан? Какова вероятность, что Филипп при столь трагичных обстоятельствах встретился с сестрой человека, когда-то вытащившего его из депрессии после обстрела госпиталя в Сирии? Или это все проделки пресловутой кармы, шанс выплатить долг тому, кто когда-то помог разобраться в хаосе, творившемся в его голове?

В любом случае, думается Филиппу, когда помогает вытащить каталку из машины скорой помощи и ввезти ее в отделение Пресвитарианской больницы, он бы не стал бросать ее одну, даже будь ее брат очередным незнакомцем, с которым его волею медицинских случаев раз за разом сводит судьба. Это ничего не значит, и никогда не значило.

— Всегда на дежурстве, да, доктор? — беззлобно подкалывает его медсестра Джексон, когда Андерсон, окончательно переходящий во врачебный режим, пусть даже на нем все еще надета испачканная кровью футболка, а не белый халат, просит ее найти медицинскую карту Джэйн Салливан, где должны быть указаны контакты ее брата — Мэттью Салливана, а после принести ему их и телефон, чтобы он мог сам позвонить ему, тут же возвращаясь к девушке, беря ее за руку, обозначая свое присутствие рядом, пока она проходит через знакомство с доктором Коллинзом — его наставником, которому он кивает в знак приветствия, никак не комментируя, почему он оказался здесь, кто эта блондинка и какого черта вообще происходит. Впрочем, Мартин не настаивает, отлично умея расставлять приоритеты: сначала пациенты — потом полемика.

— Доктор Коллинз — отличный врач, тебе повезло, что сейчас его смена, — он старается отвлечь Джэйн разговором, пока его коллега весьма проворно разрезает джинсы, освобождая себе доступ к ране. — Года полтора назад он заштопал меня, и я теперь как новенький, разве что шрам на боку остался, — ободряюще улыбается, краем глаза наблюдая за действиями хирурга, как раз промывающего рану от спекшейся крови, чтобы оценить масштаб ущерба, а после легко выдыхает понимая, что это, по сути, просто глубокая царапина. В это время возвращается сестра Джексон, протягивая ему трубку с уже набранным номером телефона — осталось лишь нажать кнопку вызова и надеяться, что доктор Салливан услышит звонок.

Филипп держит Джэйн за руку, пока спокойно и четко объясняет своему психотерапевту (бывшему, но все же), где именно находится его сестра, в каком она состоянии и откуда ее можно будет забрать, обещая и ему оставаться с ней до его приезда и буквально сдать с рук на руки; по окончании разговора подмигивает девушке и, возвращая телефон медсестре, оптимистично резюмирует:

— Твой брат скоро приедет, а рана пустяковая, не так ли, Мартин?

— Да, однако я бы рекомендовал пару швов, — но, видя отрицательные кивки Филиппа, тут же поправляется, — но, думаю, можно попробовать обойтись и без них. Правда, в этом случае шрам может остаться более грубый, — поясняет он, обрабатывая рану и накладывая стерильную повязку. — Вам нужно будет два раза в день обрабатывать ее, менять повязку, держать рану в сухости и чистоте. И в случае возникновения загноения, или если Вам покажется, что она заживает слишком медленно, тут же обратиться в больницу, чтобы избежать неприятных последствий. Но, думаю, более подробно обо всем может рассказать доктор Андерсон, я оставлю его на Вас, — улыбается доктор Коллинз, стягивая с рук перчатки и выходя из огороженной шторами зоны, по пути делая пометки о проведенном осмотре, чтобы после можно было внести эту информацию в общую базу. Филипп чуть приседает, чтобы его лицо оказалось на уровне с лицом Джэйн, все еще лежащей на койке.

— Хочешь, пойдем посидим в другом месте, пока твой брат не приедет? А то в этом отделении всегда такая суматоха.

