http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/53886.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: январь 2020 года.

Температура от -4°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Oro se do bheatha abhaile ‡флеш


Oro se do bheatha abhaile ‡флеш

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

https://pp.userapi.com/c855532/v855532459/2892c/CiwVzaVO6e8.jpg

Джастин Грэндалл | Улисс Энте Грэндалл и Джэнни Салливан

Февраль - март 2018 года. Особняк Грэндалл, графство Клэр, Ирландия.

Странный мой человек,
Мир твой жесток и груб.
Лучше иди за мной, в царство теней и птиц,
Ты обретешь покой в нежной тиши зарниц.
Зов мой услышь теперь,
Призрачный лик узри.
Я открываю дверь,
Я у тебя внутри (с)

P. S. Наконец-то. Мы договаривались с апреля 2017 года.

Отредактировано Justin Grendall (22.04.2019 19:56:13)

+1

2

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
- Как ты могла?!
Голос Джастина эхом отражается от всех поверхностей, уподобляясь хаотическим движениям оглушенной летучей  мыши, мечется, беснуется, впивается в барабанные перепонки тысячей игл.
- КАК ТЫ МОГЛА?!
Риторический вопрос, без смысла и целей, повторяемый снова и снова, как тот самый кусочек песни на заевшей пластинке. Иголка соскакивает и снова по кругу.
Дождевые дорожки рассекают окна на тысячи частей, размывают огни, стекла домов напротив, стирают линии неба, а в комнате сумрак, дрожащий, звенящий пустым электрическим напряжением, не сулящим ничего хорошего, густой, как болото. Только периодическая тишина разламывается стуком капель по стеклам. Это традиция у них такая смешная – встречаться в исключительно ненастную погоду. Джастин даже рад, что сейчас Донована нет дома, и что он в принципе не может вмешаться в историю, которая складывается похлеще любой мексиканской, мать ее, мелодрамы. По полу рассыпаны бумаги, медицинские пополам с нотами. Он, она, окно и дождик. Что может быть любопытнее для романтической зарисовки?
Нет. Тысячу раз нет. Это не та история. Не та зарисовка. Не та пара.
Джастин нервно курит, много месяцев не курил, а теперь сигареты летят одна за одной, практически без пауз, даже пепельница ощетинилась подобно ежу. Кот прячется под диваном, иногда ворчит, опасаясь беспокойно шагающих ног. Джастин мечется из угла в угол, он никак не может уложить в голове мысль, чтоб она не давила и не кололась, чтоб не вызывала отчаянного желания упиться до смерти или забить сидящую на диван Джэнни подушкой до перелома шеи.
- Этот ребенок был и моим тоже! Ты не имела права решать все одна!
Джэнни сделала аборт. Убила. Та часть Джастина, что была католиком, вопила просто во всех возможных тональностях. Убила. Как в простых донельзя рассказах: жил-был мальчик, жила-была девочка, девочка залетела, мальчик не отказывался от обязательств, но девочка сделала аборт. Джастин, конечно не мог вспомнить, когда мог успеть совершить такое злодеяние как переспать с девушкой, но он столько раз бывал обдолбанным за последнее время, что легко мог поверить во что угодно, даже в то, что появилась перспектива стать отцом. Он, конечно, не был против детей, даже наоборот (в ирландских семьях по пять детей обычная норма), он был готов заботиться, воспитывать и так далее. А она его…. Убила. Да, на ранних сроках это плод, конечно, а не человек, да почему так больно-то?!
Она сидит, бледная и серая, как тень, поджимает губы, кусает их, иногда все же разговаривает и кричит в ответ. Что-то про то, что это только ее дело. Кажется, что она стала еще тоньше и бледнее, пальцы у нее почти прозрачные.
- Моей гребаной кредиткой ты расплатилась за убийство! Черт возьми, Джэн! Почему ты не поговорила со мной?! Я об этом всем случайно, блин, узнал, потому что позвонили тебе, чтоб ты явилась на осмотр. Ну, какого черта, Джэн?!
Почему… почему… почему… И куча других вопросов, которые остаются без ответа или с тем ответом, который не устаивает Джастина вообще ни в одной параллельной вселенной.
На том и расстались. Однако, эта ситуация жрала его душу какой-то непонятной смесью эмоций, всю неделю после этой чудовищной новости. Через неделю Джэн вернулась. Ей стало хуже. Она сидела, свернувшись клубочком рядом с ним, вцепившись белыми пальцами в одежду своего недопарня-недодруга, дрожала, плакала, ее галлюцинации только обострились, заставляя кричать среди ночи.
Настал очередной дождливый весенний день на Манхэттене. Джастин открывает окно, впуская воздух в душную комнату вместе со стеклом дождя, который радостно впился в лицо при первой возможности. Горбится, думает, отчаянно снова хочет то ли курить, то ли простудиться. Она стоит сзади, прижимается щекой к спине, опять больно вцепилась пальцами в ребра, будто старается проникнуть внутрь него и свить уютное гнездышко под его горячим сердцем, дышит она очень тихо, будто боится, что прогонят. Молчание, снова их родной полумрак и урчащий котик в углу. Глубокий вдох. Выдох. Ногти прошуршали по пластику подоконника, пока ладони сжимались в кулаки. Решение Джастин принял.
- Мы едем в Ирландию, Джэн. – он накрывает ладонью ее пальцы. – Мы едем домой. Сегодня же.
Мы едем домой…
Весенняя Ирландия всегда встречала путешественников нестабильной погодой: яркое солнце сменялось туманами и дождями почти в мгновение ока. Графство Клэр утопало в этих самых туманах целую неделю, что Улисса очень радовало. Он туманы любил. Бесконечная серая мгла повсюду, насколько хватает взгляда. В ней призраки и духи, живут и умирают с первыми лучами солнца, а морской воздух, застрявший в этой густоте исключительно свеж и приятен. Зелень наливается силой, скоро все будет изумрудным и прекрасным, будет именно тем, что так восхищает путешественников. Хотя и сейчас не дурнее. Трава стелет под ногами мягкий шаг, обнимает ноги, шепчет на ухо что-то, где-то высоко звенит дождь, собирающийся пойти часа через три-четыре при плохом раскладе. Шорох и шелест сливаются вместе, образуя какую-то незатейливую песенку о любви. Древняя башня О’Брайан тоже слушает эти песни, ей грустно немного, потому что в стенах давно нет жизни. А там, на утесах, эта песенка превращается в мощную арию, которую поет уже океан, накидываясь сильным телом на скалы, вечное противостояние всех вечных противостояний. Он не только поет, но и шелестит, перекатывая гальку по песчаной полосе.
Шшшш… все заберет вода. Страхи это… Сущая ерунда. Волны все слижут, скроют на дне, в тишине. Так что… Двигайся ближе. Глубже дыши.
Улисс тонко улыбается. Он гулял каждый день вдоль утесов, так же, как и его непутевый племянник. Здесь время течет по-другому. Не так, как везде. Закроешь глаза, вдохнешь, откроешь, а уже прошло семь лет. Забавно, не так ли. Улисс любил Ирландию больше своего племянника, он давно ее не покидает. Здесь все дышит покоем, древностью и силой. Кто бы знал, что такой маленький кусочек суши может быть таким… родным, что ли. Ветер подхватывает седые, как тот же туман волосы, рассыпает по плечам, белый длинный шарф шелком путается вокруг руки и трости. Взгляд пронзительно изумрудных глаз скользит вдоль горизонта, стараясь выхватить движение случайных кораблей, но против ветра сделать это трудно. Глаза слезятся, щурятся. Ветер гонит серые клубы прочь, рассеивает, открывая подножье утесов Мохер, холмы за спиной и обратную дорогу. Хромота исключительно способствует долгим прогулкам. Улисс ухмыляется, опираясь спиной на каменную кладку молчаливой башни, переплетя пальцы на голове сокола, венчающего трость. Камни сегодня на редкость холодные, даже, пожалуй, чересчур бодрит.
Господин Грэндалл сегодня ждет гостей. Приедет племянник с подругой. Забавная конфигурация слов, неужели девушку себе нашел? Хотя. Голос его был какой-то мертво-упаднический. Значит, опять нужно содействие в каком-то вопросе. Ох, Джастин-Джастин… Улисс неспешно идет назад, хотя ветер очень старается его подогнать, словно не хочет слышать стук трости о каменные ступени башни, словно ему здесь вообще чужаки не нужны. Но нет, ускоряться серый человек не будет, не смотря на сообщение о том, что его дорогие гости едут уже из Дублина сюда. Спешка дело не решает, да и Улисс уже не мальчик, чтоб бегать, прислуга сама разберется. А между делом яркое солнце разодрало плену облаков на части, пролилось золотом на землю, уничтожая весь туман, кроме того, что застрял в волосах Улисса, заливая светом возрожденную после зимы зелень Ирландии и выстилая обратную дорогу искрящимися бриллиантами росы, прячущейся в траве. Утро заканчивается.
- Он идет.
Джастин отлепился от окна, прошуршав тяжелыми шторами. Его второе «родовое гнездо» нисколько не менялось в этом застывшем времени, немного сумрачное, немного пыльное, ужасно старое, с цветущим черным прудом, в котором утонуло столько игрушек и воспоминаний. Островок стабильности в океане жизни. И дядя среди всего этого – верховный Ши со своим королевством и целой армией теней. На столе дымится чай, кофе здесь признавался очень редко. Вкусно пахло булочками с корицей, тихо скрипит старая мебель, улыбаясь стеклами и полированными поверхностями молодому хозяину, армия оловянных солдатиков выстроилась на полке шкафа, салютуя гостям. Да, здесь лучше, чем там. Тишина, спокойствие жизни.
- Знаешь, я иногда убегал отсюда на самый юг, в графство Кэрри, дружил там с ловцами омаров. Они очень вкусные, когда свежие.
Где-то внизу хлопнула дверь. Послышались шаги дворецкого, глухие разговоры, потом шаги наверх, по направлению к гостиной. И песенка детская, напеваемая низким грудным голосом, немного затянутая на гласных.
- Тише, тише, Ши на крыше, Ши крадутся и услышат. Если Ши в трубу влезают, все тотчас же замерзают…
Открылась дверь, впуская седого, как лунь, в свои не самые старые годы человека, чьи длинные пальцы сжимали трость слишком жестко и властно. Тени сумрачной гостиной заострили черты, делая их чем-то сходными с кошачьими. Изумрудные глаза только подчеркивали сходство. Высокий, в отличие от племянника. Очень холодный, даже улыбка не помогала. Джастин разморозился первым, ему привычнее
- Здравствуй, дядя, это Джэн… Джэйн Салливан. моя подруга. Джэн… Это мой дядя. Улисс Энте Грэндалл.
- Слышал, что Вы никогда не были на Изумрудном острове, мисс Салливан. Как Ваши впечатления от дороги? Надеюсь, мой племянник не силой Вас сюда притащил? А то с него станется.
Перед ним - странная девушка. С безумными глазами загнанного оленя, маленькая и слишком сгруппированная. Однако, Улисс выражал свое любопытство очень сдержанно, улыбался так же сдержанно, разговаривал с диким акцентом, а поэтому не торопясь. Голос его мягко и гулко отражается от стен, скользит по полу. Он совершенно другой. Спокойный. Лишенный экспрессии, такой же сильный, как взгляд.
Слегка до жути.

Офф: все стишки авторские, не являются плодом моей идеи)

[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]Джастин Грэндалл[/status][icon]https://i.imgur.com/EPIjKBU.jpg[/icon]

Отредактировано Justin Grendall (28.04.2019 23:43:43)

+1

3

Мы едем в Ирландию.
Так могла бы начинаться веселая история, полная пьянок, баров, румяных рыжих девиц под шафе. Танцев, музыки, смеха, веснушек и авантюр.
Если бы главным героем не была Джэнни Салливан, молча сделавшая аборт за чужой счет. Если бы не произносил эти слова Джастин Грэндалл, случайно обнаруживший правду.

- Я понимаю, что решение уже принято. Но я должна спросить, - по ту сторону стола женщина в белом халате пристально заглядывает в стекляные серые глаза. Это ее работа, но каждый раз она задает один и тот же вопрос с тревожной осторожностью, с чутким вниманием. И в этот раз особенно, - Вы точно уверены?
Джэйн теребит засаленый уже рукав толстовки. Теребит машинально и не глядя, скручивает и сминает ткань. У нее не осталось уже ни сил, ни слез, чтобы спорить. Только молча кивнуть. Она уже просила избавить ее от лишних распросов.
- Хорошо. Тогда нам нужна ваша подпись здесь. И здесь.
Она берет ручку, сжимает ее до белеющех подушечек пальцев. За спиной тявкают гиены, рушатся города, вздымая клубы бетонной пыли.
Она подписывает сметный приговор. И все стихает. Мертвый штиль.


Она не сопротивляется принятому Джастином решению.  Последние несколько недель она уже слишком слаба, чтобы сопротивляться. Все, что она может - приходить сюда, когда совсем не остается места в снежной пустоши её кошмаров. Кошмаров, что затмевали теперь солнце. Мыслей, которых не могло коснуться дыхание весны. Бегом за поездом, летящим под откос.
Ее приступы всё усиливались, но помощь была только здесь. В этих острых лопатках, к которым так подходит ее изгиб скулы. Она ничего не говорила брату и не хотела говорить. Отшучивалась по телефону, как могла. А если была не в силах, то писала смс с очередной отговоркой. Слишком в ее стиле, чтобы счесть подозрительным.
Горсть таблеток, и вот она уже провожает остеклянелым взглядом нью-йорк из окна такси. Дальше только сизый туман и странный, гулкий шум. Ни к чему им обоим ее истерики в самолете. Гораздо проще провести сомнамбулой до кресла, уложить ее голову себе на плечо и оставить так до самого прилета.
Джэйн открывает глаза всего два раза. Первый, когда самолет трясет в какой-то яме над океном. Второй, когда колеса ударяются о землю соседнего континента. Вместе с этим ударом происходит осознание себя в пространстве. В замкнутой капсуле с толпой народа.
- Джастин. Нам нужно выйти как можно скорее, - она вцепляется в его руку мертвой хваткой, насколько способны ее ослабевшие мышцы. Но даже через это птичье касание болезненно ощущается начинающаяся дрожь.

- Осталась последняя мелочь. Укажите, пожалуйста, дополнительный телефон для связи, - девушка указывает пальцем на единственную пустую строку.
- Это обязательно? Чей? Я живу одна, не работаю, - у нее перессыхает во рту. Ручка заходится в истерическом танце.
- К сожалению, да. Вы писали, что у вас есть брат. Можете указать его телефон.
На глазах Джэйн выступают слезы. Не надо было упоминать брата. Надо было поставить его в тот же статус, что и отца ребенка. Персона но грата. Несуществующий человек.
- Мисс Салливан? - женщина в халате осторожно заглядывает в глаза блондинке. - Мы будем звонить ему только в экстренной ситуации. Большинства номеров так и остаются неиспользуемыми.
Джэйн не слышит. Она перебирает в голове варианты. Почему-то не решается вписать случайный набор цифр. В ее голове все слишком серьезно. И пальцы бросают ручку, устремляются в карманы. Принимаются перебирать мусор, салфетки, кредитки, ключи. Пока не вцепляются в визитку. Потрепанную уже жизнью, но все еще хранящую заветные цифры. Они все равно не звонят по этим номерам. Ничего не произойдет. Никто ничего не узнает. Но даже если.. Так будет проще. Он поймет. Он простит. Вероятнее, чем брат. Наверняка. Он всегда понимал. Да и он же.. вроде как отец.


