http://forumstatic.ru/files/000f/13/9c/51687.css
http://forumstatic.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumstatic.ru/files/000f/13/9c/97758.css
http://forumstatic.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Лучший пост
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 4 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет

На Манхэттене: август 2020 года.

Температура от +27°C до +35°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Реальная жизнь » Oro se do bheatha abhaile ‡флеш


Oro se do bheatha abhaile ‡флеш

Сообщений 31 страница 41 из 41

31

Она слышит входную дверь. Знает, что вышли отнюдь не горничные. Позволяет взять зажигалку. Снова быть сильнее. Спасти.
Внутри тепло и трепетно. Даже таблетки не могут придушить это юное, но всемогущее чувство. Оно не тает ни с первой затяжкой, ни с последней. Только растет. Впитывается через тепло руки на плече. Даёт сил и веры в лучшее. Веры в себя.
Она не знает, что сказать. Маленькая Джэйн Салливан давно нашла бы десяток фраз на этот случай из жизни. Но она уже взрослая, побитая, уставшая. И она не знает, что сказать, чтобы всё не разрушить. Чтобы не пустить момент по ветру, что так резко и порывисто обнимает их обоих. Она не дрожит, нет. Его рука на плече дарит достаточно тепла, чтобы справиться.
Но недостаточно чувств, чтобы этого ей хватило. Хочется быть ближе. Честнее. Прямо под сердцем. Тёплым комочком свернуться в изумрудном взгляде. Урчать, когда тонкие пальцы будут перебирать волосы. Трепетать и пропускать удары сердца, когда решится продолжить их разговор в поцелуях. На своём, особом языке чувств. Джэйн сказала как ей нежно и страшно. Улисс - как ему порывисто не всё равно, и не страшат её горе и слезы. Как хочет обладать её душой властно, хоть и не признается вовек.
Вслух он предлагает ей лишь отдохнуть. Обещает быть рядом. Он прав, ей стоит поспать. Дать телу напитаться силой этой весны, как пробудившемуся растению.
«Буду рядом, пока не уснёшь». Она чувствует глубоко внутри порыв броситься сейчас же на шею. Выкинуть сигарету, обнять крепко. Раствориться в спокойствии и уверенности. Сказать, что она готова на всё, пока он рядом.
Но странный акцент на возрасте режет по ушам. Она бросает недоумевающий короткий взгляд. Для неё не имеют значения цифры. Ей плевать, слышишь?

Она забирается в кровать не раздеваясь. Неся с собой шлейф табака и горького шоколада. Кутается в одеяло и чувствует тут же, как тяжелеют веки. Улыбнётся устало в ответ на ласковый, тёплый взгляд. Он не был готов отпускать её ещё тогда. На утёсе. Теперь не отпустит и подавно. А она, с таким трудом засыпающая при чужих, снова растает в сладкой дреме почти сразу. Незаметно и скоропостижно.
Спасибо, Улисс. Ули..
Ей снится бесконечное, теплое изумрудное море. Ласковые волны, обнимающие тело всё тем же лёгким белым платьем. Волосы, расплывающиеся зыбким ареолом водорослей. Она раскидывает руки и отдаёт себя на волю волнам. Закрывает глаза и раскидывает руки. Чувствует впервые, что не тонет. Что упругие, сильные потоки держат её крепко. Позволяют дышать. Приглушают все лишние звуки. И греют, наполняют теплом изнутри.
Просыпайся, милая Джэнни. Тебя заждались.
Она открывает глаза медленно и неохотно. Забирает с собой частичку соленого воздуха и седой пены на гребнях. Не теряет ни капли тепла.
Она пытается сфокусировать взгляд, как будто чужая для этого тяжёлого от дневного сна и таблеток тела. Чувствует касание руки. Боится окончательно просыпать, вдруг ей только кажется.
Тёплыми ото сна пальцами она оплетает его ладонь. Трепещет от того, что всё взаправду. В груди вибрирует третья струна на пятом ладу. Помогает отбросить сон и погрузиться в настоящее с головой.
- Ты ещё здесь.. - она шепчет простую истину, но пытается выразить в этом всю свою благодарность. Всё своё доверие. Привязанность. Любовь?
Она не хотела бы увидеть здесь, на своей кровати, никого другого. Не променяла бы это прикосновения ни на одни другие руки в мире. Грудь сжимает, не хватает воздуха, сердце тяжело ухает о спрессованные ребра.
Она садится, думает, что так будет проще. Оказывается очень близко. Смотрит в глаза осторожно, как будто спрашивая разрешения. Но не дожидается ответа, целует украдкой в самый краешек губ. Утыкается скорее лбом в плечо. Пытается отдышаться.
- Иди, я сейчас спущусь.
Сложно уйти, когда ты так близко и крепко цепляешься, глупая Джэйн.
Она вздрагивает и отпускает его. Спускает ноги с кровати и позволяет уйти. Сжимает изо всех сил кулаки, чтобы не броситься следом. Пока ещё справляется.
Она быстро принимает душ, смывая остатки сна в темный провал. Надевает подаренный свитер, мягкие просторные брюки. Наспех вытирает волосы. Ей удивительно легко и приятно. Как будто не было ничего утром. Несколько дней назад. Пару месяцев назад в Нью-Йорке. Как будто не было всей её мрачной и невыносимой жизни. Как будто..
Она осекается на миг. Озирается на темный провал окна. Смотрит на резкие тени скул. На провалы усталости под глазами. На лихорадочный взгляд. На жёлто-оранжевые огоньки пристальных звериных взглядов. Ты всё та же, Джэйн Салливан. Не обманывайся.
Но он привязался к тебе такой..
Теплый шепот на самое ухо заставляет вздрогнуть. Тронуться с места. Спуститься вниз. От ароматов, наполнивших зал, вспомнить, насколько она голодная и как давно не ела. Занять место рядом с Улиссом. Удивительно чутко ей накрыли именно здесь. Или по его просьбе?
Она набрасывается на еду, как спасённый с необитаемого острова. Но наедается слишком быстро. Берет в руки чашку с чаем и вглядывается в одинокий маленький осколок листа, покачивающийся в глубине. Так пронзительно больно.
- У тебя в доме есть алкоголь?
Она знает, чем заливать эту боль. Она изголодалась по притупленным чувствам. Смотрит украдкой, следит за его реакцией. Порой, кажется, что ничего не изменилось с первого дня, и она всё так же ждёт неожиданного удара под дых. Но теперь при любой малейшей ошибке терять придётся куда больше, чем в первые дни. А потому нужно быть ещё осторожнее.
- Джастин не вернулся? - это вопрос задаёт тихо и глухо, опустив плечи и отставив чашку, чтобы спрятать пальцы в рукава. Они снова уже холодные, несмотря на то, что ей тепло. Так нелепо.
Она бы хотела помочь ему. Но знает, что эти порывы навязаны ей стыдом и виной. Острым чувством, что она что-то ему задолжала. Неожиданно стала чем-то именно теперь. И нестерпимо хочется вернуть свой долг.
- Он же.. справится?