+1

12

Сколько слышала она в своей жизни этих слов утешения. Этих разных по убедительности и интонации "всё будет хорошо". И каждый раз старалась верить изо всех сил. Как будто вера её - бесконечный ресурс. Как будто может что-то изменить в её панике это банальное предложение.
Но оно ничего не меняло. И сейчас не изменит. Когда вокруг воняет лекарствами. Спиротом. Белые халаты. Белая смерть.
- Фил, не оставляй меня с ними. Не отпускай. Я не хочу одна. Я не смогу одна. Мне не хватит сил. Это сложно слишком. - она бомочет тихо, стоит только её спутнику отвлечься. Она уже смирилась с тем, что придётся пройти осмотр. Но это не значит, что паника её стихла. Что шум в ушах перестал шептать о смерти.
Она тихо плачет, пока хрустит под ножницами джинса. Беззащитная, затвердевшая от высохшей крови. Там где-то остался пуловер, запах, спокойствие. Она пытается приподняться, найти эту ткань. Но видит собственную кровь и перестаёт сопротивляться давящей её обратно силе. Плевать. Там вряд ли осталось что-то, кроме запаха крови и пороха. Дыма и смерти. Об этом ей итак еще не раз напомнит белая повязка. Рваная плоь под ней. И от этих мыслей становится совсем не хорошо.
Она смотрит в потолок, почти не мигая. Пересыхают глаза, начинают слезиться. Хороший специалист. Повязку менять, рану обрабатывать. Спасибо, док.
Внутри то ли злость, то ли обида. Чего ради было тащить её сюда. Что сделали здесь с ней такого, что не могла бы она сделать сама. И всё еще бьется отчаянно сердце от сосущего ощущения, что всё так просто не кончится. Ни сегодня, ни когда-либо ещё. Это же больница. Сейчас они посмотрят её карту. Поймут, что нельзя отпускать.
Надо действовать на опережение. Нельзя тут оставаться. Нет, ни под каким предлогом.
Она садится на койке, игнорируя кружащуюся голову. Пытается встать. Чуть неловко, неаккуратно. Пытаясь наступить на ногу, конечно, оступается. Нервные импульсы, что электричеством гуляют по всему телу, заставляют дрожать, разбиваются здесь о неприступную анестезию.
- Мне надо выйти отсюда, пожалуйста. Это мой предел. Правда. Я больше не вынесу. Уведи меня, пожалуйста, - она смотрит в глаза жалобным, вымученным взглядом. Держит за руку, в которую вцепилась с первым же шагом. Растрепаная. Испачканная. Бессильная.
Они выходят в коридор. И всё становится только хуже. Снующие люди. Чей-то крик. Кажется, моргнул свет. Или это она уже не в силах стоять на своих двоих. Но она должна выбраться, она знает. Она не останется здесь. Как арахнофоб в паучьем логове. Гидрофоб в открытом море.
Навстречу везут каталку. Один из врачей громко диктует команды. Серое, покрытое морщинами лицо пациентки, сводит судорогой боли. Господи, это уже слишком. Она пытается отвернуться и замечает спасительный знак туалета за спиной. Без слов вваливается в дверь и захлопывает её за собой. Повисает на раковине, почти не в силах уже стоять на ногах. Прощается с выпитым вином и желудочным соком. Включает воду и смотрит на себя в зеркало. На синяки под сереющими, стеклянными припухшими глазами. На красный нос. На ссадину на щеке. На зеленоватую бледность. На слипшиеся волосы, что пытается убрать с лица. Умыться одной рукой. Холодной водой.
В дверь уже стучат. Зовут по имени. Она озирается, как загнанный зверёк. Решить пытается у себя в голове диллему - кто же для неё Филипп в первую очередь. Врач, такой же, как остальные. Или тот теплый парень, что спас её. Что теперь под руку готов увести отсюда.
И, кажется, второй победил.
Она хромает обратно в коридор. Чуть посвежевшая. Хотя, чего лукавить, ей и правда полегчало немного. Утыкается носом в грудь своего спасителя, чтобы больше не видеть ничего вокруг. Лучше бы горящий магазин с трупами, чем болница.
- Отвези меня домой, пожалуйста. Брат приедет не скоро. Я не могу больше тут оставаться. А на улице ждать слишком холодно, - она говорит всё это слишком тихо, слишком трепетно, даже для себя. И не хочет даже думать, что просит уже слишком много. От случайного незнакомца. Но она не готова ещё проститься с этим запахом. С этими теплыми руками. - Хотя бы поймай мне такси, я доберусь. Пожалуйста, Филипп. Пожалуйста.

0

13

Филипп не может считать себя специалистом в психиатрии, — именно эта область медицины всегда была для него овеяна чем-то мистическим, практическим магическим, мало связанным с материальным миром, а ему куда проще работать с конкретными ранами и сломанными костями, нежели блуждать в эфемерных областях человеческой психики, — хоть и имеет общее представление о психических заболеваниях и методах работы с подобными больными. Однако панику он узнает на раз — столько раз видел, особенно в тех забытых всеми богами и людьми местах, где люди мрут подобно мухам, порой не успевая даже осознать, из-за чего конкретно. Джэйн паникует, и это все меньше похоже на обычный страх больниц, на последствия стресса вследствие пребывания в заложниках и попадания в перестрелку. Она практически дрожит, смотрит взглядом загнанной охотниками в силки лани, и пальцы ее вжимаются в его руку судорожно, чуть ли не одержимо, больно и цепко не хотят отпускать. Филипп и не пытается вырываться, лишь улыбается — черт, ему кажется, что на большее он все равно не способен, — и согласно кивает, все больше уверяясь в том, что не оставит ее одну, пока не представится возможность передать лично с рук на руки брату.