Свежий воздух. Простор. Ветер подхватывает волосы и разбрасывает их по сторонам. Перед ней открывают дверь машины. Подают руку. Без тени смущения выдерживают ее тяжелое касание, подхватывают под локоть. Коротко, сдержано, идеально вежливо и беспристрастно.
На мгновение проскакивает мысль, что ехать сюда она должна была бы на карете. Что ее растянутый свитер и укороченые брюки вовсе не соответсвуют этому месту. Что вся она чуждая и чужая пейзажу вокруг. Но глаза жадно впиваются в бескраюнюю зелень. Ртом она взахлёб хватает до головокружения сладкий воздух с едва заметным привкусом йода. Пальцы уже дрожат, предвкушая долгое единение красок и природы.
Только на горизонте появляется черная полоса. Она растет и наползает, как грозовая туча. Она начинает шуметь, рокотать, как штормовой прибой. Она множится, близится, и начинают выделяться отдельные лапы. Налитые огнем провалы глазниц. Ее проклятая стая. Ее адские гончие. Выжигают зелень. Несут с собой вопли, рычание, вой, лай. Ошеломляющую какофонию смерти. Окружают. Оглушают. Вырывают из груди сдавленный крик.
Она не чувствует, как Джастин берет ее за плечи, уводит в дом. Машинально перебирает ногами и продолжает неотрывно смотреть в горизонт. Бормочет, забывая дышать.
- Они нашли меня. Они здесь. Они все равно здесь. Они не оставят меня. Они здесь..
Она замолкает только в комнате. Когда стихает ветер. Когда стихает гвалт. Когда окутывает полумрак. Забирается с ногами на кровать, кутается в плед. Озирается с видом человека, чудом спасенного от смерти. Не знает толком, где они оказались. Не знает, чего ждать.
В дороге Джастин говорил что-то о дяде. О доме. О прошлом. Но она не помнит ни единого слова. Не знает ни единого имени. Теребит рукав пальцами. Сминает ткань. Впитывает окружение не осмысляя, скорее чувствами, чем глазами.
Здесь все пропитано прошлым. Чем-то слишком древним. Слишком.. детским? Но совсем чужим детством.
Шуршит штора, шуршит голос, хлопает дверь. Джэйн вздрагивает и забывает как дышать. Сердце падает все ниже с каждым шагом. Она не знает, но чувствует приближение чего-то грозного. Сильного. Холодного. Едва разбирает слова песни, но уже трепещет перед поющим.
Ей хочется подозвать Джастина. Взять его за руку. Вцепиться своими костями до хруста. Лишь бы не чувствовать себя сейчас такой беззащитной. Такой одинокой. Такой прозрачной под пристальным, пронизывающим зеленым взглядом. Взглядом, который без слов уже знает все тайны. Взглядом, от которого затихло все нутро.
Она забывает о вежливости и приличиях. Забывает хотя бы встать, не то что подать руку. Тяжело сглатывает и не может оторваться от глаз, готорые давно уже прогуливаются вольно и хозяйски по комнате, по ее другу, по ее неловко сжавшейся фигуре. Только по повисшей тишине она понимает, что вопрос адресован был ей.
- Зовите меня просто Джэнни, пожалуйста, - а лучше вообще не зовите, не поминайте в суе. Забудьте ее и не касайтесь больше ее души, ее мыслей этим чудовищно бархатным, укутывающим глосом. - Я не помню дорогу, я спала.
Она натягивает на себя плед так, что он уже впивается в шею. Только сейчас она решается обернуться к другу. Ища в нем то ли поддержки, то ли спасения.
- Может и силой. Но я не сбегу, не переживайте.. - она возвращает свой взгляд серой фигуре, зловещей тенью нависшей над тростью. Но старается не попадать больше в ловушку этих глаз. Кажется, тонкие губы тронула усмешка. Хотя сейчас ей может показаться что угодно.
Она нервно облизывает пересохшие губы, утыкается взглядом в колени. Хочет просто исчезнуть, остаться мрамором в болшой светлой зале. А лучше вообще не существовать.
Но тень пропадает в дверном проеме. Шаги удаляются. Кажется, она что-то все же пропустила. Но теперь она молчать уже не в силах.
- Господи, Джэсси, зачем ты привез меня сюда. Пожалуйста, давай уедем. Прошу тебя. Я даже не запомнила, как его зовут. Помоги мне. Я не справлюсь, - она тараторит нервно, все пытается спрятаться в пледе и не выходить никогда из него. Но друг берет ее за руку. Прочит защиту. И она почему-то вновь верит. Спускает ноги с кровати. Покачиваясь, встает. Обессиливший слепой, нуждающийся в проводнике.

Отредактировано Jannie Sallivan (23.04.2019 20:21:33)

+1

4

Значит… Просто Джэнни. Джэнни туфлю потеряла, долго плакала, искала… Нет, плохо. А если этот? Один приходит и уходит, второй поиграет, да бросит. А третий с Джэнни всегда, он не покинет ее никогда…Нет, тоже слишком пресно. Или… О. Вот это неплохой стих. В пабе мы сидели с Бэнни, пили эль густой. Рассказал он мне про Джэнни случай непростой. Мол, пришла его девчонка вся, как есть, в слезах. Мокрая на ней юбчонка, страх сквозил в глазах. А вот это уже действительно похоже… Действительно похоже. Улисс тонко улыбнулся.
- Меня и не беспокоят побеги, вы не в плену, мисс Джэнни, у меня не тюрьма, не колония, не больница. Вы вольны идти куда хотите, делать, что хотите. Это поместье и этот остров та малая часть, которую я могу предложить вам для отдыха тела… Ну и души, естественно. В любом случае, я вас рад видеть, гости у меня бывают нечасто, и поздравляю с приездом. Приглашаю Вас спуститься в столовую и отведать нормального завтрака.
Первое знакомство завершено, Улисс исчезает в дверном проеме, унося с собой запах утренней росы, цветов и травы, тонкие нотки морской соли, пропитавшей одежду. Коридоры все еще во власти полумрака, задумчивого и на редкость тихого. Словно каждый завиток, вырезанный на дереве, каждая фигурка, обдумывают новость о прибытии новой гостьи – чужака, постороннего элемента в идеальной картине. Ступеньки, старые, деревянные, пропахшие веками и пылью, скрипят под неровным шагом, ладонь шуршит по полированной поверхности перил. Со стен глазеют портреты предков, блестят красные бока написанных маслом яблок, зеленеет листва, портьеры по стенам висят без движения, храня размеренное спокойствие места. Действительно же, в этом доме было на редкость спокойно. Старые интерьеры в так называемом «английском» стиле (английский – это слово всегда вызывало у Улисса неприятное чувство жжения в желудке) всегда могли расположить к себе даже самого увлеченного авангардом человека. Улисс и его семья так практически ничего и не меняли в этом доме, разве что проведены блага цивилизации вроде интернета, водоснабжения, да кабельного телевидения. А столовая была контрастно светлой, по сравнению с коридором, панорамное окно открывало вид на полудикий сад, за которым ухаживали лишь в полсилы. Зато красиво, так Улиссу казалось. До цветения лилий еле слишком долго, зато, как расцветут… Будет очень красиво. Улисс сел на свое любимое место, перед ним сразу возникла чашка с чаем.
- Нас будет трое, Бэсс. Вы помните об этом?
Получив утвердительный ответ, Улисс погрузился во вдумчивое созерцание красот своего сада. А подумать было над чем. Любопытную девицу привез Джастин. Ужас в глазах, бледные губы, тонкие пальцы, заморенное истериками тело. Ох уж эти ваши цивилизации. Из Америки приезжают все какие-то переломанные, странные, разбитые. Джастин сделал правильное решение, привезя ее сюда. Да. Правильное.
- Тшшш. Джэн, тише. Мой дядя действительно иногда бывает стремным. Но это все по первому впечатлению. Он поможет нам с тобой, правда, этот дом поможет. Ирландия поможет. Она помогала мне, когда-то, давным-давно. Может быть, и для тебя найдется что-то родное...– Джастин берет подругу за руку, сжимает, накрывает сверху второй ладонью, гладит, успокаивает. – Его зовут Улисс. Это Одиссей, по-римски. Ты ведь знаешь такого греческого героя? И фамилия у него такая же, как у меня. Это нетрудно. Ты привыкнешь. Я буду рядом. Ты со всем справишься, дорогая. – голос Джастина лишь на полтона был повыше, чем у дяди, но уже такая мелочь делала его чуть ближе к этому миру, чем к какому-то другому. - Твоим монстрам сюда входа нет, даже мои трусливо жмутся на входе. Ты веришь мне? Веришь мне, Джэнни? – он обнимает свою подругу за плечи, свою ослабевшую музу, помогает встать на ноги. – Пойдем. Нас ждет завтрак и отдых после такого трудного перелета… И переезда. Потом я тебе покажу все свои любимые и самые красивые места. Ты отдохнешь, привыкнешь. Тебе понравится. Но если будет плохо, то я сразу увезу тебя обратно в Америку. Ладно? – Джастин медленно выводит ее из комнаты и ведет по тем же темным коридорам, где до сих пор витает тонкий запах трав и океана.
А столовую уже заливает яркий солнечный свет, струится сквозь цветные стекла имитации витражей по краям, выстилая пол, стены и белую скатерть цветными пятнышками, складывающимися в затейливый рисунок из фей, дев в зеленых платьях и рыцарей, конных и пеших. Улисс оторвал взгляд изумрудных глаз от пейзажа за окном, улыбнулся им снова.
- Вы быстро, я сказал Бэсс чуть обождать с подачей. Джастин, будь любезен, скажи бедной девушке, что я ее жестоко обманул, ввел в заблуждение, нарушил Библию, Коран и всякие там кодексы. – засмеялся тихо и махнул рукой, удаляя племянника прочь из столовой. Улисс в разительном отличие от своего молодого члена семьи не только дураком не был от слова «совсем», но и не видел смысла им притворяться. Он понял, что бедной девушке не очень просто смотреть в его глаза, поэтому снова оборачивается к окну, оставляя Джэйн на обозрение только свой профиль, оттененный зеленью и солнечным светом, что путался в волосах, заставляя их играть бликами серебра. Пальцы отпустили трость и сплелись в замок на коленях.
- Что за напасть случилась с вами, дорогая мисс Джэйн? Мой племянник ведет себя, как суетливая птица, он вряд ли сможет все объяснить внятно. Может быть, вы сможете? Я никому не расскажу, даже ему. Обещаю. Секреты многих его друзей ему недоступны. – Улисс спокойно улыбается, прикрывает глаза ресницами. – Эта земля очень древняя, моложе, конечно, чем Китай, но древняя, спокойная. Даже самая беспокойная душа здесь может найти покой. – глубокий вдох, выдох. – Если вам еще трудно ко мне привыкнуть, конечно, на ответе я не настаиваю. Вам понравилась комната? Можем с вами общаться на любые отвлеченные темы.
Пальцы обхватили чашку с подостывшим чаем, поднесли к губам, чтоб Улисс сделал глоток. Тихонько белый фарфор звякнул о блюдце.
- Или, например, тоже отличная тема. Как вы с Джастином познакомились?
А за окном шуршат ветки с молодой зеленью, трава, перезвякиваются венчики цветов, которые скоро раскроются и выпустят молодых фей. Скоро огоньки будут плясать под волшебные мелодии по холмам, вычерчивая круги на траве. А пока за окном перекликиваются птицы.
И время застыло. Как поверхность чая в белой чашке.
А за плечом Джэнни, в дверях застыл Джастин.
Он тоже прекрасно знал дядины маневры и был готов кинуться на помощь к Джэн в любую секунду.

[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]Джастин Грэндалл[/status][icon]https://i.imgur.com/EPIjKBU.jpg[/icon]

Отредактировано Justin Grendall (28.04.2019 23:43:32)

+1

5

Не сказать, что слова Джастина сильно утешали. Но у неё не было особого выбора. Только тихий выдох. Только смирение. Вялая попытка контроля собственных чувств, которая, как и всегда, не увенчается успехом. Она бросает, поднимаясь, взгляд в окно. На бескрайнюю спокойную зелень. Может, и есть в этом какой-то смысл. Может, и есть в этом спасение.

- Мисс Салливан. Мы получили ваши анализы. Не видим никаких противопоказаний к операции. - девушка в белом халате встречает её в холле и сажает на диван  рядом с собой. Идеально выдерживает расстояние, не вторгаясь в личное пространство, но ясно давая понять, что она близко. Рядом. Что ей можно доверять.
- Осталась последняя организационная деталь. Какие даты были бы предпочтительны для вас?
Джэйн бледнеет с каждым словом. Выбирать дату приговора - не самое простое занятие.
- Как можно скорее, пожалуйста, - она сглатывает тяжелый ком и прикрывает граза на несколько секунд. Чем быстрее, тем лучше. Пока не рассеялась её решительность. Пока логичные доводы сильнее её страхов. Пока не растеклись её сомнения по каждому внутреннему органу, не разморозили её ужас перед людьми со скальпелями в белых халатах.
- Тогда, ждём вас завтра. К полудню будет удобно?
Она только кивает в ответ. Прикусывает губу. Делает тяжелый решительный вздох. Завтра. Осталось пережить всего одни сутки.


Она поднимается медленно и нерешительно. Как будто давая Джастину шанс передумать. Остаться здесь, в безопасных стенах комнаты. Пока этот римский Одиссей не закончит свой завтрак и не исчезнет. И плевать, что это верх неуважения к хозяину дома. Плевать на кодекс гостей. Она согласна жить здесь, только не пересекаясь с хозяином дома. Только не встречаясь с ним лицом к лицу. Но этому явно не суждено случиться.
Они уже выходят из комнаты. Ступают по лестнице. И снова Джэйн не может отделаться от ощущения, что лучше бы было надеть ей платье, шуршащее подолом по древним ступеням. Она здесь какая-то чужеродная, как бактерия, попавшая в кровь. Её уже определили, как угрозу. К ней уже выдвинулись армии защитников.
Они уже светят ей в глаза, слепят солнечным светом. Не дают вглядеться ни в обстановку, ни в сад, ни в витражи. Ровно очерченный профиль притягивает взгляд, как магнитом. Пускает по телу холодок.