+1

32

Улисс понимал, что она ослеплена своей странной привязанностью. Странной для него. Она не видела в нем ничего такого, что разделило бы две тектонические плиты их душ навсегда. Он видел все в себе сам. Она не видела его возраст. Он видел. Это была и есть бесконечно глубокая и широкая пропасть. Они почти из разных эпох. У них разница в одно поколение. Он годится ей в отцы. Какой кошмар. Улисс смотрит на нее ласково, пока она засыпает и сворачивается клубочком под одеялом. Но как только ее лицо расслабляется, а дыхание выравнивается, его взгляд тяжелеет, наполняется льдистыми кусочками беспокойства, принесенными откуда-то из Арктики. Он сутулится, упираясь локтями в колени, массирует веки ледяными пальцами.
Во имя всех богов Ирландии… Что с нами происходит.
Где-то в уголке сознания колется и крутится мысль: Что же я наделал… Что наделал… Это ты виноват, ты что-то сделал, она к тебе привязалась невесть зачем, невесть почему. Он поднимется, уйдет к себе, чтоб подумать, переварить, осмыслить. Получалось очень плохо. Улисс откинется в кресле, запрокинет голову назад, рассматривая сквозь ресницы узоры на потолке. Она очень молода, а тебе бес в ребро ударил, ты не должен быть с ней. Сделай все для нее, но быть с ней ты не должен. Ты старый плющ, а она молодой клен… Ты ее обовьешь, старый и бесполезный, она зачахнет. Боль двоих – худшая награда для вас обоих.
Улисс сам не заметит, как забудется тяжелой дремой. Ей будет сниться море, а ему – старые сады с древними деревьями. В этих садах стоит его старое, любимое кресло, он сидит в нем, нога не болит, сквозь ветви деревьев пробивается свет, солнечными бликами гуляет по лицу, пробивается сквозь тонкую кожу век, заставляет безмятежно улыбаться. Она придет к нему, в белом длинном платье, шелестящем вокруг ее ног, с цветами в руках. Она напевает какую-то тихую песенку, которой он ее научил. Подойдет близко-близко, проведет цветком по его виску, заправит за ухо, что-то прошепчет ласково, согреет дыханием губы…
Веки медленно разомкнутся, стирая наваждение. Улисс проснулся. Сон исчез, забрав с собой нежный призрак. Как все сложно… Как сложно. Она ему нравится… Чем она ему нравится? Он придумывал разного рода отрицание, начиная от «засиделся Робинзон на острове, без женщины одичал» и заканчивая разнообразным бредом. Но. Она скоро проснется. Солнце уже скрылось за горизонтом на западе. Он успеет вовремя. Буквально за пять ударов сердца, до ее пробуждения.
- Да… Я здесь. Как ты отдохнула?
Он не будет отнимать у не руки, хотя ее теплые со сна прикосновения будут пробирать током вдоль позвоночника, заставлять мышцы плеч напрягаться. Слегка. Неуловимо. Она поднимется. Будет так же близко, как и во сне. Слишком искренняя, слишком откровенная. Он будет смотреть ей в глаза спокойно, переливаясь изумрудной зеленью глаз, не запрещая, не разрешая. Она коснется его губ снова, уже второй раз за этот сумасшедший день, пробуждая го на внезапный порыв. Однако у Улисса был совершенный самоконтроль, способный укротить любую эмоцию и инстинкт. Он только улыбнется, зароется пальцами в волосы на ее затылке, ласково приобняв.
- Я жду тебя внизу.
Он спустится вниз, забыв трость рядом с постелью Джэйн. Он словно не замечает своей хромоты, согретый и окрыленный каким-то непонятным новым чувством. Поймает за локоть, выходящую из обеденного зала горничную, приказывая накрыть стол по-другому. Ближе к себе, рядом с собой. Сегодня на ужин свежая рыба. Рыба всегда была и есть абсолютное богатство Ирландии. Вкусное и питательное. Ароматное, окрашивающее жизнь новыми цветами. Еда все-таки имеет свою определенную власть над людьми, собирает вокруг себя, смягчает жесткие сердца, расслабляет напряженные мышцы, заставляет улыбке проявиться на лице. Это уже поздний ужин. Уже совсем темно. Джастин не вернулся. Улисс не волновался, его племянник был лишен сумасбродства и эгоизма самоубийцы, он скорее уедет лечить большую душу куда-нибудь, чем бросится со скалы в черное море. Поэтому он даже не озвучивает имя племянника, не напоминает Джэйн о событиях утра. Она их вспомнит сама позже.
Девушка принесла в обеденный зал какую-то странную свежесть. Знаете, как в книжках, когда принцесса одним своим появлением меняла все вокруг. Только эта принцесса не из волшебной сказки, а из дебрей бетонно-стеклянного Нью-Йорка. У нее нет платья, текучей волны волос, тонны украшений и так далее, у нее свитер, брюки, мокрые крысиные хвостики волос, которые явно не успели высушить. Она очаровательная в своей несовершенной красоте. Такая прекрасная… Такая диковатая… Как фейри. Она ест жадно, с аппетитом, что не может не радовать. Улисс улыбается и не успевает за ее скоростью, поэтому когда она уже обовьет пальцами чашку с чаем, он будет еще неспешно доедать свой ужин.
- Конечно, но так как у Джастина есть существенные проблемы с алкоголем, я пресек к нему свободный доступ. Поэтому, прости, тебе я его тоже не дам.
Спокойно, но строго. Трапеза окончена, он сложит приборы на тарелке, будет внимательно следить за ней, как и она за ним. Приходится убрать свою слежку и погрузиться в спокойное созерцание ночного неба за окном.
- Он не вернется сегодня.
Голос его снова превратился в шелестящую гальку под морской волной, он подастся к ней и накроет ее пальцы ладонями, успокаивающе. Мягко.
- Не переживай. Джастин переживал и более страшные вещи. Он наверняка сейчас где-то в районе Уолкинг-Трейла, а может прыгнул на автобус и умчал до Глендалоха. Он всегда так решал свои проблемы. Не беспокойся о нем.
Этот день угаснет, закончится, как глава очень затейливой книги. Спутанные эмоции останутся, Улисс будет сторожить снова сон Джэйн Салливан, бурей ворвавшейся в его жизнь. Второй день пройдет незаметно, в странном полусладком дурмане, Улисс не будет излишне близок, когда откровенностью режет нервные окончания поперек волокон слишком больно, но он будто рядом с ней. Он словно сам на время забудет все свое отрицание, поддаваясь странным теплым чувствам. Он будет держать ее руки, ласково накрывать ладонь пальцами, когда она будет брать его под руку во время прогулок по саду. Он будет ей читать очередную книжку, написанную на гаэлике, которую едва ли кто-то может понять кроме него или Джастина. Почти как образ пары...
А на третий день вернется сам Джастин с белым, будто бы омертвевшим лицом, он поздоровается, как будто бы ничего не случилось, уйдет к себе. Он уже для себя все решил, как обычно. Он сам, всегда только сам. Улисс будет слышать вот уже шестой раз в своей жизни, как племянник снова слишком рьяно собирается, будет отвлекать Джэйн, которую будет душить чувство ее ничем не заслуженной вины. Однако, когда Джастин спустит вниз третью сумку, он ее отпустит. Он прекрасно знает зачем.
Джастин забрасывал сумки в багажник машины, не обращая внимания на ветер. Скоро будет солнечно, тепло, зачем хоть как-то реагировать на окружающую среду. Это солнце согреет то, что умерло у него в груди. Его Авалон сейчас покрыт пеплом, золотые яблоки покрылись плесенью и утратили свой аромат, феи попрятались, краски увяли. У него в голове – звенящая пустота и тишина, без мысли или эмоции. Он, конечно, справится. Но сейчас ему безгранично больно и тошно находится здесь, в этом доме, с человеком, который потворствовал лжи его собственной матери. Он никого не винил, но быть здесь было невыносимо.
Он уезжал. Обратно в Америку. Там он снова погрузится в работу, поссорится с парой людей, словит кайф от внезапной дозы адреналина, может заведет пару интрижек, если Донован его не ждет ввиду всех случившихся событий.
А что же она? А как же она?
Джастин вздохнет и обопрется на крышу машины локтями. Наверное, он ее любит… Наверное, он хочет, чтоб она выбрала его. Но… Это же все чудеса из сказок, да? Да, Джастин?
Он почувствует ее взгляд между лопаток, обернется, ветер бросит порыв ему в спину, заставив сделать шаг.
- Ты поедешь со мной?
Это чудеса из сказок.
Она не выберет тебя.
[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]Джастин Грэндалл[/status][icon]https://i.imgur.com/EPIjKBU.jpg[/icon]

+1

33

Осколок сухого листа на дне. Отдавший всё своё самое лучшее. Исчезнет скоро за ненадобностью. Он сделал всё, что мог, и больше не пригодится.
Нелепая цепочка. Дурная аналогия. Дурная Джэйн Салливан. Не умеешь ни дружить, ни любить.
Алкоголь ей не дадут. Она почти готова обиженно надуть губы от этого тона. Но лишь коротко кивает. Пускай. Пока ей не слишком нужно. Пока ещё не слишком больно. Алкоголь - это для взрослых. Для тех, кто умеет сам.
Она ведь не из тех. Ей нужно, чтобы сторожили ее сон. Чтобы тепло касалось замороженных пальцев. Чтобы о любви на незнакомом, но так подходящем его голосу языке. И пусть там вовсе не о любви, ее сердечку плевать.
Только одним вечером, наблюдая в саду закат, оперевшись на его плечо, она задумалась обо всем, что было.