— Тихо, тихо, сейчас же уйдем, только давай поосторожнее с твоей ногой, обопрись на меня, — ласково, как с маленьким напуганным ребенком, которым, в сущности, она сейчас и является, говорит Андерсон, аккуратно, шаг за шагом, как можно незаметнее пытаясь замедлить ее, чтобы не позволить сильно напрягаться и дать швам разойтись, но при этом чтобы медлительностью не вызвать новый виток паники, вместе с девушкой он продвигается к выходу из отделения в надежде, что это поможет хоть немного ей расслабиться.

Его надеждам сегодня, кажется, суждено не оправдываться раз за разом, начиная с того момента, как он, зайдя за выпивкой, оказывается в эпицентре какого-то пиздеца локального разлива.

Даже в коридоре царит привычный рабочий хаос, но только для него — не для нее однозначно. Пока осматривается, пытаясь придумать, куда все-таки лучше ее увести, чтобы было хоть немного потише, Джэйн уже выскальзывает из ее рук подобно порыву теплого весеннего ветра, скрывается за дверями женского туалета, возле которых Андерсон встает в небольшом недоумении, не рискую вот так просто, даже дерзко, ввалиться туда, но при этом чувствуя лишь усиливающееся с каждой секундой волнение и беспокойство: за ее состояние, за ее швы, за нее саму — эту трогательную, ранимую белокурую девушку со взглядом раненного котенка, боящегося каждого неосторожного движения. За дверью слышится шум включенной воды. Филипп аккуратно стучит в дверь, стараясь не напугать.

— Джэйн, с тобой все в порядке? — с нескрываемым беспокойством в голосе, но без тени намека на раздражение, он сучит снова и снова, надеясь, что она даст о себе знать и ему не придется взламывать дверь в туалет. — Джэйн, пожалуйста, просто скажи мне, что с тобой все хорошо, — кладет руку на ручку двери, еще тщательнее вслушиваясь в доносящиеся из-за нее звуки. Гулко сглатывает, напрягаясь, как с ним обычно бывает на работе, когда необходима концентрация, но дверь открывается сама, и ему ничего не остается, кроме как поймать выходящую из туалета девушку, тут же утыкающуюся ему в грудь, и прижать ее к себе — на автомате, на голых инстинктах, требующих ее защитить. Медленно гладит ее по лопаткам, стараясь дышать ровно и размеренно, точно это поможет и ей выровнять дыхание.

— Тихо, тихо, я же уже сказал, что не оставлю тебя, пока не приедет твой брат, — ласково гладит ее по голове, — но сначала я должен кое-что передать медсестре, ладно? Потерпи совсем немного, пожалуйста, — они отходят к стене, и Филипп ловит одного из проходящих мимо интернов с просьбой немедленно найти сестру Джексон и привести ее сюда. Сам же продолжает держать Джэйн в своих объятиях, чтобы та хоть немного успокоилась — по крайнем мере он очень надеется, что это поможет ей успокоиться. — Не обращай ни на что внимание, просто дыши, ты же сможешь, ты умница, я знаю. Вдох и выдох, как я, у тебя получится, — делает медленный вдох, протяжный выдох, и повторяет раз за разом, пока перед ними не предстает медсестра Джексон, смотрящая со смесью тревоги и недовольства: Андерсону на мгновение кажется, что он может даже прочесть ее мысли — наверняка думает о том, что последнее, чем она собирается заниматься — это быть на побегушках у докторов, какими бы симпатичными и талантливыми они ни были.

— Прости, я просто не могу оставить ее тут, — Филипп виновато улыбается. — Ты не могла бы, пожалуйста, вызвать такси к главному входу? И снова дать мне свой телефон, чтобы я предупредил ее брата? И принести халат? На улице прохладно, — пожимает плечами и старается смотреть как можно жалобнее. Женщина вздыхает, сурово поджимая губы и протягивая мобильник.