- Мисс Салливан, расслабьтесь, дышите глубоко. Сейчас мы вводим вам анастезию. Через минуту сестра Дрим наденет на вас маску и вы уснёте, - доктор смотрит на неё нежно, как на ребенка. Руками в перчатках осторожно вводит в капельницу какой-то раствор. От него становится немного спокойнее. От него перестаёт трясти судорогой, кажется, что проще выдохнуть. Пять минут назад она умоляла медсестру отменить операцию, потому что она до ужаса боится. Но ей дали стакан воды, сказали несколько фраз и пообещали, что не причинят ей никакого вреда. Только медсестре известно, что было в той воде, но о страхе своем Джэйн больше не заикается. Не ловит убиваюших приступов паники. Не требует отвезти её домой.
Теперь же становится еще спокойнее. Она обещает себе запомнить, как выглядит её операционная. Но стены уже плывут перед глазами, пропадая в клубах дыма.
- Джэйн, - врач впервые назвал её по имени. Трогательно и проникновенно. - Вы готовы?
Она пытается что-то сказать в ответ, но язык оказывается слишком непослушным и неповоротливым. Она только кивает, ощущая, как тяжело даётся ей такое простейшее действие. В следующую секунду её нос и рот накрывает маска. Но нет уже ни паники, ни страха задохнуться. Она дышит ровно и закрывает глаза. Проваливается во мрак.


- Пожалуйста, зовите меня просто Джэйн. Мисс - слишком официально, как будто я дейстительно в плену, и от меня ничего не зависит, - это всё, что она успевает ответить, вынырнув из мрака. Впивается пальцами в спинку стула и продолжает стоять, не решаясь сесть. Особенно, пока Джастин ушел в неизвестном направлении. Неизвестно на сколько. Она не держит на него зла за несдержанное обещание быть рядом. Она чувствует, что сидящий перед ней мужчина, сильнее любых чужих слов.
Она не сильна в анализе ситуации. Не знает, кого благодарить за то, что не давит на неё пронзительный взгляд ледяных изумрудов. Счастливую случаность. Или тонкий расчет, маленькое снисхождение. Но точно знает, что сжимающиеся рёбра не вынесли бы такой пытки. Треснули бы, пронзая сердце и лёгкие миллиардами костяных осколков. От того стоит молча, лишь бы не спугнуть мговние. Не навлечь на себя лихо. Наблюдает, как хрупкая чашка в тонких пальцах взмывает вверх. Как изящное, трогательное существо из другого мира. На резком, почти болезненном контрасте с тёмной фигурой.
Череда вопросов кончается. Голос растворяется по углам, как будто его и не было. Слишком много слов. Слишком много метких выстрелов по самым больным мишеням. Пальцы белеют уже от бешенно звенящего в ушах напряжения. Зудит под ключицей невысказанное слово.
- Он снял меня с крыши моего дома в Нью-Йорке. Не дал спрыгнуть и предусмотрительно спрятал от копов, - её голос звучит тихо, не отражается от стен. Слишком высокий, по сравнению с мужскими. Слишком острый и чужой в этом мире древнего степенного спокойствия.
- Что до болезни.. Вас интересуют медецинские диагнозы или их проявления?
Она медленно выдыхает, отсчитывая в уме две секунды. Выдерживает паузу и снова делает вдох. Простое дыхательное упражнение, от которого она так долго воротила нос во время лечение. Которое теперь таким простым, незатейливым образом помогает сохранить видимость спокойствия. Помогает в момент, когда единственным выходом спастись видит вызывающую откровенность. Нападение вместо обороны.
Она даже осмеливается опуститься на стул. Так, чтобы все еще оставаться в стороне от внимательных глаз. Так, чтобы самой уставиться на сад, безжалостно обдуваемый ветром. Трепещущую листву, что дрожит в унисон с её душой. Остаётся только молиться о скорейшем возвращении Джастина. Присуствия которого за своей спиной она даже не ощутила.

+1

6

Солнце протягивает свои ладони сквозь разрывы туч, рисует пальцами по зелени везде, насколько хватает глаз, вселяет жизнь в каждую самую маленькую росинку, еще не успевшую раствориться в теплом воздухе, теперь они сверкают, как драгоценности. Оно исследует ладонями поверхность земли, оглаживает каждый холм, каждый изгиб утесов, забирается в дупла, будит животных и птиц, целует венчики цветочков. Жизнь шевелится и шуршит, там, за стеклами витражей, изображающих средневековые сценки, которые Улисс и Джастин знали почти что наизусть. Свет все бьется и бьется в стекла, рассыпает цветные блики по полу и стенам, словно упорно стараясь пробудить холодный воздух дома, заставить его шевелиться и танцевать. Однако получается плохо, дом все еще неподвижен и в нем звуков мало: шепотки стен и тяжелых портьер, скрип старых лестниц и половиц. Тихо, как в зиккурате. Однако нарядные блики создают образ просыпающейся после нескольких бесперебойных смен сказки, звенящей, ласковой, тянущейся к девушке, сжавшейся где-то около стула запуганно и неуверенно. Улисс почти не двигается, потягивая подостывший чай из белой чашечки. Он знает, что достаточно только дышать чуть глубже, чуть размереннее, чтоб слышать то, что происходит за окном. Этот тонкий шорох травы, манящей, предлагающей пройтись по ней, обещающей ласкающее прикосновение к босым стопам, скрип старых деревьев и шуршание листвы, где-то даже на самом краю воображения можно «услышать» запахи цветов, трав и пробегающих между камней ручейков. Но довольно хранить арктическую стылость в стенах, он подымается, забыв трость возле кресла, делает пару тяжелых шагов, слегка морща нос.
Щелчок двух задвижек, до сих пор надежно хранивших дом от ночных незваных гостей в виде особо бешеных мотыльков, не знающих страха перед огнем. Звон стекла, скрип рамы. Окно распахнулось, всколыхнув потоком воздуха занавески до самого потолка, ветер со свистом обнял высокую фигуру, растревожил серебряные волосы, коснулся плеч гостьи, забросил пригоршню листьев и квинтэссенцию весенних ароматов, сделал небольшой завывающий кружок по залу и вылетел обратно в небо. Границ не стало, стены словно раздвинулись, растаяли, подчиняясь какой-то странной местной магии. Всюду трава, всюду мох, малахитовые, темные, светлые всполохи. А старый дом чувствует возраст, давно становится себе могилой, медленно, плавно, приваливается к холму устало, боком, ведет степенные беседы с черной гладью пруда, на своем скрипучем языке вспоминает свое прошлое. А ведь все здесь когда-то было живее, Улисс ведь тоже живым был в таком же «когда-то». Быть может, это ошибка, хранить тщательно такое спокойствие, подходящее только льдам Арктики? Зеленый цвет сада, согретый солнцем, смешивается с ледяным изумрудным оттенком глаз, смягчая на один процент неподвижность черт Улисса. Он разворачивается, опираясь поясницей на подоконник, оплетая пальцами его край, улыбается чуть ласковей, за рябью ледяной маски, в отражении, немного видно Джастина, застывшего тенью за спиной Джейн. Суетная птица – глупая птица. Улисс давит усмешку. Он понимает беспокойство племянника, но считает его излишним, так как есть людей довольно вредно для здоровья и в обществе не приветствуется совершенно. Поэтому он ни в коем случае не съест Джейн, это грубо со стороны племянника так бояться дядю.
- Хорошо, Джейн, - соглашается с просьбой гостьи. - Но я человек не самый молодой, надеюсь, вы мне простите излишний официоз, если я случайно назову вас «мисс». – он никак не комментирует ее нежелание садиться на предложенное место, не задается излишне участливыми вопросами о том, почему она так нервничает и боится, почему так болезненно белеют костяшки пальцев с каждой секундой.
В нем не было места для пустого участия и пустой жалости для того, что он не считал существенным или легко преодолеваемым.
Все вопросы растворяются по углам, прячутся под половицами, звуки исчезают, не выдерживая конкуренции с перезвоном цветов. Улисс концентрирует внимание на чашке, правда, чай там почти закончился. Однако завтрак уже поспел, возможно, облегчая положение девушки, которой наверняка ближайшие пять-десять-пятнадцать дней будет трудно общаться с Грэндаллом-старшим. На столах появляются чай, печеные булочки, сыр и сваренные яйца, примешивая к воздуху что-то теплое и домашнее.
Ее голос пытается звенеть, но он не отражается от стен, он сразу вылетает в окно, едва касаясь чужого слуха. Словно боится того, как звучит в этом доме. Странно, не знакомо, по-чужому.
- Это очень любезно с его стороны. Он полицию не любит, у самого на счету довольно приключений. История достойная литературы, в самом деле. – скорее резюмирует, чем комментирует. Не акцентирует внимание на деталях. Не строит из себя того самого неуемно заботливого типа, который в один момент бы вытаращил глаза с воплями «как?! Как с крыши?! Как спрыгнуть?!». Шаги обратно даются чуточку труднее, шорох стопы травмированной ноги неприятно режет слух и приносит в сказку эдакую ложечку дегтя суровой реальности. Пальцы с силой сжали трость, чтоб опустить хозяина дома обратно в кресло. Улыбка снова тронула уголки губ, когда неестественно тонкий голос задал встречный вопрос. С вызовом. С нападением. С торчащими во все стороны иголками, как у маленького ежика. Не может не забавлять минуты на три. Поэтому он не отвечает, предоставляя ей возможность выбирать варианты самой.
- Вы пейте чай, Джейн, а то остынет. Травяной чай, когда холодный – невкусный. Вся магия из него выветривается, остается только горькое послевкусие и мелкие неудачи на весь день. – он переходит на «ты». Местоимения спотыкались и неприятно перекатывались на языке. - Если хочешь кофе, то прости – у меня оно по утрам не заваривается, все полки чаем забиты, а еще конфетами с черносливом.
Он снова смотрит на нее. Без жалости, без пощады, без участия. Пронзает антрацитовой чернотой зрачка навылет, как бьют китов острогой в океане. Ржавая техника требует мягкости рук, но их не будет. Он из других мастеров, что могут копаться в ржавых сердцах голыми руками, вытаскивая с силой, с болью старые пружины и прогнившие гайки, перебирать шестеренки, крутить и вставлять.
Расскажи мне правду. Порази меня в самое сердце. Ты для меня всего лишь одна из сотен. Даже тысяч. Я видел очень много лиц. В моей груди раскатывается волнами Атлантический океан, выталкивает холод в глаза, течет меж пальцев. Я освобожу его, когда сломаю ребра. Только тогда он утопит тебя. Я никогда не просил разговоров и сейчас не прошу. Я – не так уж и страшен. А ты? А ты слишком зла. Пассивна. Глаза твои почти белые, волосы струятся золотистой от солнца кровью по плечам. Нет, ты зла.
И бесподобна.
Так говори же со мной. Пока твой защитник стоит за спиной, нервничает за четверых. Вон он. Делает танцующий нервный шаг, ты можешь почувствовать его тепло, он с тобой. Внутри. Сжимает спинку твоего стула. Кусает губы.
А ты… Все еще бесподобна.

[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]зловещий дядя и колдун[/status][icon]http://sg.uploads.ru/UdKjw.jpg[/icon]

Отредактировано Justin Grendall (02.06.2019 22:21:16)

0

7

Где же тебя носит, Джастин? В каких коридорах ты заплутал? Или утащили тебя в заросли местные феи? Ты же скучал по ним, она знает. Это место - твой дом. И не страшно, что ты предался воспоминаниям. Но ты сейчас нужен здесь. Твоя ладонь, осторожно накрывшая её сжатые пальцы под столом. Твой мягкий голос, помогающий поддерживать эту невыносимую беседу. Твой чуткий взгляд, улавливающий малейшее колебание её ресниц. Приди сюда. Успокой её. Назови по имени так, как только ты это можешь.

- Джэйн Салливан, с пробуждением. Операция прошла успешно. Как только придёте в себя, можете быть свободны.
Вокруг холодный вакуум. Голос звучит гулко и заторможенно. Слова не долетают до сознания, остаются набором звуков на перепонке.
Она пытается пошевелить рукой, но не может поднять её, только драным движением скользит по простыне. Слишком сложно вспомнить кто она. Зачем находится здесь. И где вообще это "здесь".
- Ваш рецепт на лекарства. Через неделю, если не будет ухудшения состояния, придёте на плановый осмотр. А пока отдыхайте.
Вот и всё. На тумбочке рядом с ней остается листок бумаги. На залитом солнцем дворе щебечут птицы. В приоткрытую форточку врывается ветер.


Ветер осторожно проводит по её щеке, ласково задевает волосы. Шепчет, что всё не так плохо. Что здесь спокойно и свободно.
А Джэйн неотрывно следит за хозяином дома. За его неровной походкой. Украдкой за мимикой.
- Я не пью кофе, всё в порядке, - она покорно берет в руки чашку. Смотрит на неё с сомнением. Никогда не понимала смысла и удовольствия пить из фарфора. Из этой трепетной хрупкости. Оставлять на белоснежных стенках чайный налёт. Пить чашку за чашкой вместо одной большой, уверенной, увесистой.
В этом доме время застыло лет сто назад. Вместе с лёгкими пылинками, повисшими в солнечном луче. Вместе с пышными балами. С тонким, изящным холодом аристократии. Высокомерным безразличием.
Улисс пропускает мимо ушей детали, не замечает подробностей. Это походит на обычную светсткую беседу, и Джэнни немного расслабляет плечи. Вдыхает аромат сушеных трав, смешавшихся в танце вкуса. Пусть так. Если ему плевать, то так даже проще.
Только где-то внутри шевельнулся маленький червячок уязвлённой гордости. Он напомнит еще о себе. Но не сейчас, сейчас он слишком слаб, чтобы заявлять о себе во весь голос. Чтобы кричать - заметь меня! Избавь от формальностей. Пропусти в свои чувства.

Она смотрит в потолок, наблюдая, как плавают под ним тончайшие полотна. Легчайший шёлк, развевающийся на ветру. Протянешь руку - не дотянешься. Он как будто убегает, ускользает из под пальцев.
Её стая пришибленно молчит, не слышно ни звука. Пусто. Очень пусто.
Тотальное ничто.
За пустотой приходит осознание. Болезненное. Ожидаемое, но неожиданное.
Из неё вырвали кусок. Шматок мяса. И с ним часть души.
Этого не должно было случиться. Она не думала о том, что было внутри неё никак иначе, кроме как о черве. О паразите. О заразе, от которой нужно избавится. Она боялась его. Она ненавидела его.
И вот теперь, когда она спасена. Когда его забрали безвозвратно. Она чувствует зияющую пропасть. В том месте, где раньше было страшно и тепло.


Эта пустота никуда не делась. Она всё ещё с ней. Она не даёт думать, мешает двигаться. Она сосёт из неё силы. Заставляет спать слишком долго. Плакать слишком часто. И забывать поесть. Оставляет её неприспособленным к жизни комочком нервов. Который уже не способен, кажется, выбраться из своего колодца. Из которого, вопреки слухам, не видно звезд ни ночью, ни днем.
И теперь, когда Улисс пронзает её взглядом, она топит его там же. В этой пустоте. В песке пересохшего колодца. И песок этот без жалости скребёт по стенкам её души. Кажется, уже почти не страшно. Просто больно. Но с того дня боль - её вечная спутница.