- Джастин. У нас проблема.
Говорят, в первый месяц беременности не ощущаешь никаких симптомов. Если ты не Джэйн Салливан с расшатанной психикой.
Проснувшись однажды полуживой от вчерашнего веселья, она обнаруживает себя в кровати Джастина. В его объятиях. Абсолютно голой.
Они не говорили особо об этом происшествии. Было что-то или нет - какая в сущности разница. Но пообещали друг другу присматривать впредь.
Ироничная шутка.
Только спустя две недели её начинает регулярно тошнить. Нет, не от алкоголя и не от жизни. Кошмары становятся регулярными и очень цепкими. Как будто не лечилась вовсе. Не училась справляться. Как в глухие, топкие шестнадцать.
- Джастин, я беременна.
Спустя три недели ноутбук предупреждает о задержке. Спустя четыре она в слезах идёт в аптеку. Почему в слезах? Закончилось вино. А покупать приходится тупой никчемный тест.
- Кажется, от тебя.
Ещё неделю она гадает и пытается вспомнить, с кем просыпалась. Но просыпалась всегда одна. Кроме той ночи. Об этом говорит, убедить пытается.
- Ты же его оставишь?
Вопрос, который звучит больше как утверждение. Ударяет под дых. В смысле оставит. Ты с ума сошел? Но она не решается спорить. Обещает подумать.

Ты же его оставишь? Ребенка, Улисса, дом в Ирладии, комочек чувств? Кого оставить, Джастин?
Она вспоминает те дни, как будто они были в прошлой жизни. Ворошит листки памяти, но там только обугленные обрывки. Слишком много алкоголя, слишком сильно хотела умереть. Слишком часто отчаянно металась от прохожего к прохожему, пытаясь продать себя да подороже. С мольбами своими о вечной любви. В мире, где понять и продать некому, никто не хочет.
Джастин, когда же ты забыл ее остановить?
Смотри, Джэйн, это твой шанс узнать и спросить лично. Ответь хотя бы на приветствие!
Но она не в силах. Провожает только взглядом бледную тень друга. Послушно переключает своё внимание на Улисса. Как на автопилоте. Жмется к нему в испуге.
В дальней комнате стуки и шорохи. Она слышит их, как будто сидит прямо там. Наблюдает бессильно. Вздрагивает каждый раз, когда звук становится слишком громким. Прячется носом в колени. В его колени, сидящего рядом, гладящего волосы. Говорящего что-то. Но слов не разобрать. В голове только шум собираемых вещей. Шаги. Чемоданы.
- Я пойду к нему. Надо переубедить. Он же не думает уехать?
Улисс мягко удерживает её за плечи, кладет обратно голову себе на колени. Он прав, так будет только хуже. Больнее им обоим. Он умеет предугадывать чужое поведение, в отличии от нее. Он как-будто всегда знает, что будет дальше. Каждый следующий шаг. Просто ждет и наблюдает.
Смотри, Джэйн. Он успевает тебя остановить.

Говорят, материнский инстинкт появляется у всех. Сам собой. Так заложено природой.
Но не у неё. С каждым днём мысль о том, что у нее внутри что-то начинает развиваться, кажется всё более страшной и мерзкой.
Джастин забирает её к себе. Пытается ободрить. Хотя сам, кажется, напуган до чёртиков. Не даёт напиваться.
А она не знает, куда себя деть. Она не хочет всего этого. Она не вынесет. Мечтает о выкидыше. Или что проснётся однажды и поймёт, что всё это просто изрядно затянувшийся страшный сон. Ей не шестнадцать, чтобы романтизировать беременность, верить в судьбу и с лёгкостью принять мысль о семье. Чтобы бояться делать аборт - вдруг больше не сможет иметь детей, вдруг захочет.
Знает, что не захочет. Пока это червь, который сосёт её жизненные соки. Но потом он станет человеком. Которому она не пожелает ни такой жизни, ни таких генов.
Она пытается говорить об этом. Но её не слышат. Часами убеждают, что ребенка нужно оставить. Дать ему шанс. Дать ему жизнь. Она слышит лишь эгоистичный ответ, что это и его ребенок тоже. Плачет ночами. Не знает, к кому ещё пойти за советом. Или за разрешением.
Пока в очередной приступ паники не осознает, что пора принимать взрослые решения. Брать на себя ответственность.
Она возьмёт из кармана его кредитку, чтобы расплатиться за операцию.
А после не сможет признаться. Каждый день будет откладывать этот разговор. Снова и снова. Бросит лекарства. Начнет таять на глазах.
Пока он не узнает всё сам.
Очень по-взрослому.

Она спускается по лестнице почти бегом. Боится опоздать. Но замирает перед дверью. Что она ему скажет? Как посмотрит в глаза? Она, полная безмятежности последние дни? Нелепо счастливая в своих таящих защитных оковах? Почти свободная от вины и обязательств?
У ног собираются тени. Струятся и шепчут, глухо смеются. Обвивают щиколотки, заставляют шагать. Она выходит не сама. Её выводят, как шарнирную куклу. Держат за подбородок, не давая отвести бесцветных глаз, уже блестящих от слёз. Вместе с ней смотрят в спину тысячи острых, колючих зрачков.
Они рычат - проваливай, Джастин!
А она прячет руки в рукава и изо всех сил старается заткнуть этот крик.
Почему все не может быть просто. Почему ему так больно. Почему она опять упустила тот момент, когда стоило отдалиться, чтобы не.. Только ли дело в ребенке или..?
Он оборачивается, делает шаг навстречу. Бросает в лицо порыв ветра и последний вопрос.
Проваливай, Джастин. Ты всегда был просто ее подушкой для слез. Смотри ка, она нашла новую. Потрепанную, но все же лучше тебя. Проваливай уже.
Она сжимает руки в кулаки. Молит их заткнуться. Это не ее мысли. Она не хочет, чтобы он уезжал. Но не в силах заставить его остаться. Нет таких слов, что утешили бы его душу.
Да он же влюблен в тебя, дура. Чем ты его утешишь? Предложишь быть третьим лишним в твоих фантазиях?
Она не отвечает. Только качает головой. Боится, что слова окажутся не теми, чужими. Что стоит открыть рот, и говорить будут уже они. Калеченные тела из мрака, переломанные позвонки.
Она не уедет. Могла бы найти тысячу оправданий. Но кому они сейчас нужны.
Джастин, слышишь? Ей очень жаль, что ты уезжаешь. Но она справится. Правда. Не переживай за нее. А лучше скорее забудь.
Он уже не слышит. Хлопает дверь, тихонько ворчит мотор.
Она опускается на порог. Закуривает. Роняет голову на колени.
Машина удаляется, шуршит шинами. Как волны по гальке, от которых бежишь сломя голову. Пока не настанет оглушительная тишина. Ни ветра, ни шагов, ни тлеющего табака. Только шепот, распадающийся на сотни голосов. Это ты. Всё ты. Предательница. Глупая влюбленная девчонка. Зря ты осталась. Ты ничего не добьешься. Опираться на хромого - ошибка. Ты - ошибка. Ты..
Она вздрагивает и роняет сигарету, когда плеча касается рука. Поднимает сухие глаза. Она не плачет, нет, уже отгоревала по этой потере. Уже приняла всю вину на себя. Что-то оборвалось в их последнюю встречу, последнюю ссору. И теперь она, закрыв за железной дверью все свои чувства, ставит холодную сдержанную точку.
- Как думаешь, Улисс, он простит когда-нибудь.. нас Вот и ответ, дурная Джэйн. Ты разделила вину на двоих. Глупая. Думаешь, он добровольно взвалит на себя твою часть? Думаешь, кто ты для него? На что ты надеешься?
- Простит мне, что я выбрала тебя? - она закусывает губу, незаметно для себя самой начинает теребить веревку капюшона толстовки. Накручивать ее на палец в ожидании ответа.
Тебе же, на самом деле, не важно, простит он тебя или нет, да? Тебе куда важнее ответ Грендалла старшего. Его властный поцелуй и та единственная фраза, которую ты так жаждешь услышать. Наконец-то мы одни.