— Вот этими своими щенячьими глазками на других смотри, — фыркает и на пару минут пропадает в отделении, возвращаясь с халатом Филиппа, пока тот снова связывается с доктором Салливаном, говоря, что собирается отвезти Джэйн к ней домой по ее просьбе. — Хоть какая-то польза от того, что ты любитель раскидывать свое шмотье повсюду, — а после заталкивает ему в ладонь пару мятых купюр. — Потом отдашь, — говорит она и уходит. Филипп накидывает халат на плечи Джэйн, застегивает верхнюю пуговицу у нее на шее, чтобы тот не спадывал, и, аккуратно продвигаясь по коридору, направляется в сторону главного выхода.

— Я же говорил, что ты молодец, — ободряюще произносит Андерсон, когда они, наконец, оказываются на улице. Январский ветер игриво треплет волосы, и он растирает плечи девушки — халат мало спасает от холода, и его самого немного пронзает дрожь. — Ничего, сейчас приедет такси, и согреемся. Скоро будем дома, а там и твой брат приедет, — и когда, наконец, подъезжает такси, а Филипп помогает Джэйн забраться в машину — осторожно, чтобы лишний раз не тревожить ногу. — Назовешь свой адрес? — обращается он к ней, плотнее запахивая на ее груди полы своего халата — даже бейдж все еще приколот к кармашку на груди (наверняка, это один из его запасных халатов, которые хранит в отделении скорой помощи, чтобы в случае чего не бегать до раздевалки, когда запачкается).

+1

14

В коридоре больницы царит своя жизнь. Каждый, находящийся здесь, носит в голове своё собственное переживание. Своё горе. Или своё счастье. Нигде больше не найти столько занятых собой и только собой людей. И в этом мире она жмётся напуганным котёнком к сильной груди. Старается дышать, как советуют. Глубоко и медленно. Прижимается сильнее, чтобы щекой чувствовать вибрации грудной клетки, когда Филл обращается к ней с теплыми, бархатными речами.
Ей бы задуматься о том, как она напрягает всех вокруг. Как из-за неё приходится снова звонить брату. Ходить куда-то другим людям, которые вовсе не обязаны и даже не хотят этого делать. Вызывать такси, искать халаты. Но она не из тех, кто задумывается о таких вещах. Не то чтобы у неё нет совести. Просто в голове вовсе нет места для подобных размышлений. В голове только пульсирующая кровь и шум электронных приборов вокруг. В душе только страх и боль. И тёплая обволакивающая мысль, что скоро это кончится, что она не одна.
На плечи накинули что-то. На поверку - белый халат. Она было хотела запротестовать, запаниковать. Но уверенная рука уже направила её к выходу. И это было куда важнее, чем облачение смерти на её плечах.
Вперёд, к свободе, к свежему холодному воздуху. По коже сразу пробегают стайки мурашек. Ветер подхватывает влажные волосы, бросает в лицо пронизывающий холод. Забирает с собой панику, оставляя только слабость, боль и ноющую пустоту.
Она чувствует, что Филлу тоже довольно зябко. Замечает лёгкое передёргивание в плечах. И такой очевидный факт её почему-то немало удивляет. Пожалуй, она впервые видит, чтобы мужчина мёрз. И от этого её случайный спаситель кажется еще живее, еще роднее, чем кто бы то ни было в её жизни. Тем страшнее и больнее отпускать его от себя, когда оказывается на заднем сиденье такси. Она даже почти готова позвать его к себя, сесть рядом. Но неожиданный вопрос сбивает все мысли в новую панику. Глаза непроизвольно становятся шире, взгляд останавливается в одной точке. А пальцы начинают теребить пуговицу халата, скручивая её на нитке, рискуя оторвать.
- В смысле адрес? - она так привыкла, что с ней всегда едет кто-то, знающий эти цифры, буквы, важные факты. И сейчас оказывается снова беспомощной и бесполезной. - Нам к тому магазину. Откуда мы уехали. Прямо соседний дом. Сможешь объяснить, где это?
Машина трогается с места. Она старается отвлечься и смотрит в окно, провожая взглядом больницу. Опять спаслась. Каким-то чудом. А из окон уже щурятся жёлтые глаза тех, кто затаился там. Остался ждать следующей встречи. И ждать они готовы очень долго.
Она резко оттворачивается, снова вспоминает как дышать. В первый, наверное, раз за всё время долго и пристально смотрит на свою ногу. На отчаянно белую повязку. Медленно тянет к ней пальцы, не решаясь коснуться. Но всё же касается на какой-то кочке. Случайно, коротко, отрывисто. И убирает пальцы. Сложно представить, как будет она промывать свою рану. Но от этого проще отмахнуться сейчас, чем оказаться в новых путах тревоги. От этой больничной метки отмахнуться куда проще, чем от лимонного холодного взгляда, что, кажется, до сих пор буравит затылок.
- Филипп? - она дожидается, пока голубые глаза не посмотрят прямо на неё. Ей чудится в этом взгляде тревога и забота. Но она никогда не умела считывать чужие эмоции. - Прости, что ты вляпался в меня.
Больше до конца дороги она не проронила ни слова. Уткнулась взглядом в колени и продолжала мучить бедную пуговицу.
Около её дома всё еще толкутся скорые и пожарные машины. Но уже нет никакой суеты. Почти не осталось зевак. Только синие отсветы проблесковых маячков.
- Может, зайдём за вином? - она не пытается шутить, но предложение это, конечно, звучит как шутка. Её не штормит больше, значительно отпустило. И осталось позади неприятное чувство опьянения, начинает вновь зудить желание алкогольного забытия. Но, видимо, сегодня снова придётся обойтись просто таблетками.
Подъезд, лифт, дверь квартиры. Невыключенный свет встречает долгожданных гостей. Вышедших на пять минут, пропавших на целую вечность. Забыв про больную ногу, Джэнни порывисто шагает вперед и закрывает дверь в одну из комнат. В святилище её кошмаров. В обитель ужаса и слёз, с которыми всё чаще удаётся совладать. Они чувствуют это, злятся, ворчат в темноте. Но сегодня они бессильны. Сегодня она под надёжной защитой.
Только морщится от боли, спешит опереться на стену. Кажется, анестезия начинает вежливо уступать место ноющей пульсирующей боли.
- Не обращай внимания на бардак, у меня редко бывают гости, - она пытается улыбнуться, но выходит какая-то виноватая ухмылка. Она ловит себя на желании ринуться собирать с пола вещи и немногочисленные бутылки. Редкие рисунки. Грязную посуду. Джэн Салливан, ты ли это? Где-то на задворках сознания зреет ехидный, желчный смех. Вскрывается гнойником, разливается по мыслям, отравляет все светлые чувства, что так старательно лелеяла в себе всю дорогу до дома. И это оказывается слишком больно, даже для неё.
Лицо скривляется от подступивших рыданий, сбивается дыхание. Как будто в безопасности родных холодных стен прорвало, наконец, плотину скопившегося отчаяния. Ноги подкашиваются, и она хотела бы сползти на пол вниз по стене. Но резкая боль в бедре заставляет дернуться вперёд, вытянуть руки, чтобы схватиться за единственную надёжную опору этого чудовищного вечера.
- Это моя кровь или твоя? - она старается отвлечься, взять себя в руки. Переключиться на кого-то, чтобы вынырнуть их этого омута страданий. Насильно медленно выдыхает после очередного судорожного всхлипа. - Пойду найду тебе чистую одежду. Там, в шкафу.
И остаётся стоять, с катящимися по щекам слезами. Всё еще ожидая помощи и поддержки. Хотя бы физической.