За несколько дней она запомнила только дорогу от комнаты до зала и обратно. Джастин заставлял её гулять, но она не могла идти долго. Сдавалась. Ложилась в траву и впитывала холод земли. Просила оставить её здесь, но всё безрезультатно.
С хозяином дома она пересекалась не часто, не всегда находя в себе силы спускаться к столу. Но каждый раз после светских бесед, в которые чаще молчала, оставалось тягучее, тянущее ощущение тоски. Еще большей забытости. Непонятости. Неузнанности.
Она готова была вывернуть наизнанку свою израненную душу. Но вместо этого скалилась и щетинила загривок. Одним лишь взглядом говорила - не приближайся. И точно знала - он это видит. Он это знает. Хоть и не придаёт значения.
Стук трости по деревянному полу. Приглушаемый коврами. От него каждый раз начинает сильнее биться сердце. В горле застывает комок.
Сегодня Джастин заставил её выйти в сад. Предать свой тленный плен стен. Щуриться на солнце, утопая в изумруде зелени. И она сидит теперь здесь, безразличным взглядом провожая танец бабочек. Старается за листвой разглядеть бескрайние поля, до границы которых дойти ей не суждено. Когда замечает знакомый уже серый силуэт.
Сиюминутный порыв в её жизни всегда сильнее разума. Она вскакивает на ноги, бесшумно ступая вперед в своих теннисных туфлях. Прячет руки в карманах, сутулится, стараясь казаться еще меньше, чем она есть. И следует за хромающей фигурой, как за призраком. В кармане амулет, собранный в центральном парке. Перья, камушки, путаются в пальцах, успокаивают болезненно ухающее в груди сердце. Порыв ветра доносит то ли свист, то ли пение. Но, может, ей только так кажется.
Она на мгновение оборачивается - усадьбу еще хорошо видно. Она сможет вернуться, если придётся.
Но за этот миг Улисс исчезает. Впереди только чужая, чуждая, свободная земля. Полная песен и трав.
Ко всем чертям.
Даже если ей показалось. Привидилось. Даже если она обманулась. Сегодня отличный день, чтобы продолжить идти вперед. Чтобы заблудиться. Чтобы не вернуться.

+1

8

Джейн уже дней десять была в доме Грэндалла-старшего. Он держал корректные дистанции и подчеркнуто вежливое поведение, в конце концов, инициатор приезда девушки сюда был Джастин и ни к чему дополнительно смущать бедняжку. Единственное, что забавляло ужасно, что, не смотря на всю предельную осторожность Грэндалла-старшего, Джэйн его все еще то ли боялась, то ли ей было попросту некомфортно. Неважно. Пока слишком ярко демонстрировались иголки, яд и очень длинные зубки дикого зверька, Улисс не планировал ей мешать адаптироваться к дому, к городу, к стране, к океану. Любая рана требует времени, а чем глубже рана, тем больше времени она требует. Улисс даже полагал, что Джастин действует неверно, силой выпихивая бедняжку на улицу и заставляя ее гулять: он видел все эти «мероприятия», как Джейн быстро уставала и ложилась на землю, в мягкую траву, словно пытаясь впитать в себя силу земли. Оставалось только качать головой, да опускать шторку обратно на оконное стекло, устав следить за данным мероприятием, граничащим с фарсом.
Но, как ни странно, иногда Джастин делал успехи через это непонятное принуждение: сегодня он смог выпихать Джейн из ее бастиона одиночества (сиречь, комнаты) в сад, смотреть на рыбок в прудике и любоваться цветочками. Иногда это действительно напоминало сюжет одной книжки для девочек «Таинственный сад», только совсем отдаленно. Джастин где-то наверху наигрывал очередные гаммы на фортепиано, слуги надежно заняты приготовлением ужина, а у Улисса намечался очередной предвечерний променад, пока солнце еще высоко. Сегодня достаточно прохладно, поэтому выбор пал на белый аранский свитер, свободные штаны, удобные ботинки и зеленый шарф. Джейн он не должен был потревожить наверняка, так как у него маршрут шел чуть ли не через садовую глушь, тогда как гостья предпочитала быть на более менее открытых полянах сада или рассматривать, действительно, пруд. Поэтому Улисс тихо выходит из дома, шуршит ботинками по гравию дорожки и перестукивает по ней тростью. Он неторопливо шагает, стараясь идти ровно и не припадать на ногу, которая после полудня иногда особенно сильно болит. Однако, все тело было настолько привычным к этому, что на боль Грэндалл-старший почти не щурился и не реагировал.
А над головой небо в зеленое пятнышко. Еще весеннее, а не летнее. Немного холодное. Немного теплое. Странное. Вкусно пахнущее. Запускающее птиц и мотыльков. Горькая полынь зацветает, оставляя на губах странный и неприятный привкус. Скоро, вероятно, станет совсем жарко и ароматы трав, разморенных чрезмерно горячим солнышком, начнут отвоевывать себе пространство старого особняка, только его кабинет и спальня останутся неприступны. Как и всегда. Из сезона в сезон. На глади зеленой играют синие, почти сапфировые мазки теней от листьев дуба, солнечно, тепло. Улисс расправляет пальцы левой руки, простирая ее над венчиками цветов, касается их еле-еле, скользит тонко-тонко. Чем дальше, тем выше трава. Вот она уже до середины бедра, почти невозможно удержаться, чтоб не сорвать. Срывает, крутит в руках колосок какой-то сорной травы, которую грызть очень сладко и вкусно, вставляет травинку между зубами, запрокидывает голову назад, подставляя лицо солнышку. Чудесная погода.
Но где-то сзади движение. Улисс открывает глаза, чуть поворачивает голову. Край зрачка, утопающего в изумрудной зелени замечает движение. Никто так не может осторожничать и прятаться, как...
Она…
На ее одежде шлейф запахов: еще не просохшей после вчерашних дождей земли, нежнейших оттенков капризных цветов и смятой травы. Она сегодня изумительно очаровательна, русые волосы похожи на золото, спадающее волнами на нежные плечи, а глаза чем-то схожи с морями или океанами. Очень поэтический образ, красивая девушка у его племянника, делает вывод Улисс, прикрывая глаза, слегка улыбаясь. Нужно двигаться дальше, поэтому он продолжает идти, позволяя мисс Салливан шпионить сколько душе угодно. Тень крыльев фей и птиц над головой, руки снова холодит приятное прикосновение трав и стволов деревьев, мимо которых проходил ненароком. Игра света на стальных волосах чуть слепит, заставляет жмуриться.
Капли ароматной росы на кончиках пальцев, растираются по ладони, впитываются в кожу, заставляет улыбаться, чувствовать, как подрагивает сердце в груди. А между делом дорога уходит слегка вниз, петляя между стволами дубов-колдунов, поскрипывая что-то на своем языке, немного ворчливо и мрачно. Сегодня ночью Улисс снова видел сны о поразительных мирах, которые на утро он неизбежно забывал, однако этой ночью в них была…
Она.
Белая. Бледная. С острой линией скулы.
- Забавно. – рассуждает он тихо. – Мне никогда не снятся сны про людей… Но мне снилось белое дерево, утопающее в темной воде, уходящее все глубже и глубже, на его ветках висели бусинки, перья, нити из бисера. Блестели грустно, тоскливо. И одинокая птичка тонко тянула песенку.
Улисс начинает тихо-тихо свистеть, напевая эту приснившуюся мелодию. Тихо-тихо. Протяжно грустно. Все громче и громче. Вот теперь мелодия отражается от крон деревьев, путается в траве, стелется под небесной синевой, ласкает потихоньку сердце ласковыми прикосновениями. Осторожно. Вкрадчиво. Ласково. А она все еще следует за ним, тихо, как привидение. Или юная русалка, у которой играет чрезмерное любопытство.
Почему бы не сыграть по ее правилам, не обмануть, запутать? Он, в конце концов, побитый и мудрый, весь, снизу доверху, покрыт рваными шрамами, со смятыми, порванными крыльями за спиной (против Джастина, громадных и радужных), он умеет ранить взглядом и взглядом залечивать раны, умеет управлять тьмой, своей и чужой, огромный, смелый, немного холодный, весь покрыт звездной пылью, теперь лишь седой. Он идет далеко-далеко прямо, дорога все дальше вилась изгибами в седую вечность, туда, ближе к утесам. Чем ближе к вечеру, чем ближе к океану, тем становится холоднее, скоро начнет стелиться туман под ногами, глушить шаг, пожирать голоса и звуки. Но он все поет, насвистывает привязчивый мотивчик. Ведет нежный тонкий призрак за собой. А потом делает шаг в сторону, уходя в тень очередного особо раскидистого дуба, чтоб пропустить ее перед собой, красться на пять-десять шагов впереди. И вот идет.
Она…
Пальцы стягивают с шеи шарф. Мимо проходит Джейн, неся за собой шлейф ранней ирландской весны, тогда он выходит из тени. Отпустив ее на двадцать, в итоге, шагов, он ведь тоже умеет быть неслышным при соблюдении определенных правил. Но чем ближе к океану, тем скучнее играть в эти самые прятки.
- Что же ты шла за мной тенью безликой, невидной, неслышной, Джейн? – на распев растягивает он низким грудным голосом, который на открытом пространстве, без клетки из стен, не кажется таким неживым и гулким. – Если тебе интересно, то секретов у меня нет, всегда можно спросить, «куда же вы идете?». Я людей не ем, в чем свято уверен мой племянник. – шаг у него шире, чем у Джейн, догоняет он ее быстро, не смотря на хромоту. – Я иду смотреть на океан. Там – красиво. Красивее, чем везде. – не спросясь разрешений или имеются ли возражения, он накидывает на нее изумрудную зелень шарфа, укутывает длинными пальцами ее шею и плечи. Такой вежливый, прохладный, только травинка с колоском, зажатая между зубами, делает образ земнее и проще. – Пойдешь со мной? Там довольно холодно. Возьми. И пойдем, сядем близко к воде, пока солнце будет катиться за горизонт, послушаем пение волн, я послушаю, как ты говоришь. Уверен – твой голос в нем будет звенеть, как жемчужинки.
Посмотрим с тобой на степь морскую, бездонную, жестокую, злую. Мое сердце такое же – вода, скала. А в твоих глазах отражен чужой янтарь, наверняка он отразится и в слове, когда душа твоя смягчится. Было бы интересно познать.
Сделай шаг навстречу. Расскажи мне правду из пары слов. Чтобы я… оглох.

Он предлагает ей руку, левую, как обычно. Ладонью вверх, так принято показывать отсутствие злых намерений. Но не дожидается ответа, поворачивает ладонью вниз, зажимает пальцы в кулак, убирая руку в карман и оставляя для пожатия чужой тонкой руки лишь локоть. Он пойдет дальше, немного тяжелее опираясь на трость, чем обычно, не затягивая ожидание, не делая его невыносимо тугим, как узел, искрящим точно неисправная проводка.
Улисс умел ждать при случае. Так почему бы не подождать…
Ее.
Ее храбрости. Ее зрелости. Ее готовности поделиться собой, чтоб попирать, как можно меньше законы банального гостеприимства, где есть догмы, прописанные и для гостя в том числе.
Ее молчаливого мужества, одолеть тех самых призраков, что роятся в ее голове. И впустить новых. Тех, что не страшные.
А просто другие.
До утесов Мохер еще долго идти. Часа два, может два с половиной.
- Чтоб увидеть океан, нам нужно торопиться, пока не сгустился туман!
В воздухе снова поплыл тихий свист, возобновляя негромкий мотив, ненавязчивый, но запоминающийся.
[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]зловещий дядя и колдун[/status][icon]http://sg.uploads.ru/UdKjw.jpg[/icon]

Отредактировано Justin Grendall (02.06.2019 22:21:46)

+1

9

Следуй за ним. Не отставай. Он не мог уйти далеко.
Её стая взбудоражена. Щелкает зубами. Облизывается. Кажется, с того дня, она впервые ощущает их такими.. живыми?
Ветер треплет шерсть на загривке, кусает за щеки. Джэйн, тебе нравится здесь? Признайся, в этих просторах уже потонуло твоё измученное сердце. В этой вечности растворилось уже всё, ради чего стоило жить.
Пустота. И одна лишь тропинка. Они спелись. Они шелестят в унисон.

В комнате пахнет пеплом и горем. В комнате не прекращаются крики.
А ты думала, дурочка, все иначе закончится? Сделала всем подарок? Спасла его? И себя?
Кому ты помогала, ради чего соглашалась?
Вопросы из пустоты вторят вопросам снаружи. Все больнее и больнее. Саднят огромным гниющим нарывом.
Она теребит кольцо на руке и беззвучно плачет. Она боится. Ей очень страшно. Не своего решения, нет. Не совершенного убийства.
Она боится его гнева. Его пламени, выжигающего последнюю веру в добро.
Он никогда не поднимал на нее руку, но она ждет удара. Сжимается от каждого рваного жеста. Прости, Джастин, так будет лучше всем.
Они согласны с ней. Её стая, её звери. Но и они стихли. Всегда трусливо прячут хвосты, когда хватило бы одного лучика надежды.
Зачем ты убила его? Оно могло вырасти человеком. Оно могло стать музыкантом, как отец или.. Лучше бы не стать, как мать.
- Прости, у меня не было выбора, - бормочет тихо. И он снова начинает кричать. Она снова сутулится, опускает голову. Сжимает кулаки. - Мне тоже больно. Но никто не достоин такой жизни. Никто не захочет жить бок о бок с этим. С ними. Со мной.
Прости..

Она спотыкается. Вздрагивает. Вскрикивает. Оборачивается, несмотря на протесты стаи.
- Прости! Я виновата.. - она кричит машинально, распахнув глаза, бледнея до смертельной синевы. Она не знает, что сейчас будет. Просто смотрит вперед на стремительно приближающуюся тень. Он её убьёт. Точно убьёт. Бежать. Надо срочно бежать. Но тело совсем не её. Оно слабое, больное, полумертвое. Оно не двинется с места, как ни проси.
Зеленый взмах. Тепло на плечах, чуть колет шею. Вместо смерти её отчитывают, как маленькую девчонку. Серьезно? Можно было просто спросить? И он бы ответил? Этот невообразимый айсберг, прямой, как струна? Любитель фей и витиеватых изречений? Она не верит, но молчит. Немного смущенно, все еще напугано. Щерится и скалится стая. Они слабы, но готовы кинуться на защиту. И бросаются тут же, как только видят руку. Плевать на открытый и беззащитный жест. Они вонзаются в жилистую ладонь, рвут плоть. Под ее застывший на лице немой крик. Нет. Пожалуйста. Не надо. Оставьте его!
Но Улисс будто не замечает клыков. Убирает ладонь в карман. И она цепляется скорее за острый локоть, желая снова просить прощения. Отгоняет псов и сглатывает глухо.
Она не хочет никуда идти. Но это притяжение сильнее. Этот широкий шаг. Этот изумрудный шарф. Или это снова твой синдром, Джэйн? Снова всем должна? За шарф? За кров? За воздух?
По ветру несется хриплый смех, злой и колючий. Возвращайся, пока не поздно, глупая девочка. Он раскроет тебя, как скорлупку от ореха. От старого, сгнившего, покрывшегося паутиной плесени. Он увидит все как есть, на самом деле. Пустышку. Растворившуюся в собственных кошмарах. Размотает клубок твоей лжи. И оставит одну. Очередную девочку, желавшую пройтись к океану.
Оставит одну на скале. Под холодным соленым ветром, что размоет плесень. Оставит тощую скорлупку. И смахнёт ее в океан.
- По крайней мере, я разобьюсь о скалы. А если нет - утону.
Она не замечает, как голос ее обретает форму. Спорит с мелодией. Вздрагивает, бросает локоть. Он слышал, она знает. Она чувствует это.
- Тогда идем скорее. Туман.. не очень бы хотелось с ним столкнуться лицом к лицу. - ей и от Улисса мороза по хребту хватает. Огни и песни в тумане..
Надо скорее сменить эту глупую тему - думает, трясется, обратно за локоть хватается.
- А почему к океану? Вы всегда туда ходите?
А кругом зеленые просторы да холмы. Небо близкое такое, как будто можно рукой дотянуться. Северный ветер треплет волосы, застревает в них, как в кронах редких деревьев.
Пусть лучше Улисс говорит, чем она.
Только не задавай вопросов, ледяной король. Пожалуйста.