+1

34

Ветер не пронзал до костей, но только потому… что нечего было пронзать. В его Авалоне зима, колючие ветки деревьев взмывали в серое небо, как будто пытались уколоть его, порвать, чтоб из раны пролился, наконец, живительный дождь. Он снова воскресит мертвых фей, возродит травы и цветы, поможет вновь восстать из пепла этому солнечному миру.
Но...
Он мертв, мертв сейчас. Глаза цветов не видят, легкие не наполняет свежий воздух, мышцы едва откликаются на мозговую активность. Буквально несколько дней назад у него была подруга, была уверенность в том, что был ребенок, была уверенность не в болезни, но в излишней творческой сумасшедшинке, в конце концов, был какой-то теплый и сладкий призрак любви. А теперь пусто, ничего. Казалось, что если стукнешь по голове, то раздастся гул, как в колокольной пустоте, а если рубашку расстегнешь, то вместо груди будет дыра.
Где-то свистнул ветер, и прядь волос перечеркнула лицо.
У него очень хорошая, злая память, когда отступают средства одурманивающие разум. Вокруг исчезает зеленая рябь Ирландии, превращаясь в его лофт в нью-йоркской высотке, полный стекла и дерева. Он помнит, как часто они с Джен лежали в обнимку на постели или на диване, когда ей было особенно плохо. Он никогда не запрещал ей пить, сам ведь пил, какие тут запреты. Сам он едва ли помнил четко эти вечера, Джастин ведь пил как не в себя вот уже последние полгода как. Где правда, где ложь. Был у них секс или нет… Он ведь действительно поверил ей (ведь частенько кто-то из них был без одежды), он помнил этот тест на беременность после двух-трех недель, затянутых дымом от сигарет и утопленных в алкоголе. Он помнил ее надломленный голос, сообщивший о беременности.
Помнил внезапную, неизвестно откуда взявшуюся вспышку собственной радости. Ему, воспитанному в семье с католическими традициями, в голову не могло прийти, что ребенок может быть не желанным. Не хочешь детей – не спи ни с кем, а если уж залетел, то… что поделать. Поэтому он даже не рассматривал предложить Джэн аборт. Нет, нет, нет, ни за что, никогда. Это его кровь в том числе. Нет, он оставит ребенка. Он даже готов связать себя с Джэн узами брака, если потребуется. А для уз брака нужно чувство… Поэтому Джастин его старательно в себе создавал. За своей уверенностью и старательной работой над собой и своими чувствами он просто упустит. Упустит точку невозврата.
Упустит ее.
На этот раз кошмар был вывернут наизнанку. Не отец, а мать против… Джэн хорошо пряталась, однако… За чередой мелких ее ошибок при заметании следов именно он получит счет по кредитке, где увидит страшную цифру. Цену убийства.
Сегодня как будто из него высосана жизнь. Ребенок не его. У него не может быть детей. Девушка явно к нему не привязана… Хотя тут не просто привязанность. Джастин умел пронзать человеческие души точно так же, как его дядя, но он не хотел принимать страшную правду, что Джэн симпатизирует ему. Человеку вдвое старше, который годится ей в отцы. Даже он лучше него. Святой Улисс Грэндалл. А он… Пустышка с красивым голосом. Джастин Эрналия. Может, стоит сменить фамилию обратно?
Он уже знает, что она не поедет с ним. Она не возьмет его протянутую руку, не сядет с ним в машину. Она слишком много «не». Он абсолютно прав, хотя и попытается к ней воззвать в последний раз. Она не просто не поедет, она даже ни слова не сможет из себя выдавить. Настолько она все для себя решила. Просто не хочет ранить. Наивная. Нечему навредить уже больше. Нечего распылять по ветру.
Он опустит руку и отвернется.
Прощай, Джэн.
Джастин напишет тебе. Через месяц. Или два. А быть может через две недели. Кто знает. Даже он не знает. Он на данный момент пожалеет только о том, что решил ехать на машине с водителем, а не на собственном мотоцикле. Что же… Он сядет в машину и оставит за плечом этот чертов дом, холмы, дороги, сонные деревушки и Ирландию. Он улетит в Штаты, где найдет себе новое развлечение.
Прощай, Джэн.
У тебя не будет больше помехи.
Тишина. Шелест травы и веток деревьев из сада. Беззвучный бег облачков по небу.
Просто тишина.
В гостиной отзвучит последний шелест сгорающих в трубке угольков, стукнет в пол трость, пальцы распутают седую длинную прядь.
Улисс прекратит считать до десяти. Время вышло, он идет искать.
Он покажется в коридоре, выныривая из густой мерцающей огоньками изредка покачивающихся люстр темноты. Он найдет Джэн на крыльце, снова съежившуюся в эмбрион, курящую дешевую дурь (Улисс всегда считал сигареты ерундой). Видимо, ей очень нравится сидеть на ветру, полагая, что он вытеснит холодом весь яд из ее собственной головы. Что же. Главное, чтобы не простудилась. Он сожмет пальцами ее плечо, молчаливо, спокойно. Она переживает, а Улисс… Он не в первый раз наблюдает под любыми предлогами убегающего от своих проблем Джастина. Он уже знает, что беспокоиться не о чем.
Однако… она скажет очень страшные слова. «Выбрала тебя вместо него»... Одна часть Улисса захотела сразу одернуть руку и скрыться в сумраке дома, где застыло время и сама жизнь, где он сам себе хозяин, где он вечен, и ничто не может поколебать его мир и его душу. А вторая часть загорелась странной теплотой, той самой, что заставляет совершать безрассудные поступки молодых людей всех рас и религий. Поэтому Улисс руку не убрал, хотя и сильно напрягся, тщательно обдумывая и взвешивая в уме каждое слово.
- Он простит, он даже не обижается на самом деле. Ведь по большей части ты выбрала не меня… Это полная ерунда. Ты выбрала себя. Не знаю, как так получилась, что ты почти растворилась в нем и его жизни, но… Все наладится.
Он не скажет ей то, что она хочет услышать. Он устал для страстей, но не устал для разговоров и размышлений. В своем воображении он сел бы рядом с ней, обнял ласково за плечи, стал бы любоваться закатом, как в самых дурацких фильмах про случайную любовь с первого взгляда. Но нога напоминает, что вставать после таких посиделок придется примерно полчаса. Поэтому Улисс выпрямится, проведя пальцами по ее укрытой капюшоном макушке, станет постукивать концом трости в пол.
- Джастин займется тем, что любит больше всего. Ты посмотришь на него по телевизору пару-тройку раз, поймешь, что его песни тебе не близки. Он поет не о тебе, а о себе. Ты поймешь, что он никогда не был ранен. Не настолько сильно, как один раз после его чертова парня-пианиста. После этого его ничего не убьет. Обещаю.
Может быть, она разберется в себе и поймет, что ее чувства это одна огромная ошибка. Романтический флер, вызванный утесами, морем и малознакомым мужчиной развеется, оставит недоумение, страх и стыд, и что тогда? Нужно время. Улисс это трезво понимал. А еще больше он хотел измерить свои чувства к ней, которые до сих пор кажутся ему странными, иррациональными и нелогичными.
Но да. Теперь они одни. Нет щита-Джастина, способного вмешаться в самый нужный или не_нужный момент, чтоб разбить все к чертям. Может быть, оно к лучшему, а может и к худшему.
- Время ужина прошло, и близится час заката. Пойдем. Погуляем по полям, проветрим головы. Слишком много эмоций, шума и страстей. Этот дом столько не видел за последние… Лет пятнадцать точно.
Он тихо посмеялся и сошел вниз по ступенькам, предложив ей руку. Он не отпустит ее ладонь, но предложит взять за локоть, так ведь идти гораздо теплее для нее. Он поведет ее на один из высоких холмов, откуда открывается самый чарующий вид на округу, где-то далеко на западе, за линией океана солнце закатывалось за горизонт, растекаясь кровью вдоль темной линии, окрашивая небо всеми цветами багрянца. Чистое небо обещало завтра теплую погоду. Улисс глубоко дышал, улыбался. Этот подъем дался ему не очень просто.
- Тебе здесь нравится? Вон там…
Он начал рассказывать всякую отвлеченную ерунду о ближайших окрестностях, чтоб сгладить глупость собственного вопроса. Конечно, ей нравится. Но ей нравится не здесь… А с тобой, глупый, старый Улисс. Ей нравится с тобой, а ты сдал назад. Слишком осторожный, слишком умеренный, слишком рассудительный.
Да, ему сейчас было неловко, почти так же неловко, как много лет назад, когда он ухаживал за своей женой. Почти как подросток, ей-богу.  Он только украдкой бросал на нее взгляды, слишком задумчиво-печальные время от времени. Она ведь. Молода. И очень красива. А она.. Она словно стала свободнее дышать. Улыбалась…
Сзади крались сумерки, обнимали за плечи, путались в волосах туманом, тучами. Скоро пойдет дождь. В сочетании с туманом весьма опасная история, но ведь они с Джэн это уже проходили.
- Ты счастлива, Джэн?
Он не знает, зачем спрашивает, но какой-то части его души это казалось ужасно важным.
Первые дождевые капли запутаются в волосах.
Улисс всегда поразительно забывал про зонтик.