+1

15

Быть может, он страдает особо запущенным, несколько извращенным комплексом героя (хоть ему чаще говорят, что он слишком отзывчив и добр), получая совершенно ни на что не похожее удовольствие (бальзам на самолюбие) от того, как получается спасать людей, порой буквально вытаскивая из когтистых лап смерти, — с этим ему бы пришлось смириться, потому что вне зависимости от причин, побуждающих творить что-то хорошее, Филиппу нравится верить, что у него получается привносить в этот порой непомерно жестокий и темный мир хоть капельку доброты и света, даже если этот свет добирается только до одной слишком напуганной девушки, бросить которую на произвол судьбы никогда не было в списке возможных вариантов развития событий.

— Смогу, конечно, — согласно кивает и обращается к водителю такси, стараясь максимально точно описать схему проезда, потому что, как назло, точный адрес злополучного алкогольного магазина вывалился из головы, видимо, пока он пытался удержать в ней множество других вещей, кажущихся более важными. Водитель задает пару уточняющих вопросов и двигается с места, пока Андерсон, наконец, может позволить себе хоть немного расслабиться (самую капельку, точно находится на дежурстве: в любой момент запищит пейджер, и нужно быть готовым в любой момент взять себя в руки и пойти выполнять свою работу). Джэйн по-прежнему кажется ему маленьким котенком, оказавшимся на улице, отчего внутри что-то болезненно щемит от жалости и разочарования от того, что не способен сделать больше. Еще больше.