+1

10

Пальцы пронзают густой ароматный воздух, путают словно паучьи лапки паутину тумана, который робко начинает ползти откуда-то с вершины холма. Шарф ароматом весны и земли кутает плечи Джейн, струится вдоль рук и спины. Улисс всегда любил тонкие ткани за это их прекрасное свойство. Крик Джейн летит куда-то подбитой камнем чайкой, падает где-то недалеко от крыльца особняка, где задумчиво бренчит очередной мотивчик на гитаре Джастин, и сходя с ума от мыслей, теснящихся в его голове. Через секунду осколок неслышного звука долетит до его левого уха, заставив беспокойно встрепенуться и отложить в сторону несчастный инструмент. Переживает. Улисс криво и холодно улыбается, пожестче перехватив соломинку зубами. Они нашли друг друга, каждый в своем упоительном горе. Дураки или гении. Неважно. Заглянешь в темные закоулки души племянника, а что найдешь? Обугленные останки Помпей, пепел, мрак, сменяющийся густой зеленью и сказкой непонятного происхождения. А что у него самого? Ночной лес, тишина, шум камышей, болото, мрачные ели строем до самых небес, светлячки, запахи, звуки. А у нее? Может быть, Вселенная без конца и края, огромные звезды, больше похожие на стальной блеск от крыльев Стимфалийских птиц, которые пронзят тебя своими копьями-перьями за один неправильный шаг, черные псы, вышедшие на охоту за выжившими крохами здравого смысла и чего-то наивно-хорошего… А посреди всего этого… Она. Ужасающая, безразмерная, порванная во времени и пространстве, скручивающая горизонт в пыль, настолько черная, что смотреть на нее больно, ДЫРА. Там, чем глубже, тем страшнее твари.
Ну как тебе, милый, вот такой облик ее?
Ему никогда не было страшно от того, что он считал пустяками. Он отмахивается от стайки мурашек, пробежавшей вдоль позвоночника, неприятно, почти противно. Возможно, все мысле-домыслы преждевременны. Спешить нельзя. Слишком много узлов, поди распутай их все, не переломав ногтей и пальцев. Загляни во все закоулки души, туда, куда тебя пустят без приглашения, и туда, куда пригласят.
Готов?
Да, что за глупости.
Маленькая ладонь вцепилась в локоть жестом человека утопающего. Можно идти. Трость мерно стучит по пыльной дороге, сбивая с нее камушки куда-то вперед и направо, шарф на чужих плечах тихо шелестит, улавливая еле-еле живой ветер. Свист  снова складывается в затяжную песенку, но уже другую, похожую на моряцкую, которую напевают ловцы из Килларни. Улисс греет лицо в лучах солнца, клонящегося к закату. Звук чужого голоса путает ноты, чужая рука бросает локоть, отстает на полшага, нервно сжимая пальцы в кулак. Конечно, он слышит, он улыбается, не повернув головы на пять с половиной ударов сердца. Полет со скалы путь к едва ли не самой идеальной могиле на свете. На морском дне твое тело может лежать долго, красиво, словно спящее, а потом рыбки зацелуют прекрасные губы, и красота в принципе останется только воспоминанием. Нужно ли? Нет, не нужно, даже ей не нужно. Она пока к этому не пришла. Но ей обо всех его мыслях знать… не надо.
Вообще забавным для Улисса было наблюдение, что ледяную, почти до стеклянного состояния девочку вырвали с корнем из урбанистического мира и поместили в сады. Оттаивать. Но пока что нет. Совсем нет. Она ежится, трясется, ей больно, но корку не спешит бросить где-то под вековым дубом. Он не будет ей помогать, как постоянно пытается Джастин. Это как жалким мечом рубиться с многоголовой гидрой. Одна голова отвалится – три новые вырастут. Вот и Джастин сдирает с нее покровы ее ледяной могилы, так вырастает новая корка, прочнее предыдущей.
Нет, Улисс ей не будет помогать. Поможет не кто-то, а что-то другое. Он останавливается через два шага, оборачивается только теперь, чуть удивленно вскинув брови. Мол, что случилось. Лицемеееер. Но лицемер во благо, как смешно ни звучало бы.
- Он не страшный. Просто густой. Когда в нем светлячков видно, то очень красиво. Однако, для светлячковых танцев сейчас совсем не сезон. – вздыхает глубоко. – А еще иногда мокро, пока дойдешь до дома, весь росой покрываешься, сохнешь потом полтора часа. – выдыхает обратно. - Да, часто хожу. Почти каждый день, после полудня или вечером. Ноге полезно, она и так не жалует длительные прогулки. Только рассветы не встречаю. Во время рассветов туман гуще, так просто не дойти, а на машине не интересно.
Он смеется и выбрасывает догрызенную травинку.
- Ехать на машине, наверное, минут пятнадцать. Пешком-то подольше. Хотя. Вот смотри. За разговорами время течет менее заметно… и если я прямо сейчас замолчу, то ты услышишь океан.
Улисс так и поступает, он, конечно, может говорить бесконечно на совершенно разные темы (талант полностью перенятый Джастином и выращенный в абсолют до ужасающей трескотни), но зачем. Ей трудно участвовать в диалоге, а Улиссу комфортно и помолчать. Вот он и молчит, слегка вытягивается, стараясь уловить звуки посреди шелеста трав, пения птиц, легкого перезвона колоколов церквей где-то за спиной.
Волны уже слышно. Далеко-далеко, рокочет, пенится и бурлит, разбиваясь о камни волнами, Атлантический океан. Его песня, смешивается с шелестом зелени на холмах, создавая невероятную симфонию звуков, с редко мелькающими криками морских птиц. Улисс улыбается. Даже шаг чуть ускорил. Темно-синяя бездна скоро раскинется от края до края, насколько только хватит взгляда, высосет сердце до дна и оставит одну упоительную эйфорию. Без мыслей и чувств. Он склоняется ближе к ее плечу и тихо-тихо, почти не скрывая своей нежной любви к этим местам, говорит, обводя пальцем еле видную линию на горизонте.
- Смотри, чуть повыше если голову поднимешь, то увидишь кромку, а за ней голубую дымку. Это утесы, а вон там… - палец скользит чуть правее. – Там башня О’Брайана. Мы сейчас идем мимо туристической тропы, людей в этот час почти не бывает. Мы сейчас пойдем к башне, это самая высокая смотровая площадка, а потом пойдем по левой стороне.
Площадка мрачной башни, которой вот уже почти двести лет, была во власти всех четырех ветров сразу (не то что еле живой в холмах), которые радостно вцепились в путников, желая сорвать все, что плохо держалось на теле. Поэтому Улисс и не носил шляп в принципе. А вот шарф на Джейн он закрепил, видимо, весьма ненадежно, поэтому материя легко соскальзывает с девушки и пытается улететь в сторону океана. Но маневр погоды не совсем удался, Улисс привычным жестом выкинул трость и зацепил материю, тем самым избавив от утраты самое первое посещение мисс Джейн высоких утесов. Он протягивает шарф ей обратно.
- Надень обратно, пожалуйста, здесь холодно. Я привык. А ты замерзнешь. – ткань струится между пальцами почти как вода, перетекая от одного человека к другому, перемешивая между собой тепло совершенно разных рук.
Он отворачивается, он знает, что ей тяжело под его взглядом. Привыкнет. Он ставит трость, опирая ее на старую каменную кладку башни, и идет к самому краю смотровой площадки. Солнце где-то за спиной, не слепит, бросает длинные тени на воду внизу, делая ее еще чернее, немного страшнее, глубже. Даже он ее немного боится, потому что под водой обжигающе нечем дышать, там заканчиваются любые пути, и есть лишь одна дорога – вниз.
- Попробуй дышать глубоко. Тебе понравится. Знаешь… По легенде к югу от Утесов расположена страна Тир на Ног, страна вечно юных. Где нет старости и болезней. Красивая легенда. – Улисс подставляет лицо ветру и редким морским брызгам, долетающим так высоко. – Жаль нам там не быть. Никогда.
Слова растворяются где-то над морской поверхностью, слишком шумной сегодня, слишком ветреной. Улисс улыбается, садится прямо здесь, на холодную скалу и закрывает глаза. Он любит слушать голоса этих мест. Никогда не надоедает.
- Садись рядом. – предлагает он Джейн, постелив пальто. – Послушай. Скажи, что слышишь…
Уже в который раз его голос звучит очень тихо, слова распадаются на отдельные звуки и меньше, его уже не существует здесь, рядом с ней. Только призрак с изумрудными глазами, улыбающийся.
Протягивающий неожиданно теплую руку.

[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]зловещий дядя и колдун[/status][icon]http://sg.uploads.ru/UdKjw.jpg[/icon]

+1

11

Он пропускает мимо её случайно вырвавшийся вопль о спасении. О желании быть спасённой или мертвой. Пропускает мимо и ворует с её губ вздох облегчения. Такой, которым провожают взлетевший самолёт в небо. Он удаляется, чуть заметно покачиваясь в облаках. А сердце сдавливает какой-то невообразимой горечью. Так удаляется шанс. Возможность. Повод. Так улетают случайные знакомые, встреченные в аэропорту, и старые друзья. Просто растворяются в белой пелене. Как будто и не было.
Он говорит, что туман не страшный. А она считает, что туман отберёт у неё всё. Хоть и отбирать уже нечего. Тогда, казалось бы, чего бояться? Вдохнуть полной грудью и идти по маячкам-светлячкам, в самую туманную мглу. Только вот он говорит, не сезон. Снова ты, Джэйн, мимо кассы. Глупая, смешная Джэйн.
Он говорит про ногу, и она смотрит чуть завистливо. Наверное, ей хотелось бы тоже иметь что-то видимое. Такое, что помогало бы людям держаться подальше. Калек не любят. Калек сразу жалеют. А она - совсем обычная. И ждут от нее всего того, что от обычных. Но она слишком слаба. И боится боли. У нее есть только шрамы. И даже один от пули. Но и его она боится.
Он замолкает. Она бросает свои мысли. Почему-то под этот голос только и разговоров внутренних, что о страхе.
Но она не спешит вслушиваться. Знает, что сначала услышит шепот. И совсем не хочет знать, что в нем прошелестит. Какое новое обвинение. Но несколько шагов и догоняет её ветром принесённый гром. Крик стихии. Она видит уже суровую ладью, разбивающую острым носом волны. Слышит слаженные крики команды, поднимающей вёсла. Их путь, возможно, окончен. А, может, только начинается. И щурятся люди от холодных соленых брызг. Они блестят в спутанных волосах, прячутся в глубоких суровых морщинах. Песня северных народов, гул барабанов. Она чувствует их холодную уверенность. До трепетной дрожи. Восторгается неслышно. Остаётся с ними один на один и ускоряет шаг. Как будто ждёт там кого-то. Слышит голос, теплый, полный веры в неё. И надежды. Голос, полный тоски о расставании. И ожидания скорой встречи.
- Я слышу тебя. Я иду, - шепчет. И знает, он услышит её. Сквозь рокот волн. Сквозь песни и крики чаек. Он расскажет ей об утёсах, спрятавшихся за пеленой яростных брызг. Он укажет на старую башню, где раньше встречались тайком на закате. Он укажет на память их общую, одну на двоих. И сорвёт с плеч резким порывом чужое тепло, чужую вуаль.
Она вздрагивает и отшатывается. Моргает, не понимая, где оказалась. Чьи руки кутают её обратно в тепло. Почему этот голос так знаком. Так похож на тот, что исчез в пучине океана. Растворился в черных волнах. Один в один, только холоднее. Как будто растерял по пути свою веру. Свою потерянную любовь.
- Спасибо.. - она вцепляется одной рукой в платок, крепко-крепко. И правда замечает пробежавший по плечам озноб. Её лёгкое пальто на футболку едва ли готово было к такому натиску стихии. Да и она сама, пожалуй, тоже.
В башне зажжены факелы. Бьются на ветру, растрепав тепло и свет. Она слышит шаги по ступеням, звон доспехов. Шепот призраков прошлого. Или настоящего, как знать. Но ей их не коснуться. Слишком дрожат руки. От того ни на шаг не отстаёт от своего проводника, даже жмётся теснее, когда подходят к краю.
Он замечает всё, но ей плевать. Их слишком много, голосов, зовущих к себе. Скучающих. Молящих.
Иди к ним, Джэйн. Не стой истуканом. Не дыши. Не спугни. Они заждались. Они скучали. Там опасно. Шагай. Вперёд.
Попробуй дышать глубоко - повторяет себе. И дышит. Глубже и глубже. Голоса замолкают, уступая океану и волнам. Холодным, беспощадным, сильным.
Улисс садится. Она робко мнется рядом. Отступает на пол шага, чтоб быть чуть дальше, чуть за спиной. Слишком велик соблазн. Рыбкой нырнуть в эту пучину. Уплыть на тот остров, где им никогда не быть. Очнуться русалкой и коснуться того корабля, где томится он, верящий в неё. Любящий. Тёплый.
Её стая уже летит вниз. Без спроса бросившиеся на протянутую руку. Но промазавшие. Не рассчитавшие прыжок. Она же вздрагивает, и, покачнувшись, садится. Опускается на колени, так что камни впиваются в кости. И сжимает крепче чужую ладонь своими ледяными пальцами. В сравнении с его теплом, они кажутся теперь совсем омертвевшими.
- Я слышу, как они карабкаются по скалам вверх. Обратно. Промокшие. Промерзшие. Соленая вода с шерсти летит вниз, океан глотает её обратно. Но они сильные, они борются. Они почти уже здесь. - она замирает, уставившись на край утеса рядом с собой. Вот уже первая лапа, серые когти. Вода смыла с них кровь и гниль. Оставила только острое продолжение кости. Оно скребёт по камню, ища опоры. И она протягивает руку. Сжимает кулак от впивающихся клыков.
Она всегда им поможет. Она не выживет без них. Как и они без неё.
- А в башне шаги. И кто-то тихо говорит. Но я не могу разобрать языка. Голос стальной и низкий, очень ровный, немного на распев. Так, наверное, передают из уст в уста легенды.
Она прячет окровавленную руку под платок, облизывает соленые от ветра губы. Горло сдавливает криком. Боли и отчаяния, которое носит в себе всегда. Которое старается спрятать внутри поглубже. Которым затыкает пустОты. Снова и снова, не замечая, что сама же даёт им самую плодородную почву.
- Я слышу, как они зовут меня. - голос дрожит уже. Но здесь, на краю мира, раззадоренная ветром, она не может больше молчать. Или виной всему тот голос. Скажи ему правду. Растопишь лёд. И он назовет тебя, как прежде. Тепло и с надеждой. Ну же.
- На корабле. Там человек. Он зовёт меня. Он верит в меня. И волны. И ветер. Всё вместе с ним. Они знают, там будет легче. Там будет теплее. Они говорят, что я сильнее. Что я выплыву. Не к острову, так к спасательной шлюпке. Он знает моё имя. И требует, чтобы я всё рассказала. Его голос слишком похож на ваш.
Она поворачивает голову, замечая на себе взгляд. Одно мгновение глаза в глаза. Как прикосновение к душе. Заставляет отпрянуть, неосторожно покачнуться. Крепче вцепиться в руку, чтобы найти равновесие.
- Только он теплее. И теперь он смеётся.
По земле ползут тени, прячут отблески солнца. Тысячи змей погружают весь мир в полумрак. Они смеются. Все смеются. Волны. Воины на корабле. Хранители башни. Тявкает стая. Улисс, наверное, тоже смеётся. Но она не слышит в этом шуме. Уже не различает, где кто. Бросает руку и вскакивает. Отшатывается к хохочущему старому камню башни. Силится заглушить этот смех.
Только волны холодны и безразличны.