+1

35

Ты выбрала не меня. Ты выбрала себя.
Себя? Улисс, что за чушь ты несешь? Она никогда не выбирает себя! - шелетит смех ей в самое ухо. Щекочет шею. Смотри, Джэйн, он не так проницателен, как тебе казалось! Уже жалеешь? Уже вопишь бессильно "почему я не уехала?!". Да, я слышу. Ты кричишь.
Она жмурится и опускает голову. Хотела бы заткнуть уши, но знает, что это не поможет. Никогда не помогает. Надо держаться. Надо отвлечься. Только бы не кричать. Не просить их заткнуться. Она же больше не та сумасшедшая девочка.
Правда, Джэнифер? Серьезно? Уверена?
Джастин не будет петь о тебе. Улисс не будет печься о тебе. Никто не вспомнит. Тебя не существует.
Она встаёт, чтобы уйти прочь. Сбежать в свою комнату. В свой мрак. Грудь сжимают костлявые пальцы пустоты и ненужности. Что ж, значит время исчезнуть всерьез. Неважно, какой способ выбрать. Он придет сам. Надо только остаться одной. Уйти. Сбежать.
Но она видит перед собой протянутую руку. Видит в дымке такую же сизо-седую фигуру. Выдыхает, возвращается к реальности. Она не потеряна. Она не одна. Они все врут.
- Прости. Мне кажется, это я притащила сюда всю эту суматоху, - она берёт хозяина дома под руку, прижимается к теплому боку. Как будто всё по-настоящему. Только шлейф нелепой эгоцентричной вины за ней пригибает свежую траву. Волочится вверх по холму, мешает идти. Она до сих пор - сжатый комочек нервов. Ждет удара, резкого слова, оплеухи. Почему, Джэйн? Разве хоть раз за всё твое проживание здесь он сделал тебе хоть что-то плохое? Разве не окружал тебя только заботой и поддержкой?
Потому что всегда так происходит в жизни. Сначала никто не желает ей ничего плохого. А потом вырывает из души еще один кусок. Почему от нее вообще еще что-то осталось? И осталось ли?
Свежий соленый ветер постепенно разгоняет все ее сомнения и страхи. Улисс был прав - проветрить голову полезно. Джэйн расслабляется постепенно, шагает легче. В конце то концов, какая разница, пока есть в ком раствориться, есть кем заткнуть дыру. Время оставить только здесь и сейчас. Только тепло и поддержку рядом.
Покатый холм, отсюда видно всю округу. Насколько хватает взгляда. Солнце приглаживает волосы остатками тепла. Золотом растекается по траве и камням. Джэйн завороженно слушает голос, что снова витиеватой легендой обнимает её за плечи. Заглушает любые шепоты, любые сомнения. Это так похоже на глупую какую-то романтическую картинку. Как будто не с ней, так ведь не бывает. Чтобы голову на плечо и улыбаться робко, чтобы не спугнуть. Но не выходит робко. Завораживает вид, заставляет дышать полной грудью. И все вокруг затихает, будто нет больше ничего на свете. Только этот холм. Она. И он. В ореоле закатного солнца.
Счастлива ли она? Да, пожалуй. Почти. Но она не решится признаться. Только обовьет руками талию, заставит обнять. Как назойливый котенок, требующий ласки, подлазит под руку. Всё остается в прошлом. Джастин и его отъезд. Его ребенок. Ее аборт. Ее никчемная жизнь в Нью-Йорке. Она ведь здесь и сейчас. В этом мгновении. Ощущает чужое биение сердца как свое. Такое же трепетное и прерывистое. Что же там, за вашей внешней скованностью, сэр Грэндалл?
Солнце опускается всё ниже. Она прячется холодным носом в его грудь, мечтая сохранить этот миг. Спрятаться от кусающих за пятки сумерек. Хочет быть еще ближе. Затаив дыхание, стараясь не издать ни звука. А внутри трепещет что-то теплое и томительно сладкое. Тает, томится. Она  трудом сдерживает дрожь. Даже сквозь капюшон чувствует макушкой теплое дыхание. Или ей только кажется так?
В плечо ударяется капля, заставляя вздрогнуть. Она поднимает голову, и на нос падает еще одна. Потом на щеку, оживленную румянцем. Ей кажется, что вода сейчас же должна вскипеть и раствориться. Но она остается. Стекает вниз. Падает со скулы под воротник.
Джэйн выглядывает из-за плеча своего спутника, защитника, возлюбленного. Чтобы за пару мгновений успеть заметить приближающуюся стену дождя.  Ощутить совершенно детский восторг перед стихией.
Их накрывает дождь, и она заливается счастливым смехом. Подставляет холодным струям лицо, ловит их губами. Не отрезвляющий, но пьянящий подарок стихии.
Она срывается с места кедами по мокрой траве. В тяжелеющей от воды толстовке, которой, кажется, не замечает. Легкий светлый призрак ирландской весны. Раскинув руки, кружится, позволяя себе промокнуть до нитки. Смыть с себя всё горе прожитых последних дней.
- Разве это не чудесно, Улисс? - она кричит радостно, но вряд ли он слышит ее восторг. В шуме дождя растворяется весь окружающий мир. Тонет в брызгах. В вечернем скоропостижном сумраке.
Она не чувствует уже кончиков пальцев и носа. В кедах хлюпает вода, а юбка прилипает к коленям, когда она бросается ему на шею в своём нелепом порыве. Онемевшими губами ловит поцелуй с привкусом дождевой воды. Не может сдержать улыбки. Это правда происходит с ней. Здесь и сейчас. Эйфория, родившаяся изнутри, из самых темных уголков. Так бывает. Правда бывает.
Дождь заканчивается так же внезапно, как и начался. Оставляет их двоих, мокрых до нитки. Счастливую Джэнни и.. Она поднимает взгляд сквозь радужные разводы мокрых ресниц. Пытается угадать хоть что-то. Разглядеть хоть какой-то ответ.
А вокруг, вслед за дождем, поднимается густой, плотный туман. Кажется, уже почти совсем стемнело.