— Что такое? — с тревогой поворачивается к ней мужчина, когда слышит свое имя, произнесенное ею, и взгляд привычно и бегло осматривает ее, точно изменение состояния поможет установить диагноз. Но девушка выглядит по-прежнему (а отсутствие отрицательной динамики во многих случаях стоит счесть за плюс), и он мягко улыбается, отрицательно качая головой, когда она задает какой-то глупый вопрос, больно похожий на риторический, если судить по интонации. — Я рад, что вляпался в тебя, говоря твоими словами. Так я смогу помочь, — спокойно и без тени сомнения отвечает Филипп, раздумывая на тем, чтобы взять ее за руку, но все-таки передумывая в последний момент. Поправляет волосы и чувствует боль в плече, только сейчас вспоминая о том, что одна из пуль задела и его — капля в море, на самом-то деле, всего лишь небольшой физический дискомфорт: стоять по несколько часов подряд во время операций и то намного неудобнее.

— Только давай не будем спорить о том, какой виски самый вискарный, хорошо? — иронично отвечает Андерсон, ненавязчиво маяча рядом с ней, готовый в любой момент подхватить, если станет идти совершенно невмоготу, но при этом стараясь не выглядеть тем, кто считает, точно она не может справиться со сложившейся ситуацией самостоятельно. На самом же деле ему чертовски сильно хочется отгородить девушку от одного только вида магазина, чтобы не вызывать очередную порцию неприятных ассоциаций и эмоций: последнего с нее явно более чем хватит на сегодня.

Они поднимаются в квартиру, и его посещает некоторое чувство неловкости, которые моментально проходит, забывается, заваленное резким всплеском тревоги и заботы, когда он буквально бросается вслед за ней, слишком порывисто и резко делающей  такие опасные в ее положении движения, за что неминуемо приходит расплата в виде боли, о чем можно судить по тому, как меняется выражение лица девушки.

— Осторожнее, — с мягким укором произносит Филипп, наклоняясь и гипнотизируя белоснежную повязку на ее бедре, словно вот-вот на ней выступят алые пятна. — Тебе только наложили швы. Пожалуйста, ближайшие дни постарайся вести себя осторожнее, больше лежать, не перегружать ногу, — ласково дает советы, позволяя опереться на себя; да что там опереться — готовый просто дотащить ее до кровати, чтобы обеспечить постельный режим и отдых, столь необходимые в ее ситуации. И уж точно последнее, что ей нужно — это скакать до шкафа ради какой-то там одежды, точно он не может обождать с этим.

— Все уже закончилось, — подходит к ней еще ближе, аккуратно касается пальцами щек, вытирая с них крупные прозрачные слезы, улыбаясь так лучезарно, как только умеет, в очередной раз слишком самонадеянно думая, что улыбка может помочь хоть немного этому бедному созданию, испытавшему такой жуткий стресс. — С тобой все будет хорошо, а сейчас просто поплачь, если так хочется. Это может помочь, — медленно обнимает ее, заставляя уткнуться в свое плечо. — Я никому об этом не скажу. Это будет нашей маленькой тайной, — ласково гладит торчащие лопатки. — Все будет хорошо, Джэйн, даже если сейчас так не кажется, все будет хорошо.