+1

12

Легенды этих мест шепчут в уши, запевают тоскливо, словно хотят вырваться наружу, из-под земли, из каменной кладки башни, очнуться от забвения или летаргического сна. Кому что по вкусу. Закатные лучи солнца, которые больше не где-то за спиной, выбрасывают длинные блики там, на воде, показывают чьи-то давно забытые лица, радостные и печальные. Они тают в наступающих с горизонта сумерках, снова рождаются, тянут руки, гладят лицо и плечи чужаков, трогают пальцы, дуновением ветра плетут волосы в косички мелкие, которые при всем желании расческой не разберешь. Сумерки ближе и ближе, обступают со всех сторон. Улисс отпускает, отделяется от самого себя, чтоб призраком изумрудно-серым вскинуть руки и воспарить где-то над поверхностью океана. У него ничего не болит. Он читает заклинание на гаэлике чем-то похожее на «Уверовав, увидишь», пока солнце катится к западу.
- Nuair a bhios tu a ‘ creidsinn gu bheil chi thu…
Во тьме на башне зажигаются факелы, где-то в холмах слышны крики воинов, бесконечно бьющихся в своей последней сече, а с другой стороны слышны легкие флейты и смех девушек, уже заплетших косы с лентами в честь Белтейна. Улисс улыбается, сидит рядом с ней, глаза его закрыты, а умная бледная тень стоит над ее левым плечом, не моргает, смотрит в туманную даль океана, тянет нитями сумерки, сплетая новые мороки и видения, закладывая под чужую черепную коробку и под ребра, где слева тревожно и страшно. Наверное, слишком тревожно и страшно. Она не готова воспринимать другую фантазию, когда собственные кошмары страшные, клыкастые и лезут вдоль по отвесным скалам, не желая менять ужас на сказку.
Уверовав, увидишь.
Он видит их тоже. Тощие странные, вычурные, точно псы из сказаний о перекрестках, где обычно ничего хорошего не происходит. Они тоже рычат, дрожат, как она, бросаются на протянутые руки, пытаются кусать и рвать плоть, но он смотрит на них так странно, что ее кошмарам это не нравится. У него странные глаза. В смертельно узком зрачке нет страха. Он готов встать и лично сбросить их назад, да так, что они рассыплются в прах. А что тогда останется ей? Пустой взгляд и вечное ничто? Поэтому он смотрит на нее, а не на них. Про себя ласково улыбается.
- Почему ты их ждешь?
Так ли ты уверена в том, что без них тебе не жить? Может быть… это они корень всех зол? Воплощение твоего страха, твоей недоверчивости, твоего убеждения что мир – твой враг. Мир не враг. Мир – испытание. Жесткое, иногда беспощадное, но испытание. Как и для тех, чьи корабельные песни ты слышишь, чьи барабаны отбивают ритм на новый приступ крепости, осажденной викингами… Ты хранишь это слишком бережно, баюкаешь, как человек – отрубленную руку. Не надо…
- Это гаэльский язык. Джастин и я знаем его. Осталось всего четыре процента той Ирландии, которая знает наш старый язык. Он очень красивый, не так ли?
Улисс открывает глаза, его серый призрак рябит и тает, сливаясь со своим немного несовершенным владельцем-калекой. Теперь нужно слушать крайне внимательно. Немногие видят здесь то, что когда-то видел Джастин. Вот в чем дело. Улисс накрывает чужие холодные пальцы второй рукой. Ласково. Почти как отец. Считает бледные костяшки под натянутой кожей подушечкой большого пальца.
- Кто зовет? Джэнни… - впервые он зовет ее не «Джейн». – Тебя зовет тот, кто в башне? Мы можем пойти посмотреть.
Но он не угадывает. Это другие призраки, более изощренные, хитрые и умные. Именно те, с кем любил беседовать Джастин, стоя по пояс в воде и подхватывая очередную простуду. Улисс едва хмурится, лицо приняло маску слишком внимательного и настороженного ожидания. Вокруг него роятся длинные тени, не те, которые хотелось бы. Длинные пальцы их холодом жгут щеки, смех едким звуком вливается в уши, а крылья слишком жесткие и колючие. Сумерки слишком близко, клубятся возле подножия скал и тихонько карабкаются вверх, повторяя путь ее гончих псов. Не суля покоя.
- Ты сильная, конечно. Но там не будет теплее. – тихо и спокойно говорит он, касаясь чужого дрожащего плеча, аккуратно, точно смотритель музея касается яйца Фаберже. – Сейчас плыть нельзя.
Нельзя… Нельзя… Нельзя… Его речь тает в очередной поднявшейся волне, едва ли способная перекрыть такого уверенного в себе духа, чей голос очень похож на его собственный. Неужели так странно? Видения бьются друг с другом, точно оголтелые шахматные фигурки, которые давно уже вышли за пределы собственно партии. Рассказать все… А рассказывать что? Быстрый изумрудный росчерк летит через плечо, отмечая закатывающееся на западе солнце. Время идет слишком и не по плану быстро. Едва ли его хватит на длинную прогулку вдоль утеса.
Тело очередной волны кинулось на скалы, с плачем срываясь обратно в океан. Также столкнулись их взгляды. Ее тело разбилось о ледяную зеленую корку, которая тут же пошла еле заметной трещиной. Больно. Он держит ее, не дает тонкому телу потерять равновесие, хотя так и тянет закрыть глаз. Тьма скрадывает трещину, обостряя черты лица, расширяя зрачки. Свист ветра в ушах нарушил стройную музыку, тени вцепились крепким пожатием в запястья. Она бросает его руку и вскакивает.
Она побежит.
Медлить нельзя. Переваривать и измерять происходящее тоже. Вокруг нее ураган из звуков чужого смеха, пугающего. Толкающего на поступок.
Ему больно поднять тело так быстро. Лицо расчерчивает гримаса боли, которая видна на долю секунды во вспыхнувшем отблеске заката, тонущем в океане, но он выпрямляется и делает два длинных шага, игнорируя резкую боль. Он не упадет ни сейчас, ни завтра, ни послезавтра. Не перед ней. Он ловит ее в свое пальто со спины, с силой укутывая, прижимая к себе. Не позволяя дернуться и вскрикнуть что-то в знак протеста. Наклоняется к ней, бархатно, ласково.
- Тише, тише. Я с тобой. Я рядом. Ты никому ничего не должна, не обязана рассказывать. Пусть смеются сколько хотят, daor. Они смеются, но ты сильнее их насмешек. Тише. Тише…
Пальцы оплетают ее плечи, сжимают талию. Сильно и властно. Не дергайся. Ничего не выйдет. Он закроет тебя от шума за своей спиной. Пусть и дрожит искалеченная нога, заставляя прижаться плечом и виском к каменной кладке башни.
- Думаю, что нам пора идти. На сегодня хватит свежего воздуха. – ласково проговорил он. - Туман идет с холмов.
Впрочем. Хватку он не ослабил. Не верит пока что.

[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]зловещий дядя и колдун[/status][icon]http://sg.uploads.ru/UdKjw.jpg[/icon]

Отредактировано Justin Grendall (03.01.2020 22:14:58)

+1

13

Почему она их ждёт?
Потому что её без них не существует. Она пробовала. Она проверяла. Они - её сила, в неумелых руках обратившаяся против владельца. Она не сможет их отпустить, никогда. Когда они замолкают, из неё утекает жизнь. Она не явилась на приём потому, что прописанные таблетки отрезали её от них. Она не слышала, не видела, но знала, им точно так же плохо. В своей снежной пустыне они едва бредут, проваливаясь с каждым шагом всё глубже. За ними кровавый след пойманной дичи. Но она не накормит их больше. Не заполнит той пустоты, что зияет у каждого содранной плотью, обглоданными ребрами. Место, где их разорвали, как сиамских близнецов. С ней, с ледяной королевой.
Она не явилась на прием, потому что больше не могла оставаться одна. Потому что не могла больше травить туманом свою израненную душу. Потому что потерялась в этом мороке, не видя ни пути, ни повода двигаться дальше.
И провинившейся школьницей, она боялась сказать об этом. Боялась врачей. Боялась осуждения. Принудительного лечения. Это совсем ведь не для неё.
А рассказывать что.. ? Про то, как росчерком не пера даже, простой шариковой ручки, оборвала новую жизнь. Новый виток удушливых кошмаров. Реинкарнацию расстройства. Про то, как сжимается всё внутри от боли и слёз. Как душат кошмаром прожитые без него годы. Сотни историй о неверной суженной. И вот уже колючим комом в горле против шерсти просыпается стыд.
Конечно, они смеются. Над ней. Над ним, наивным дураком.
И разбивается корабль в щепки. В брызги о возникшие сами собой скалы. Она кричит в голос, кричит о своем несогласии с таким положении вещей.
Но уже слишком поздно.
Ей не вырваться. Её держит крепко её пустота, её кошмар. Сковывает по рукам и ногам.
Он мёртв. Его больше нет. Последний человек, веривший в неё. Последний, готовый петь ей песни. Она предала даже его. У неё снова отобрали что-то, хоть и не было ничего у неё вовсе.
Тише, ты сильнее. Джэнни. Тише.
Её имя нежно шелестит в воздухе осенними листьями посреди робкой весны. Голос пролетает то ближе, то дальше. Застревает теплом в волосах у самого уха. Возвращает утраченные оттенки, тембр. Повторяет заветное "тише". Обнимает за талию. Дарит тепло.
Она опускает веки и не может больше сдержать слёз. Слишком тепло. Слишком близко. Слишком откровенно. Слишком больно.
Ей не шевельнуться, но в этой цепкой хватке сейчас больше правды, чем во всей её бесполезной блудной юности, когда бросалась от нежности в нежность, от объятий к поцелуям. Он закроет тебя. Он не отпустит. Он рядом. Он поможет отличить правду от лжи.
Она не верит, конечно. Стая беснуется сзади, но ей не достать. Не спасти. Не помешать.
Она не верит, что можно её защищать. Что она стоит того. Стоит спасения. Стоит веры. Что можно так тепло и трепетно к ней. И сжимается всё внутри немым криком. Его услышат обломки корабля. Русалки в ледяной толще воды. От него затихнет и прижмет уши стая. От него стихнет всё.
Останется только голос. Не потерянного моряка, но Улисса. Удивительно мягкий. Как будто гладящий по волосам. Он скажет - пора идти. Он скажет - туман с холмов.
И она кивнёт. Коснётся холодными пальцами обнимающих рук. Немое предложение ослабить хватку. Невербальный сигнал - она в порядке. Она здесь. Она справилась.
Ей нужно было лишь немного веры. Немного тепла.
- Да, нам правда пора, - её голос слабый и низкий. Она знает, что теперь не выйдет к ужину. Она знает, что случилось что-то слишком личное. Слишком откровенное. И не знает, как с этим обходиться дальше. Она боится того тепла, что растеклось сейчас по венам, сбило дыхание. Она хочет раствориться в нем без остатка. Но совсем не готова видеть перед собой снова ледяные глаза, непробиваемую безразличную стену.
- Это были вы.. Зачем..
Последнее, что проронит она до самой усадьбы. Коротко взглянет на взъерошенного паникой Джастина. Коротко кивнёт на предложение еще прогуляться по изумрудным просторам. Запрётся в своей комнате. Чтобы нос к носу сидеть со своим кошмаром почти целые сутки. Заливаться то тихими песнями, то смутными рисунками. Листать легенду за легендой в поисках той самой.
Вздрагивать, когда служанка осторожно постучит и скажет, что оставила поднос у двери.
Сутки в бреду. После которых, она верит, наступит долгожданный покой.
Или то, что она сама для себя зовет покоем.