+1

36

Сказка? Конечно. Волшебство? Безусловно. Вот только что и как делать теперь. В этом был для Улисса определенный вопрос, так как Джастина, в качестве отвлекающего элемента, уже как понятия не было. Конечно, теперь придется отвечать на все самые главные и неудобные вопросы, а она их задаст. Она ведь осталась именно для этого. Чтоб посмотреть в его глаза и спросить все самое важное, что долбит ее в левый висок вот уже не один день и не одну ночь. Он ловит себя на мимолетной мысли, что не готов на него ответить, а даже если бы и был готов и знал ответ, то не стал бы на молодую шею набрасывать удавку своей стареющей личности. Она перегорит, он был уверен в этом, ее иллюзии развеются, она поймет, что ей не это нужно, нужен не он, ровно как и не нужен Джастин. А что-то другое. Хоть какая-то польза от возраста. А сейчас… Сейчас надо переждать. Дать ей свободы без надзирающего ока, без плетей стоящего над ней Джастина, что почти похоронил ее под своей гиперопекой. Грэндалл-старший не собирался вести себя так же. Он был намерен отойти, растворить свое тело в ирландском густом тумане, не мешать ей разговаривать с собой без тех жутковатых призраков, что по ночам глодают ее запястья. Хотя он и не был уверен в успехе предприятия.
А она… Что она? Она жмется к нему котенком маленьким, инфантильным, очаровательным в своей беспомощности. Хоть сейчас раскрой челюсти, схвати за загривок и неси в логово. Стеречь. Но это то, что сделал Джастин. Это неправильно. Все неправильно. Улисс даже не слышал сам, что говорит за своими мыслями, она обнимает себя его рукой. Он не сопротивляется. Почему бы и нет. Хотя один раз он невольно сожмет пальцы, уловив нежное тепло девичьего тела. А как сожмет, так и разожмет. Осторожный, расчетливый, холодный, ты омерзителен, Улисс.
Она не отвечает на его вопросы, только заставляет себя обнимать, держит крепко его пальцы своей холодной ладонью. Прячется носом на его груди, Он снова начал ощущать себя нервным молодым человеком, который когда-то много лет назад рвал неказистые букетики полевых цветов и вручал своей будущей любимой жене. Джэн немного ее напоминала своей какой-то острой полуэльфийской красотой. Вот только… Что только, Улисс? Что?
Ничего. Ни-че-го. Ничегошеньки.

Он слегка морщит нос, кривит губы в досаде, он слишком увлекся придумыванием отговорок для самого себя, диалогом со своей памятью и душой, чтоб совсем перестать следить за Джэн и отпустить контроль над мышцами своего тела. Он обнимет ее, когда она прильнет совсем близко, какая же она холодная, заморенная истериками, но такая чертовски горячая, что едва ли можно сдержать в груди крик невыносимой агонии. Она для него как железо для феи. Невыносимая боль, невыносимая сладость. Она ему нравится, конечно, нравится. Может быть, даже больше. Но… какая же это все глупость. Он не хочет ее обнимать дольше, чем оно положено приличием, но расцепить руки он не может, будто бы оковало запястья цепями, а ладони склеились друг с другом.
Сколько может длиться момент объятия желанного и не желанного, радости и наказания?
Вечность. Вечность, застывшая в лучах закатного солнца, когда на востоке уже сверкнула первая звезда. Они стоят, окруженные травами, звуками ветра, далеко рокочущей воды, стрекочущих насекомых, запахами цветов. Очень красивая картинка очень глупого романтичного фильма, если бы не дождь, подкрадывающийся за плечами Улисса.
Джэн сама прервет объятия, прожигающие кожу до костей, с восторгом поймает первые капли дождя губами, побежит куда-то, путаясь и увязая в высокой траве, оскальзываясь раз в три шага. Весенняя нимфа в дурацкой толстовке. Улисс останется стоять на месте, сожалея на два с половиной удара сердца, что не может так же. Он бы скинул обувь, чтоб пальцами ощутить землю, траву, ощутить пятками промораживающий холод весеннего дождя, тоже подставил бы лицо весенним струям дождя, смеялся бы, как дурак. Счастливый дурак. Но он этого не сделает. Стальной блеск волос отразится в полированной поверхности ручки трости. Одно напоминание другого. Старый. Калека. Приближающейся старости должно только снисходительно смотреть на радость молодых, стоять ровно, как неколебимая скала посреди вод морских, не сгибаясь, не теряя ни кусочка от своего тела в бушующем океане страстей житейских.
Он улыбнется именно так на ее восторженно-радостный крик. Конечно, дорогая, конечно. Это чудесно. Он сам подставит лицо дождю, забывая на секунду о тои, что мрак и скользкая трава это очень плохое уравнение. Нужно тоже радоваться моменту, а не погружаться в невероятные пучины сознания, расширяя своими же собственными руками бреши в своей душе.
Но тут огромная волна налетит на скалу, сделает трещину в броне, которая казалась непробиваемой, надежной, сильной. Трещина пронзит тело сверху донизу, осколками осыпется к ногам каменная кожа. Онемевшая от дождя и холода девушка бросится на его шею, он не будет этого ждать. Улисс пошатнется, упадет на землю, нелепо взмахнув рукой, отпустит трость, которая, мигнув серебром набалдашника, затеряется где-то в траве, неловко обнимает ее, машинально пытаясь уберечь от неприветливого столкновения с землей.
Взмыли во все стороны прозрачные брызги.
Из груди вырвался вздох.
В глазах лопнет лед десятилетий, на Джэн взглянут два изумруда, на секунду полных паники, трепета, ошарашенности, в которых на все те же секунды будет сверкать свет, делая лицо моложе, живее, человечнее. Джэн, сама того не зная воспользуется им, пленяя губы Улисса поцелуем. А он… Он не может ей не ответить сейчас. Не тогда, когда он ошарашен ее очередным напором, он закроет глаза, накроет ладонью ее затылок, перехватив инициативу в поцелуе, позволяя себе погрузиться в него с головой, как ныряльщик в холодную воду, что так спокойно охватит тело… и прожжет его до дна. Где-то внутри что-то кричит от агонии и отчаяния, истекая кровью резко ожившего сердца, от спазма резко натянувшихся жил и мышц.
Что ты сделала со мной? Что ты сделала…
А он целует ее, путаясь пальцами во влажных прядях ее волос, касаясь шеи, линии лица, сжимая второй рукой ее талию в клетке объятий, которые она так жаждет, так ждет… Казалось еще немного. Еще чуть-чуть, но…
Магия уйдет вместе с дождем. Как только последние капли прошумят своим падением где-то в траве, чужие губы куда-то ускользнут, забирая за собой последний вздох… Все закончится, в груди снова двинутся льды, спешно закрывая брешь, проделанную чужой напористой рукой. Улисс не захочет открывать глаз. Нет… Нет… Что же ты наделал… Что сделал…
Но глаза открыть придется, он увидит ее лицо напротив, увидит ее глаза, в которых застынет чертов вопрос, который Улисс уже знал. Кто я для тебя, Улисс? Кто, кто, кто… Скажи, скажи, скажи… А он не сможет ни слова выдавить из себя. Стена самообладания успешно сама себя лечит, давит горло, препятствуя любому звуку прорезать тишину природы.
На помощь приползет туман, заволочет собой землю, заткнет горло, ослепит, оглушит, спрячет Улисса от Джэн, оставив только глаза и руки. В глазах она увидит только до боли знакомое ей выражение полуспокойной улыбки, которое никак нельзя трактовать… Ни за… Ни против. Темнеет.
Что сказать ей? Ничего. Ничего не говори. Поймай ее руку, согрей пальцы ласковым поцелуем, который тоже вряд ли можно хоть как-то истолковать. Помоги ей подняться, обними за плечи, терпи ее близость до самого дома, пока ночная тьма не разлучит вас…
В этой ночной тьме она спокойно уснет, согретая, обманутая поцелуем, который он не хотел ей дарить, но который она украла. Улисс будет метаться в своем кабинете едва ли не всю чертову ночь, раздираемый на части. Разум против чувств. В последние несколько лет разум всегда выигрывал с разгромным счетом, так что происходит сейчас? Улисс чувствовал, что проиграл, проиграл своей еще живой душе, отчаянной, бестолковой, оказывается еще готовой на какое-то подобие подвига. Но нет… Нет-нет-нет. Какая это все глупость. Седина в бороду, бес в ребро!. Нужно очнуться. Ты ей не пара, она тебе не пара. Особенно ты ей… Она явно тобой увлечена, а ты… Хуже, чем просто негодяй. Ты идиот и негодяй в одном теле, Улисс Грэндалл!
Остынь. И заставь ее остыть. Уйди, не мозоль ей глаза, а лучше уедь на пару дней. Увидишь. Полегчает.
Он так и поступит, уставший после ночных бдений, он сначала не покажется весь день, ссылаясь на плохое самочувствие, а ближе к вечеру выйдет из комнаты, будет очень бледный, все равно усталый и отстраненный. Он, конечно, не уедет и не будет отталкивать Джэнни, но и близости такой повторной не допустит. Он будет с ней ласков, обходителен, точно так же, как и несколько дней назад. Он будет прятаться… Он будет мучиться в агонии своих собственных чувств. Один на один с собой. Прижиматься лбом к холодному стеклу, тяжко вздыхать, следить за Джэйн украдкой, замечать, что ему нравится прикасаться к ее руке и волосам, замечать, что ему нравится, когда она рядом с ним. Замечать, что она сама ему нравится все больше и больше. Замечать, что в сердце шевелится что-то теплое, нежное, сладкое, что никак не хочет умирать под давлением рассудка. Становилось от этого только больнее. Улисс вытерпит неделю, а потом станет только осторожнее, дистанцированнее, а агония в груди будет только расти, душить, рвать изнутри. В один прекрасный день Улисс даже к своему собственному удивлению психанет и прибегнет к способу, к которому не прибегал вот уже долгие годы.
С утра пораньше он возьмет свою самую громадную трость и уйдет на дальний край сада, сбивая тяжелой поступью не высохшую утреннюю росу. Ему сегодня было особенно больно. Тяжело находиться рядом с тем человеком, который тебе нравится больше дозволенного, но которому сам себе не разрешаешь ничего важного сказать.
Неужели ты влюбился, Улисс? Очень похоже на то. Ты идиот, раз позволил себе впасть в пучину чувств.
На краю сада тихо, ни души, даже птиц не слышно. Сюда даже люди не приходят. Зато висит прекрасное чучело, на котором годами срывался гнев и оттачивалась меткость.
Грустно разочаровывать самого себя, да? Грустно ненавидеть самого себя? Ты не пара ей, ты стар. А что если все серьезно? Что если она захочет провести с тобой годы? Тебе будет семьдесят, а ей? Едва ли сорок. Ужас. Кошмар. Девочке жить и жить, а ей в волосах репейником запутался ты. Старый гриб.
Улисс остановился, оперся плечом на дерево и развинтил трость. Любимую трость. Трость с секретом. С огромным револьвером «Магнум». Отличный калибр, убойная сила.
Слишком больно. Больно влюбиться и понимать, что все тщетно. Но способность это пережить никуда не делась. Хотя… все равно больно.
Последние слова он уже шипит сквозь зубы, проверяет барабан оружия, поднимает руку.
- Гребаный влюбленный кретин, она не для тебя!
Грохот выстрела, потом второго, а за ним и третьего пронесся над деревьями, пугая птиц.
[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]зловещий дядя и колдун[/status][icon]http://sg.uploads.ru/UdKjw.jpg[/icon]