+1

16

Она готова была ко всему. К упрёкам. К любопытству. К наглости. Ко всему тому, что сопровождает вторжение чужака на её слишком личную, слишком беззащитную территорию. Но вопреки всем ожиданиям, верованиям, убеждениям, человек, стоящий напротив неё, не собирается никуда вторгаться. Он душит своей улыбкой, позволяет уткнуться в плечо. Разрешает плакать и гладит по спине. Обещает сохранить эти слёзы в тайне. Только разве это то, что нужно действтельно утаить?
В голове все звучит слишком странная, слишком неправдоподобная фраза. Он рад, что оказался рядом. Что может помочь. Подожди, Филл, это временно. Ты ещё изменишь к ней своё отношение.
Она послушно утыкается, прячется, снова хочет раствориться в этом запахе. И плевать, что к нему примешался еще привкус больничных коридоров и въедливых лекарств. Она тонет в этом тепле, в этой бескрайней и безусловной доброте, недоступной её пониманию. И боится лишний раз шевельнуться, чтобы не развеять эту иллюзию комфорта. Не сделать что-то не так. Не сломать границы доверия. Ведь безусловно, говорят, любят только родители. Но и они не очень то смогли.
Не известно, сколько времени они так простояли в обнимку. Она, тихо глотая последние слёзы. Он, поглаживая колючую спину. Может, час, может, несколько минут. В её доме не отбивают ритм секундные стрелки, не отмеряет четверть часа короткий звон. Квартира, вырванная из реальности. Со своим собственным течением времени и света. Но в затылке кольнуло что-то, отозвалось короткой дрожью в мышцах. Безмолвный сигнал - пора.
Она делает осторожный шаг назад. Поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза. Чтобы убедиться, что в них не погас, не исчез блеск. Что за время её бездействия, его не опустошили, не выпотрошили. Не оставили лишь пустую оболочку. Но спаситель всё еще здесь, словно окутан непроницаемым защитным барьером от её кошмаров. Такой настоящий. Такой близкий. Такой живой.
- Всё же я найду одежду. Тебе и мне, - боль заставляет шевелиться меденно, как будто воздух в один миг загустел до состояния киселя. - А ты.. Сможешь принести с кухни стакан воды? Можешь сделать себе чай, или, навероне, где-то остался растворимый кофе. В холодильнике, наверное, есть какая-то еда. Бери всё, что захочется.
Она дожидается ответа и медленно удаляется в сторону шкафа. Хромая, подволакивая ногу, которую не могла толком согнуть. Ей страшно, конечно, отпускать его. Оставаться одной. Оставлять его одного. Но кажется, будто так будет правильнее. Нормальнее. Чем заставлять его безмолвным телохранителем следовать за ней по пятам. На каждое её теплое и приятное чувство внутри всплывает холодная и едкая насмешка. Каждая мысль о благодарности, тепле, влечении, заботе, встречается мрачной стеной холодного обесценивания. Заворачивается в оболочку лжи и недоверия. Ровняется с землей простым убеждением - Джэнни Салливан не способна распознать чужие эмоции и мотивы. Джэнни Салливан всегда натыкается не на тех. Всегда ломает и рушит самое светлое в людях, превращая их в новых чудовищ своей нескончаемой бессмертной стаи.
В шкафу несколько футболок Мэтта. Одну себе, одну гостю. Только со штанами какая-то беда - всё, что оставил брат - старые серые спортивки.
Она стягивает с себя халат, перепачканные и безнадежно испорченные джинсы. Джоращими руками бросает их на пол. Спиной к дверному проёму, расстегивает одну за другой пуговицы рубашки. Пальцы не слушаются, кожа покрывается мурашками. Так глупо. Беспомощно. Она возится с ней пару минут, прежде укутаться в светлую ткань, благодаря росту брата больше похожую на подозрительно короткое платье. Рана на ноге нудно и методично нарывает с каждым ударом сердца.
- Филл? - она оборачивается и обнаруживает в проёме двери своего спасителя. Чувствует, как учащается пульс и дыхание. Он жив. Он всё тот же. И не мелькает даже мысли о том, как давно он стоит за её спиной. - Я тут нашла кое-что, если захочешь. Хотя бы чистое.
Она вешает одежду на спинку стула и делает пару медленных шагов, сокращая дистанцию. Старается за улыбкой скрыть усталось и плохое самочувствие. Тревога снова подкрадывается, дышет в спину. И Джэйн старается успеть не попасть в её ядовитые когти. Отвлечься. Раствориться в лучезарной улыбке и опьяняющей доброте.
- Ты говорил, мы можем сторговаться на футболку, - касается пальцами торса чуть ниже ребёр, где ещё недавно обнимала, прижавшись, как ребёнок. Спукается ниже к самому краю ткани, принимается теребить строчку шва. Отводит глаза в сторону, не выдержива больше прямого контакта. - Предложение еще в силе?

+1

17

Она немного напоминает ему сестру, когда та была еще маленькой и точно также хваталась за него в моменты страха; со временем, конечно, его маленькая сестренка уже не так часто боялась, но то ощущение дрожащего хрупкого тела, прижимающегося в поисках спасения и защиты, то ощущение тяжести ответственности за чужую жизнь так и не вытравилось из костей, затерялось где-то, кажется, в закрученной спирали ДНК. Ему не нужно быть врачом, чье призвание уже обязывает спасать других, чтобы чувствовать потребность защищать — для этого ему достаточно быть старшим братом. Даже если все, что у него получается делать, это гладить по спине максимально ласково и аккуратно.

Его не пугают чужие слезы, не вызывают раздражение истерики — это всего лишь реакция на стресс, и зачастую куда полезнее для психики выпустить эмоции наружу, чем копить их в себе в ожидании, пока эта адская смесь не взлетит на воздух, погребая под собой всех, кто находится в радиусе поражения. Ему только порой бывает немного страшно, когда понимает, что совершенно не представляет, как сделать так, чтобы было лучше. А потому продолжает улыбаться, покорно отпуская девушку, но все еще пристально следя за тем, как бы она не свалилась из-за травмированной ноги, которую все еще нагружает — это его беспокоит, как врача, еще с того самого момента, как Джэйн решает сбежать из больницы, наплевав на то, что это делает исключительно ее пользы ради.