+1

14

В Ирландии вечная весна. Непонятная. Капризная. Бестолковая в своей переменчивой природе. Еще секунду назад солнце светило точно в глаза, ослепляя, согревая, испаряя водяные брызги моря, осевшие на лице прозрачной легкой паутиной… А теперь вдали грохочет стихия, заставляющая собак испуганно скулить и прижимать уши, а домашний скот проворнее бежать до дома под обеспокоенные крики пастухов с холмов.
Никто из них не запомнит, как Улисс приведет Джэнни домой, оставив где-то возле башни свою трость мокнуть под одним из самых сильнейших февральских дождей за сезон. Не запомнит дороги, мокрой и скользкой. Не запомнит болезненную гримасу Улисса, расчерчивающую лицо точно вспышки молний небо где-то на востоке. Не запомнит опущенное лицо Джэнни и бледно-зеленый шарф, облепивший ее шею и плечи. Не запомнит, что шли они мучительно долго, то ли от обессиленной эмоциональным всплеском Джэн, то ли от хромоты Грэндалла-старшего. Не запомнит такого же мокрого, как крыса, суетливого, наполовину безумного Джастина, который умудрился потерять свою подругу и потратил два долгих часа на обход всей округи в ее поисках.
- Я. И незачем...
Никто никому не задал лишних вопросов. Джэнни из рук Улисса перешла в руки Джастина, который моментально навис над ней, как ястреб, охраняющий своего птенца, и утащил в дом, сушить и приводить в чувство горячим чаем, в надежде, что во время прогулки с дядей не случилось какого-то неясного эксцесса. Жаль, что надежда его была напрасной.
Прошел вечер, Джэн не спустилась к ужину. Джастин стал подозревать и под яростный шум дождя за окном начал ругаться с дядей, в тщетных попытках выяснить, что случилось во время прогулки. Его крик гремел не хуже грома, так как у семейства Грэндаллов у всех были низкие голоса. Его энергия плавила стекла и вышибала барабанные перепонки ровно до тех пор, пока дядя не устал от его психов, не шарахнул кулаком по столу и не велел заткнуться к какой-то там матери и не делать из мухи огромного зубастого монстра из сказки про ту самую Алису в Стране Чудес. Тогда в доме снова воцарилась тишина, беспокойная, наполненная потрескивающими и напряженными эмоциями.
В Ирландии вечная весна…
Новый день начался туманом, приклеившимся к стеклу окон, точно наклейка от старой жвачки, и свежестью, граничащей с холодом. У Джастина снова день сурка, который из раза в раз повторялся, когда он оказывался в плену своих беспокойных эмоций и в этом доме. Утром проснулся, смертельно рано, настолько, что голова болит и стоять трудно, ходил где-то полчаса тенью бледной по особняку дяди, холодному и неприветливому точь-в-точь как его глаза, прямо на балкон, чтоб раздвинуть тонкие занавески. Открывает окно, повторяя непонятный для себя ритуал, съеживается моментально, обхватывая свои плечи костлявыми чрезмерно пальцами, думая о том, что за ночь словно бы стало еще холоднее, что черные контуры татуировок смотрятся еще чернее на голубоватой коже, заморенной то ли холодом, то ли нервами. А занавески тревожно всколыхнутся, как крылья за спиной (непонятно только чьи, бабочки или птицы). Ногти напряженно скользнули по рукам, оставляя алые разводы… Потом встряхивается словно воробей, задремавший на линиях электропередач, захлопывает балконные створки с неприятным лязгом, протянувшим вдоль позвоночника. Завтрак сегодня опять в горло не лезет, Джес чахнет над чашкой чая, поглядывая искоса на дверь. Ожидая, что Джэн вот-вот появится.
В Ирландии вечная весна.
А она не пришла. Джастин бросает на дядю, который вообще никак не обозначивает реакции на окружающую его жизнь, один из своих самых свирепых взглядов и уходит прочь из столовой.
А Улиссу-то что…
Он всегда доверял чутью и знал, что если бы случилась беда какая-нибудь, то он первым бы узнал. По движению занавесок, по скрипу лестниц, по запаху от картин. Не важно как. Поэтому он жестом велит налить себе кофе покрепче и уходит к себе в кабинет, чтоб посидеть в кресле, подумать, посмотреть в окно. У него в кабинете лишь он сам. Сюда даже Джастин не приходит. Воздух застывший, словно замороженный, даже витки пыли неподвижны, как в сказке. Кресло тихонько скрипит ножками, когда хозяин в него опускается. Длинный предстоит денек. Улисс внимательно смотрит в пространство за окном, не мигая, словно змея, наблюдающая за добычей. Кофе обжигает губы легкой горечью. По стеклу застучали капли нового дождя. Легкого, боящегося, шуршащего. Пальцы легли на набалдашник трости (благо, что у Улисса было их штук десять разных), начав задумчиво крутить его по часовой стрелке.
Долгий… Долгий будет денек.
- Джэн, ты в порядке? Джэн…? Ты откроешь?
Но ответа ему не было, поэтому ногти бессильно скользят по деревянному дверному косяку, а взгляд как зацепился за поднос с нетронутой едой, так и оставался там минут десять.
- Джэн, я волнуюсь…
Он знает, что она там. Он ее слышит. По шороху бумаги, звукам падающих на пол корешками вниз книг, в которых она что-то ищет, ее тихому голосу, напевающему какие-то песни, чьих текстов Джастин не мог разобрать, как бы ни пытался. Он скреб дверь, дергал ручку. В конце концов, сдался, просто прижавшись лбом к двери на какое-то время. Тоска затягивала острыми лесками его сердце, заставляя кровоточить не там, где положено. Поэтому он поворачивается спиной к двери, прижимаясь и медленно опускаясь по ней на пол, он подтянул колени к груди и запустил пальцы в волосы, с силой их сжимая и потягивая. Так он всегда делал, когда думал.
Так прошел и обед.
- Джэн, я волнуюсь. Правда, волнуюсь. Если дядя что-то тебе сказал, то не обращай на него внимания, пожалуйста. Он немного поехавший от одиночества. Ну, правда. Если не хочешь видеть меня, то хотя бы поговори со мной. Джэн, прошу тебя…
А где-то в этажом ниже, в столовой ухмыльнулся широко Улисс, стукнув тростью в пол, от чего открылось окно и воздух, наполненный туманом и дождем прокатился по лицу и рукам, складываясь в изображение ее лица, сверкающим где-то в провалах глаз дождевыми каплями. Он накручивает на палец завиток тумана, так похожий на непослушный завиток у ее левой щеки и закрывает глаза. А видение растворяется, упав куда-то в ноги, просачивается под пол, в ее комнату, к ней, крутясь вокруг ее головы и вызванивая каплями сказочный мотив.
Он поднимается и тяжело припадая на ногу после вчерашних приключений поднимается к своему племяннику, пугая своим появлением до несвоевременных седых волос.
- Джастин, если тебе так сильно нужно к ней попасть, просто возьми ключ.
Да, Улисс не любил, когда порог кто-то перешагивает без приглашения, но раз очень надо... Джастин вздрагивает, но не спорит. Поэтому в дверь потихоньку скребнул ключ, добытый у экономки. Вместе с собой Джастин принес в комнату дождливый холод, сохранившийся с самого утра.
- Джэн?
В комнате творился легкий хаос, если ровный слой бумаги по полу можно считать легким. А у Джэнни в руках сборник сказок в тяжелом переплете, который Джес читал еще будучи ребенком.
- Родная, с тобой все хорошо?
Он ставит поднос с едо на столик, а сам опускается рядом с ней, касается ее плеча и зарывается носом в волосы на макушке.
Излишне навязчивый в своей удушающей заботе рыцаря о прекрасной даме.
В комнате гаснет закат.
А со стула с шорохом упал на бумаги зеленый, как его глаза, шарф Улисса.
Словно услышав звук удаляющихся шагов хозяина.

[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]Джастин Грэндалл[/status][icon]https://i.imgur.com/EPIjKBU.jpg[/icon]

Отредактировано Justin Grendall (12.01.2020 23:39:40)

+1

15

Здравствуй, Джэйн. Ты так прекрасна в своей болезни. Ты так изящна в перебирание страниц. Так легка в неразборчивом своём пении.
Она трясёт головой, отгоняет наваждение. Этот голос. Он не отпускает её. Он долетает сквозь холмы от самого океана. Он перебирает волосы и путается в пальцах. Он слепит остановившийся взгляд, водит перед ним ладонью.
Чтобы Джэйн снова встрепенулась. Оборвала едва слышное своё пение. Оказалась около покрытого слезами стекла. Услышала шелест ночного сада в дожде. Холодные капли с листа на листок.
Мы ждем тебя, Джэйн. Слышишь? Спустись. Коснись нас. А мы коснемся тебя. Так будет лучше. Тебе станет легче. Больше не будет больно. Слышишь?
Она слышит. Но ей уже не пятнадцать, чтобы вестись на эти уловки. Легче не будет. Станет только больнее. Нужно просто, как учили, не слушать дождь. Он же не умеет говорить. Тише, милая, это просто мысли. Звучат чуть громче, как-будто не твои. Но ты же знаешь, дождь не умеет..
Она отворачивается от окна и возвращается к рисункам. Волны. Скалы. Корабль. Глаза. В каждом штрихе голос. Произносящий её имя. Прислушайся, он шепчет снова и снова. Не становится тише. Рисунки не помогают.
Книги. Страница за страницей. Корешок за корешком. Она ищет знакомые слова, которых не знает. Легенды о хранителе башни. О корабле. О ней. Она знает, чувствует, здесь должно быть что-то. Всё же не просто так.
В окна скребутся промокшие звери. Она щелкнет замком, чтобы впустить в комнату тех, кто верой и правдой защищал её. Тех, кто всегда был самым страшным кошмаром и ревностно охранял этот статус. Ворвавшийся ветер всколыхнет бумаги. Залепит ей мокрую пощечину. Закричит прямо в лицо. Вдалеке рассмеется гром, как только она отшатнётся. С ним в унисон рассмеется и ветер, улетит обратно в сад, подмигнув на прощанье. Позволит захлопнуть ставни. Осесть на пол под подоконник. Здесь даже у стен есть душа.
Она слышит что-то о еде, тихий голос. Но не может отличить его от тех, что окружили её. От тех, что заполонили комнату, но не могут её задеть. Она как будто под защитой. Как будто всё еще завернута крепко в то пальто. Как будто прикована к самому краю, а внизу уже готовы поймать.
Она не знает, сколько прошло в времени в этих легендах и книгах. Сколько корешков исходили пальцы, в скольких буквах блуждали слова. Но точно знает, когда услышала первый крик.
В тот миг она облокотилась на спину своего кошмара. На теплый бок, там заросли уже ребра мягкой кожей. Прикрыла глаза и смогла заставить их всех замолчать. Всего на одно мгновение. Но его хватило, чтобы сморщиться от такого простого, плоского голоса Джастина. Говорит, волнуется. Что это?
Джэйн поднимает руку и дышит на пальцы. Теплый воздух дыхания, по-прежнему ледяная кожа. Кажется, губы тронула усмешка. Ничего не изменится в этом доме. Зачем ты привез её сюда, Джастин?
Стихает стук. Стихают шаги. Пылинки в воздухе вновь замирают. Она прикрывает глаза и снова тихо поёт. Не разобрать ни слов, ни мотива. Она просто повторяет за ними. Звук в звук. Она просто транслирует чьи-то чужие мысли. Они здесь хозяева. Она лишь..
Её снова прерывают. Звук ключа. Щелчок замка. Её имя, произнесенное слишком вслух. И совет от того, у кого всегда все просто.
Просто возьми ключ..
Стекла тонут в реках крови. Они льются через подоконник, обтекают крестом. Распяли вечер у её тонких ног. Распяли среди книг и бумаг.
Он приносит в комнату что-то новое. Забытое. Чужое. Он какой-то слишком теплый. Слишком настоящий. Слишком.. Реалистичный?
Она не знает, что ответить. Что такое "в порядке"? Где оно? Последние сутки все слова ей кажутся излишними. Бесполезными. Прямолинейными. Грубыми. Бес знает, какими еще. Абсолютно точно не пригодными для использования.
Она закрывает глаза и запрокидывает голову. Остается нос к носу. Улыбается легко. Рассмеется даже. Или это не она. Может это все, кто сбежались сюда, в эту комнату, теперь свободны и ликуют? Они оставили свой след на бумаге. В голове. И теперь свободны.
- Здесь стало тихо, - она вздыхает и, опустив голову, приваливается к Джастину. В этом мире, где заканчиваются сутки, слепят алым, она слишком устала. - Я что-то здесь искала. Маяк.. Моряк..
Она бродит взглядом по бумагам, как затерянная в чаще леса душа. Ни за что не зацепиться. Ни от чего не веет ни добром, ни поддержкой. Никто не готов ей напомнить.
- Улисс! - она вспоминает голос, корабль, моряка, которого ждала, как Ассоль. - Твой дядя. Расскажи мне про него. Он воевал? Откуда этот дом? Что ты знаешь о маяке? Об острове?
Слова сами слетают с губ, как будто и не она вовсе спрашивает. Но чем больше звучит вопросов, тем больше она вспоминает.
С возвращением, Джэн.