+1

37

Упущенная минута, что длилась как-будто вечность. Объятия и капли дождевой воды. Она, счастливая и импульсивная, выжала из них всё, что могла. Но всё равно это время казалось упущенным. Прошедшим. Навсегда.
Она редко думает заранее о последствиях своих действий. Повинуется порыву, а потом ищет в чужих глаза ответы. А можно ли было? А стоило ли?
Напротив только опущенные веки. Только с грохотом затворяющиеся двери. Ледяной пронизывающий мокрую одежду ветер. И льдины с треском сталкиваются, горбятся, щетинятся. По пальцам вьется от земли прозрачный холод, изрешеченный сизыми венами. Забирается под кожу, сливается с кожей. Ей тоже теперь пускают по венам холодных туманов. Проклятой тишины. Невыносимой тоски. На что-то похоже это чувство, она не может понять. Отверженность? Нет, он не отстранял ее. Он был невозможно близкий. Такой настоящий, что комом в горле.
Но снова ни слова до самого дома. Она затаилась и ждет. Он не желает объясняться.
Горячий душ, травяной чай. Сухая одежда. Серая тень, сторожащая ее сон.
Спокойная улыбка, всё как всегда. Сдержанное тепло изумрудных глаз. Кажется, это прозрачное, ледяное, туманное, вытравлено из ее души. Захочешь - не вернешь.
Как бы не так.
Она чувствует это уже ночью. Сквозь закрытые ставни. Сквозь трепещущие веки. Сквозь тихое дыхание и приоткрытые губы. Незримые струи невидимых сосудов. Пульсирующих. Дрожащих. Неслышно шуршащих.
Сегодня тебя некому спасти, Джэнни. Сегодня туман поймает тебя в свои объятия.
Она рвано вдыхает, заполняет все легкие этим жидким азотом. Он превращает тело в лед. Душу в тончайший хрусталь.
Она - просто забытая на лавке фарфоровая кукла. Ее нитку вырвали с корнем. Больше она ничего не скажет. Замшели веки, больше не опустятся ресницы. Спутанные волосы клочьями свисают вниз. Ее звери раздирают тряпичное тело. Пытаются найти хоть каплю крови. Но она больше не живая. Она продала свою душу и сердце ирландскому чародею. За несколько коротких минут жизни и счастья.
Она открывает глаза на рассвете. Примерно, когда Улисс прервет свое тяжелое ночное бдение. Она сменит его в этом карауле, сама того не ведая. Всё таком же туманном. Сыром и холодном. Или это от нее веет морозом?
Джэн кутается в плед и подходит к окну. Хотела бы улыбнуться от воспоминаний. Но все они опутаны сосудистой паутиной. Пропитаны пульсирующими капилярами.
Она снова слышит их шаги. Цокот когтей по тонкому льду. По спине пробегает страх.
Этот страх станет её спутником на ближайшие дни. Он рассмеётся, когда горничная вздохнет: "Ему нездоровится сегодня". Он подступит комом к горлу, когда предложат ей теплого чаю, чтобы вернуть румянец. Не даст сделать ни одного глотка.
Глупая Джэйн. Тебе стоило уехать. Ты всегда всё портишь. Слышишь?
Нет. Она пока не слышит. Уходит одна к океану. В пальто и шарфе. Холод больше не покидает ее.
Вечером ей станет теплее. Она просияет. Возьмет ледяными пальцами его за руку. Внимательно заглянет в утомленные глаза. Спросит о самочувствии.
Исчезает туман, пропадают скрипы и шорохи. Становится легче дышать. Она ведь готова сейчас сделать для тебя всё, Улисс. Ты только попроси. Только намекни. Видишь эти загоревшиеся цветом весеннего неба глаза? Нет, это не льды, это цвет нового рассвета. Цвет безграничной преданности. Страх сделать что-то не так и расстроить.
Но он не просит. Не оставляет ни намёка. Как будто всё как прежде, только всё теснее становится бронхам среди ледяных наростов. Стоит им только начать таять, пустить первые слезы, как тут же сковывают их туманные нити. Она пытается, конечно, не подавать виду. Улыбаться. Всё так же беззаботно читать в саду, опустив ему голову на плечо. Но из нее никудышный актер. Она знает. Она летит уже обратно вниз. Сквозь стебли и ветви. Спиной пробивает лед своего личного ада.
Утопая в снегу, за ней бегут волки.
Она царапает плечи и оставляет за собой алый след.
Они уже вышли искать.