— Хорошо, — спокойно соглашается Филипп, стараясь подавить в себе тревогу: ему не хочется оставлять ее одну, не до того момента, как приедет ее брат, уж точно, но, наверное, стоит довериться. Просто придется быть готовым. Как обычно. — Но ты зови меня, если вдруг понадобится помощь, — на всякий случай напоминает и направляется в сторону кухни. Ему не хочется злоупотреблять чужим гостеприимством, так что даже не пытается лезть в холодильник или искать обещанный растворимый кофе по шкафам. Есть ему на самом-то деле не хочется, однако чайник он все равно ставит и ищет чай, чтобы заварить его — не для себя, а для девушки. Ей бы все-таки куда больше пользы было от горячего сладкого чая. Или хотя бы от горячего — сахар как-то ему не по глазам.

Сам же за то время, пока закипает вода, он аккуратно с помощью чуть намоченной влажной салфетки смывает уже засохшую кровь с задетого пулей бицепса: два года во "Врачах без границ" научили его тому, что антисептики порой слишком большая роскошь, чтобы так крепко держаться за их якобы чудодейственные свойства. По крайней мере теперь можно окончательно убедиться в том, что рана плевая: просто заклеит пластырем, когда доберется до дома. И польет антисептиком, да, однозначно. На всякий случай.

Когда он возвращается в комнату, где (от одного осознания тревога становится чуть меньше) Джэйн все еще стоит на ногах, пусть и выглядит по-прежнему как перепуганный котенок с двумя кружками в руках: в одной чай, а в другой вода, то продолжает улыбаться, пытаясь придумать, как бы уговорить ее лечь. Его взгляд скользит вниз, на оголенные бедра (на ней теперь надета футболка — явно мужская), но акцентирует внимание исключительно на повязке в надежде, что на ней не проступят в любой момент алые пятна, свидетельствующие о том, что швам настал бесславный конец. Но повязка выглядит нормальной, что все еще не является причиной для того, чтобы продолжать рисковать и давать слишком большую нагрузку на ногу.

— Все в порядке, не стоило беспокоиться, правда, — он чуть виновато улыбается, косясь на предлагаемую ему одежду. На самом-то деле ему не доставляет дискомфорта ни перепачканная кровью футболка, ни чуть испачканные джинсы. Правда, его внезапно осеняет догадка, может, это ей неприятно смотреть на кровь на его одежде? может она служит напоминанием о том ужасе, что несколько часов назад им довелось пережить? И тут же корит за собственную невнимательность и бестактность: если ты сам привык к тому, что на твоей одежде (рабочей, но все же) частенько красуются пятна крови, не значит, что для других людей это тоже является подвидом нормы.

Джэйн тем временем вспоминает о его болтовне про футболку, призванную отвлечь ее от окончательного падения в бездну паники, и Андерсон на мгновение мешается, продолжая держать в руках кружки, пока девушка теребит шов на ткани, пущенный по самому низу обычной дешевой тряпки, купленной когда на распродаже по акции что-то вроде три по цене двух. Он отлично умеет выключать в себе  мужчину, оставляя исключительно врача, чтобы не обращать внимание на пол пациентов, если это только не влияет на нюансы лечения, однако врач тоже не совсем понимает, в чем смысл заданного вопроса. Разве в качестве талисмана не больше бы подошел один из его браслетов? Легче отмыть, по крайней мере. Впрочем, девушка все еще выглядит не совсем эмоционально стабильной, и ему думается, что нет ничего страшного в том, чтобы немного пойти у нее на поводу. Тем более, если есть шанс устроить сделку, в которой он отлично знает, какую стоит выставить цену.

— Если ты того хочешь, то в силе, — утвердительно кивает головой и ставит кружки на стул. — Но только если ты перестанешь скакать по квартире на одной ноге, ляжешь в кровать, как предписывают указания врача, и быть может выпьешь горячего чаю. Правда, я не нашел сахар. Сладкий чай при шоке вообще отличное средство, — мягко выдвигает условия, а после смотрит на висящую на спинке стула чистую одежду (наверное, она принадлежит ее брату), думая, стоит ли ради смены футболки выходить из комнаты (джинсы переодевать все-таки не хочется) или переодеться прямо тут не будет слишком неприличным. — Тебя устроит такая сделка?

0


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » i cover my mouth and swallow on nothing ‡флеш