+1

16

Он озабочен. Таким озабоченным он был целое никогда. Даже когда его бросал человек, которого он любил слишком самозабвенно и слишком рьяно. Он будет приглаживать взъерошенную шерсть своих нервов, катающих самые неприятные на свете мурашки вдоль позвоночника, будет шуршать носом по чужому затылку, еле теплому из-за открытых окон, плачущих дождем по подоконнику, тепло дышать, тревожа пряди чужих волос, внезапно чуть сыроватых. Тяжело вздохнет. Будет смотреть куда-то в дальний угол. И обнимать ее, точно птица-Феникс, хранящая свое гнездо и свое сокровище.
Не трогайте ее, не приближайтесь к ней, не прикасайтесь к ней. Моя.
Он обнимет ее крепче, когда она привалится к нему. Изнуренная, уставшая от своих поисков призраков, только уже не на трамвайных путях, а где-то на дорогах Ирландии. Везде разбросаны книги. В каждой гостевой комнате их было полным полно. Особенно в этой, бывшая комната Джастина, едва-едва хранящая в изгибах мебели и шелесте штор самого Джастина. Юного. Глупого. Эксцентричного.
Звук голоса Джэн внезапно показался чужим даже в застывшем воздухе комнаты, который даже дождь за окном не мог перемешать и привнести новые краски и запахи.
- Здесь всегда тихо, родная. Всегда будто нет времени. Лично я никогда не замечал, только приехал, как не заметил, что прошло уже… Три года. Каждый раз так. Не знаю, какой сейчас нахрен день.
Он чуть-чуть надтреснуто смеется, охрипший чуть-чуть после последних своих криков, зарывается лицом в волосы Джэн, пахнущие травой и дождем. Вздрагивает, когда она внезапно восклицает. Вопросы удивляют его. Хотя. Казалось бы, уже не следует удивляться. Фигура дяди всегда вызывала абсолютно у всех либо интерес, либо страх. Даже бесило. Немного. Процентов на сто.
- Что ты хочешь знать? Он двоюродный брат моего отца, чрезвычайно близкий к нашей семье. Он – последний из Грэндаллов. Я не считаюсь, поскольку… Всегда буду Эрналией. Вместе с ним уйдет фамилия. Помню, мама как-то говорила, что у него один несчастливый брак за плечами. Детей не было или был выкидыш. Вообще не слышал про эту женщину ничего, к сожалению. А он не рассказывал. Жива она или мертва, тоже не известно. Он не воевал, насколько я помню, он в разведке работал, это уже ни для кого не секрет, а после травмы быстро закончил карьеру, так-то, быть может, работал бы до сих пор. Если тебя интересует его нога, то я слышал, что он вроде как разбился на самолете. Боль так же сильна, как и прежде… Но он виду не показывает. Только морщится. И завел какое-то нереальное количество тростей.
Джастин вздыхает, шелестит голосом в двух сантиметрах над полом, тревожа бумаги и пыль. Воскрешая призраков, о которых сам не знал: улыбку Улисса, запах волос некой безликой женщины, смех, мягкую зелень глаз, непохожую на ту, что всем так знакома, расчерченное сосредоточенной яростью лицо и крик под вой летящего прямо вниз, к земле самолета, со взорвавшейся правой турбиной, запах медикаментов, застывшую задумчивость, просачивающееся сквозь пол тепло. Тепло, которое вряд ли вернется теперь.
- Дом это наследие Грэндаллов. Какой-то мой пра-пра-пра-пра-прадед построил, когда еще было в моде заводить по семь детей в ирландских семьях. Так вот подумать – влезут все. Забавно, да? Главное, что все рыжие, как лисята. Видел фотографию где-то. Даже дядя был рыжий когда-то давно. О маяке? Но… Тут маяк ближайший довольно далеко. Может быть, ты про башню? Ее еще в девятнадцатом веке каким-то предприимчивым дворянином, который просек красоту утесов и таким образом развлекал гостивших сэров и дам. Его кажется звали Корнелиус О’Брайан. В этой башне мало примечательного с точки зрения истории, на самом деле.
А вот от последнего вопроса Джастин почти опух и запрокинул голову назад.
- Тут почти миллиард островов, ты про который именно. Есть остров Мэн, там у дяди дом, даже самолет стоит. Есть остров Скай, легендарный остров, где по преданиям живут все феи. Но они на территории Шотландии, кстати. А у нас тут только легенды о Тир-на-Ног, пожалуй. Остров Юных. В Уэльсе его еще называют Авалоном. По сказаниям только святой Брэндон смог его найти. Потом вернулся, ступил на землю и рассыпался в прах. Теперь явления острова можно ждать только тогда, когда исцелится спящий там король Артур или Англия окажется в опасности.
- К слову о путешествиях.
Господи, как же Джастин ненавидел эти явления дяди народу. Тихо и из ниоткуда. Улисс стоял, окутанный туманом и холодом в дверях. Его лицо, казалось, выражало целое ничего. Он даже смотрел непонятно куда.
- Можно организовать оздоровительное путешествие по Ирландии и не только по ней. Можем посетить Северную Ирландию и отправиться в Шотландию на пресловутый остров Скай.
Джастина в этом вопросе мало кто спрашивал, поэтому дождавшись кивка Джэйн, Улисс просто мигнул зеленью глаз и растворился в сумраке коридора, едва ли не простреленный в спину злобным взглядом собственного племянника. Джастин любил дядю. Но не понимал, почему здесь и сейчас ощущает в нем непонятную угрозу собственному шаткому и хрупкому миру. Словно у него отнимают что-то.
В Ирландии вечная весна, наполненная запахами и зеленью. Там и началось длинное путешествие по красивейшим ее местам, с целью оздоровления, а может быть и некоего просвещения. Они посетили скалу Кашел и замок Данлюс, где до сих пор, по словам местных, можно услышать крики горестных баньши и воинов, сложивших головы в бесчисленных битвах. Они посетили Глендалох с его затерянными долинами между горных утесов. Здесь и там эхом был слышен тихий голос Улисса, рассказывающий историю того или иного магического места.
- В этом озере, Шаннон-Порт, если верить мифам внучка кельтского бога моря пыталась поймать Лосося мудрости, однако Лосось был хитер, уровень воды поднялся, девушка утонула, так в е честь и назвали эти воды…
- Эту скалу по легендам создал дьявол, когда откусил от горы, что недалеко отсюда кусок, а затем выплюнул то, что откусил…
- Если видите боярышник, не рвите его, феи будут сердиться, а еще больше будут сердиться местные фермеры, которые верят в разного рода суеверия такого толка.
- Это называется Дорогой Гигантов, природная история весьма прозаическая, а вот по легенде - это огромные ступеньки, которые использовал гигант Финн МакКул, чтоб пересечь воды и добраться до Шотландии…
- Это Чистилище святого Патрика, говорят, что это вход в другой мир, показанный самим Христом вышеупомянутому святому…
Они посетили Аранские острова, где гуляли по Дун-Энгус, а Улисс купил для гостьи мягчайший свитер с традиционными узорами. Их путешествие было действительно длинным, а отношения крайне странными. Улисс выдерживал дистанции, ни к кому не прикасался и почти не удерживал зрительных контактов с племянником и его подопечной. Он наслаждался воздухом, ветром, зацветающими растениями и их запахами в глубоких долинах, затерянных между гор. Слушал шумы озер и рек, старался избегать достопримечательностей, где по слухам много привидений или еще более жуткие вещи случались с юношами и девушками. Казалось, что он сам для себя поехал. Мог спокойно отойти метров на десять, чтоб послушать шум океана на базальтовых ступенях Дороги Гигантов или потеряться в свисте ветра Дун-Энгуса.
Как будто, ничего не было. Как будто это не он почти принес на руках домой трясущуюся от холода и эмоций Джэйн, будто он к ней действительно никогда не прикасался. Не трогал. Не обнимал с силой. И не шептал ничего на ухо. Будто не гулял с ней никогда.
Обратной стороной явился чрезвычайно подозрительный Джастин, который хоть и не задавал лишних вопросов, но вел себя едва ли не так же как Дитрих в свое время, то есть – как мать-наседка. Он от Джэйн не уходил, постоянно с ней разговаривал, оказывался между ней и дядей, если она или он подходили друг к другу. В общем, он для себя решил, что дядя как-то спровоцировал у его музы приступ, а внеплановый полет с утеса как-то не вписывался в идеальную картину мира Грэндалла-младшего.
Короче. Он был невыносим.
Не трогайте ее, не приближайтесь к ней, не прикасайтесь к ней. Моя. – сквозило в каждом его взгляде, жесте и слове. Это заставляло Улисса только неслышно хмыкать, кривя правый уголок губ с каком-то подобии улыбки.
Оттого Джес и не понимал, что Джэнни на него периодически огрызается. Не понимал, что делает не так. Он ведь в последнее время постоянно рядом с ней, а она с ним. Он заботился о ней, обнимал по ночам, пел и постоянно разговаривал. Для него ее отстраненность и слова о том, что он ее душит, были совсем непонятны.
Вернулся он домой уставший и немного озадаченный. Когда он занес чемодан в комнату Джэнни, то сразу плюхнулся на кровать, утопив лицо в подушке.
- Это было слишком интенсивно, я ужасно устал. А как твои впечатления? Дядя, конечно, гид, что надо, хотя я бы хотел, чтоб мы попутешествовали, может быть вдвоем. Как думаешь, может стоит через пару недель смотаться на что-то типа кемпинга? Я арендую машину, возьмем палатки теплые, даже телескоп могу на чердаке найти, насладимся звездами. Что думаешь?
Дядя наоборот, прекрасно отдохнул и сменил обстановку. Он даже не брал никакой ручной клади. Поэтому по приезду пошел прогуляться по дорожкам сада, куда выходили окна всех гостевых комнат, чтоб сесть на скамейку возле рукотворного пруда, который скоро красиво зацветет лилиями, и покурить свою длинную трубку, вдумчиво глядя на неподвижную черную воду.
Он был доволен. Девушка сильная. Зря Джастин ее опекает как неразумное дитя, неспособное за себя постоять.
Все она может. Просто взяв ключ.
[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]Джастин Грэндалл[/status][icon]https://i.imgur.com/EPIjKBU.jpg[/icon]

+1

17

Она слушает, жадно впиваясь в каждое слово. Впитывает каждый образ. Вслушивается, всматривается. В шорох складок женского платья. В ненавистный запах лекарств. Впивается жадно, как изголодавшийся узник Освенцима в краюху свежего хлеба. С недоверием ко внезапной доброте и ожиданием худшего. Но остервенело и молниеносно, пока не отобрали шутки ради.
Она слушает, устало водя пальцами по бумагам. Подушечки пальцев чуть смазывают мягкий грифель. На коже остаются новые серые следы. Она сама хотела бы быть как этот грифель. Серо-черной. Блестящей. Но походила на него только в одном - стиралась легко и практически без следа.
В словах Джастина тоже нет ответов. Они всё более и более приземлённые. Они всё больше отдаляют её от утеса. От каменной ледяной стены. От стальных объятий. Как будто это была просто ещё одна история. Про призрак бывшей жены. Неведомо как просочившийся сквозь ледяные щиты выдержки. Раздробиший их. Заставивший показать то ли истинное лицо хозяина дома, то ли то, каким сама Джэйн хотела его видеть.
И что ты привязалась к этой жене? Драматичная девчонка. Глупая кукла. Что ты нашла в очередном порыве удержать тебя на краю пропасти и спасти?
Наверное то, что в этот раз я даже не собиралась прыгать.
Она усмехается своим мыслям, усмехается слишком неосторожно. Забыв о том, что нужно дышать тихо и незаметно. Что нужно не выдавать своего присутствия, не создавать Джастину проблем. Не шевелиться, не дёргаться, просто раствориться.
Вместе с ней рассмеялся десяток едких голосов, наперебой затвердевших, что прыгнула бы. Всё равно бы прыгнула, стоило им только подтолкнуть. Одно их слово, и она шагнула бы вниз с утеса. Дурная. Самоуверенная дрянь. Возомнила, что она сильнее. Что свободна. Что вольна что-то решать.

Она вздрагивает и оборачивается на голос, оказавшийся громче всех тех, что роятся в её голове. Смотрит на до мурашек ледяную фигуру в проёме двери. И с изумлением обнаруживает, что ей больше не страшно. Да, неуютно, не по себе. Но это больше не первородный ужас, замораживающий суставы. Не та невозможность взглянуть в глаза или просто выдержать на себе пристальный зелёный взгляд. Жена. Выкидыш. Самолёт. Трость. Разведка. Авалон. Феи. Прах. Слова шелестят в голове, как страницы брошенной на ветру книги. Четыре удара дождя по карнизу. И её немой кивок в ответ на вопрос.
Думаешь, он звал тебя, дурочка? Думаешь, для тебя берёг свои ласковые ноты голоса? Думаешь, ты должна занять место верной спутницы в странствиях? Думаешь, ты должна его ждать?
Она закрывает глаза устало и опускается обратно. Только сейчас осознаёт, что не спала больше суток. Пригревшись в чужом тепле, оттаивает и возвращается ко всему человеческому.

Отъезд не заставляет себя долго ждать. Она могла бы предвкушать его, как ребёнок долгожданную поездку с любимым крёстным. Но ехидный смех вынуждал держать ухо в остро. Ждать удара под дых с любой стороны. Знать своё место. И помнить, что убийцам нет ни тепла, ни прощения.
Она постоянно следит глазами за прямой, как струна, фигурой. Ловит звук трости по камням. Ждёт любого слова, или хотя бы взгляда. Но всё тщетно.
В стенах замка оглушающий лязг метала. Он тоже слышит. Но ему нет дела. Он бросает свои слова в пустоту, ни для кого, просто тревожа призраков.
Она бы растворилась в этом немом поиске. Потеряла бы себя. Оставила бы только странно блестящие голубые глаза да ворох голосов. Если бы не Джастин. Если бы не его удушающая опека. Желание сореть. Накормить. Угодить. Узнать, ничего ли не болит. Если бы не его внезапно открывшаяся способность возвращать её в реальность с первого слова.
И это злит. Сначала утомляло, а теперь только злит. Мешает. Она постоянно проваливается - замечает это, чувствует. Хочет идти сама, но раз подхватывают - почему бы не упасть.
Она размышлять пытается о причинах своего недовольства. Сначала думает, что когда опираешься на трость, тот, кто до этого вёл под руки, начинает только мешать. Потом осознаёт, что дело всё в опоре и трости. Перед этим человеком ей по-особенному стыдно быть немощной и слабой. Перед этим человеком она готова шагать и шагать, полной грудью вдыхая весеннюю зелень и Ирландские туманы.

В середине путешествия она снова начинает курить. Может, от слишком чистого воздуха. Может, в знак протеста.
Тонкая коричневая бумага, листья табака с нотами шоколада и корицы. Она случайно учуяла их запах у какой-то дамы с мундштуком. И не смогла выкинуть из головы.
Здесь другой табак, не такой как дома. Или она совсем другая, как знать. Меньше всего хотелось думать об этом, выпуская сладковато-горький дым в весенне прозрачное небо, свесив ноги к бушующим волнам. Больше всего хотелось думать о том, почему ничего не изменилось в холодной отстранённости их седого гида
А приходилось думать о том, что Джастин снова требовал не сидеть на камнях и старался подложить своё пальто.

Единственный знак внимания - свитер. Табачно-шоколадный, как её сигареты. Теплый и цепкий, как его объятия. Просторный и уютный, как наполняющие её голову образы. Она чувствует эту протянувшуюся нить очень крепко. Эта незримая близость, вцепившаяся под кожей между ключиц. Болит, когда слишком близко. Болит, когда слишком далеко. Тонкая и непрочная, оберегается теперь высоким горлом.
Эта нить стремиться стать короче. Но каждый раз на пути возникает Джастин. Не в силах разорвать её, он всячески старается отвлечь Джэйн от этого тайного зова. Всем своим видом говорит: ты всё выдумала, милая Джэнни. Ты ходишь по краю. Не оступись. Иди на мой голос.
Но между ключиц болит всё сильнее.
Этот танец становится совсем не выносим.
От того, оказавшись дома, она вздыхает с облегчением. Здесь кажется, что всё вернётся на круги своя. Ехидный смех стихнет. Заботливое воркование станет ненавязчивым. А запах трубки позовёт её вновь за собой.
- Хорошо. Звёзды так звёзды, - она почти не слышит вопросов. Белый шум. Она вся уже там. Под окнами в саду. Смотрит на зеркало пруда. В томном блаженстве от возвращения домой после долгой, но приятной поездки. - Хочу курить.
Она спускается по ступеням, шуршит шелковым своим платьем. Солнце достаточно греет, чтобы обойти только свитерам поверх. Достаточно, чтобы рискнуть немного замёрзнуть в замен на бесшумность.
Она выскальзывает из двери на воздух, совсем уже теплый и весенний. Замирает за углом. От чего-то перехватывает дух, дрожат руки. Она прислоняется спиной к стене дома и щелкает зажигалкой. Кажется, слишком громко. Кажется, слишком ароматно.
Улисс замечает её. Она понимает это ещё раньше, чем слышит голос.
От прозвучавшего вопроса холодеет всё внутри. Хочется расплакаться и сбежать. Он её порицает за шпионство. Он смеётся над ней. Он её ни во что не ставит. Он считает её плохой.
Комочек между ключиц выпускает свои шипы по всем венам. Распыляет яд. Она делает судорожную затяжку и шагает из своего укрытия на дорожку сада. Как первый космонавт в открытый космос. Полная ужаса и восторга. Шагает медленно, как лунатик. Только едва слышно под лёгким ветром шуршит платье, когда она опускается на скамейку рядом. Смешная, глупая Джэйн. Он же тебя презирает. Он тебя спас только чтобы не расстраивать племянника. Он не замечал тебя всё путешествие. Ты ему никто. Ты не важна. Ты не нужна. Ты..
Хозяин поместья прерывает её мысли. Невероятно беспардонно. Удивительно вовремя.
Спрашивает, что больше всего запомнилось из поездки. А она затягивается и смотрит на рукава подаренного свитера, не зная, что ответить.
- Бесконечная зелень. Яркая. Сочная. Изумрудная. Запах трубки, терзаемый ветром. - резкий порыв, вторя её словам, срывает с сигареты пепел. Напоминает, зачем она вышла. Требует, чтобы было это не просто предлогом, а самоцелью.
Она не знает, что ещё сказать. Она - натянутая струна. Она - оголенный нерв. Она не удержится сейчас, если услышит хоть слово осуждения. Хоть долю насмешки. А чтобы не услышать смех, иногда достаточно просто промолчать.

Отредактировано Jannie Sallivan (21.01.2020 22:45:00)

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Oro se do bheatha abhaile ‡флеш