Джэйн просыпается на мокрой от слез подушке. Долго и пристально смотрит на себя в зеркало. Пытается отыскать за серой радужкой остатки жизни. Пытается понять, где всё свернуло не туда. Кто забрал её радость.
Джастин? Увез с собой на большую землю?
Лицо расчерчивает мягкая улыбка. Нет, Джастин так не поступит. Ты же знаешь, родная.
На лице вскрывается нарывом оскал. Это ты, Джэнни. Всё только ты. Не ищи виноватых, милая девочка.
Она тяжело сглатывает. Умывается такой же ледяной водой, как и весь её мир. Находит ножницы и, стиснув зубы, обрезает себе волосы. Они высыхают и ложатся спутанными волнами над плечами. Так лучше. Так легче. Так длиннее и тоньше шея. Можно подставлять ее ветру. Танцевать с ним на цыпочках по сочным косам травы. Раскинув ладони.
Она делает несколько легких шагов по комнате в объятиях холода распахнутых ставен. В любимом подаренном свитере. Выпускает из рукавов тонкие пальцы, чтобы поймать очередную книгу с забытыми легендами. В них легче спрятаться, забыть себя. В кружевной тени сада, забравшись с ногами на скамейку у того самого пруда. Щуриться, когда солнце бликами ослепляет со страниц. Впитывать тепло лучей, притягивая их темной одеждой. Медленно затягиваться сигаретой. Снова, кажется, едва заметно таять.
Взметнулись вверх птицы.
Она вскакивает от выстрела, как ошпаренная. Это выстрел, нет никаких сомнений. Тело бьет крупной дрожью. Останавливается время. Она видит пульсирующую и красную, что по инерции толкается наружу. Липкую, окрашивающую седые волосы.
Что, Джэйн Салливан, теперь ты довольна?
Окурок обжигает пальцы. Она роняет его, чертыхается. Запускает шестеренки времени. Слышит еще выстрел. За ним третий. Четвертый.
Туман с силой сжимает сердце. Как из губки, выжимает желчь. Она злится.
Бросает книгу и порывисто идет на звук. Выстрелы стихают. Но не надолго. Они помогают ей. Ведут сквозь ветви. Не помня дороги.
Четвертый выстрел встречает ее на пороге. Она видит стальной отблеск. Видит у чучела свое лицо.
Пятый выстрел разбивает ее на несколько осколков. Один касанием. Одним оглушающим грохотом. Отдача коротким поцелуем в лоб пускает трещину.
Она срывается с места. Бросается вперед. Нелепый призрак с перекошенным лицом. Звенит осыпающимся льдом. Полыхает желанием поймать чертову пулю. Избавить себя от мира. Мир от себя. В голове только пульс. Острая боль, разрывающая на куски. Настоящая. Самая живая. Не от ядовитых когтей. Не от гниющих клыков.
Маленький комок того, что не сбылось. Между холодным дулом и многострадальным чучелом.
- Стреляй! Ну же! - туман рвется наружу короткими толчками. - Ты же хочешь, чтобы меня не было здесь. Не существовало. Давай!
Ей незачем жить, если она причина отчаяния. Ей незачем существовать, если она несет одну лишь боль.
Рай закрыт на учет. Ей место только под толщей льда. Расплываться алым пятном навылет ровно в сердце.
- Стреляй! Просто нажми на курок. Ну же. - крик становится молитвой бьющейся в агонии души. Теряется под сводами зеленого храма весны. Трещит по швам. - Пожалуйста. Просто убей меня. Станет легче.

Отредактировано Jannie Sallivan (17.05.2020 01:42:01)

+1

38

Распуганные птицы вытягивают метры расшатанного самообладания и поврежденных нервных клеток из-под кожи, унося куда-то ввысь, в небо, в космос, неважно. С каждым новым выстрелом сжатие челюстей слабело, а разгоряченная эмоциональными припадками голова остывала. Он уже забыть успел за годы (хотя в общем и целом это со стороны было похоже на века) своей безмятежной, почти безмолвной жизни какая дикая отдача у «Магнума 44». Первый выстрел сильно ударил в плечо, заставил поморщиться. Поутру будет болеть сустав, руку поднять будет весьма проблематичным предприятием. Второй выстрел принес дискомфорта поменьше, так как умный Грэндалл-старший пересмотрел технику эмоциональной пальбы во все стороны во что-то более точное, гармоничное и спокойное. Но факт остается фактом, плечу, все-таки, на завтрашнее утро придет конец.
Без того тихий уголок сада покинуло все живое, которое соображало, что выстрелы не очень располагают к близкому нахождению с издающим звуки объектом. Очень занятно. Сначала было тихо. А теперь совсем ТИХО. Как будто на кладбище находишься. Зато, всплески улетели вместе с пулями в мишень, можно было, хоть на какой-то момент, насладиться звенящей тишиной в собственном сознании. Он не знал, что Джэйн уже несколько часов (дней) размышляет на тему, где все свернуло не так. Но будет думать в унисон ей, где он сам лично свернул не туда.
Обычно его никоим образом не интересовали случайные люди, переступающие порог его дома по приглашению. Пригласи меня, и я войду, прекрасная романтика средневековых сказок, не так ли. Человеческие лица, судьбы, голоса, ароматы парфюма сменяли друг друга, как картинки в калейдоскопе, как кадры на кинопленке, и не оставляли никакого мало-мальски важного следа. Улисс даже их лиц не запоминал, а для всех гостей так и оставался «чудовищем с изумрудными глазами». Наверное, ему даже в какой-то степени нравилось, что каким-то манером образ хозяина ирландского дома, увитого плющом до самой крыши, воспринимался как нечто мистическое и пугающее. Даже Дитрих Вольф, экс-агент Джастина, которого Улисс всегда считал за святую простоту (во многом из-за его чудовищной, граничащей с наивностью, прямолинейности и незамутненности), даже он чувствовал себя неуютно. Хотя, казалось бы, Улисс никогда не давал поводов. Забавно. Зато такое соблюдение дистанций не волновало ровную гладь черного озера душевного спокойствия далеко уже не первой молодости человека. Здесь твой мир, а тут - мой, не ходи за мной. Он всегда считал, что свои страсти он уже давно окончил, летописи написаны, баллады сложены, к чему еще чего-то хотеть… Дом, образ жизни, периодические хобби, спокойное размышление о былых временах, такие же периодические визиты семьи - все его полностью устраивало. Он чувствовал себя превосходно, стоя в гордом одиночестве на краю утеса, вдыхая оздоравливающий соленый воздух с моря, пока Джастин со своими знакомыми/друзьями/собутыльниками/любовниками устраивал ад в поместье. Улисс никогда ему не мешал. Сам все испытает и перебесится, так считал Грэндалл-старший, и никого не помнил.
А потом Джастин притащил вымокшего, голодного, заморенного «котенка в картонной коробке». Ну или «птичку с переломанными крыльями», что пугливо глазеет из-за угла и не дает прикоснуться. Тут, как говорится, по вкусу. И вот уже отсюда, незаметно что-то пошло «не так». Улисс, до этого не обращавший внимания ни на что, вдруг не дал одному только Джастину рулить ситуацией. Он вмешался. Именно здесь все и пошло не так. Может быть, дело в том, что она чем-то напоминала ему его жену, чье имя уже давно истерто годами, а образ лица растворился в изумрудной зелени Ирландии. Но вряд ли. Скорее дело в ней самой. В интересе с ее стороны. Она как-то смогла заинтересовать, привлечь внимание, заставить мужское эго желать помочь несчастной жертве полуденного мира.
Черт возьми. Улисс вздохнул, направляя оружие снова в мишень. Это ты сам во всем виноват. Может быть, не стоило вмешиваться в бесконечные попытки Джастина скорчить из себя героя, который то и дело сражается с мельницами, драконами, супостатами и прочим, что найдет по вкусу своего сознания, не выбравшегося по сей день из пустой романтики и юношеского максимализма. А почему Улисс вмешался? Потому что племянник вел себя по-идиотски, пытаясь удушить бедную девушку гиперопекой. Такого права ему, разумеется, никто не давал. Даже аборт, сделанный с помощью его кредитки, от которой только дурак пароль не узнает.
Третий выстрел продернул отдачей до самой шеи, заставив поморщиться.
Стареешь Улисс. Стареешь. Уже оружие в руке не держится. В какие твои годы фантазии о юной девушке. Вытащить нужно беса из ребра.
Вмешательство Улисса повлекло интерес девушки, а интерес девушки вызвал встречный. Вот и все. Сложилось два и два в очаровательную четверку, но кто ж знал, что праздный интерес перерастет в увлечение юной особы, которое до смерти напугает, казалось бы, непоколебимого хозяина дома. А чего он испугался? Нездоровости такой парадигмы отношений, своих чувств, сопутствующей всем подобным событиям боли? Может быть… всего подряд.
Но тропинка протоптана, свернуть с нее трудно. Улисс был уверен в своей убежденности того, что стоит чуть сбавить темп  и дистанцироваться, как она сама поймет всю дичь подобного увлечения, успокоится и остынет.
Кто ж знал, что звучит это просто во всех сферах наивно. Он сам в нее влюблен, почти как мальчишка, странно, пугливо, хотя будет до победного конца это отрицать, похоронит в стенах дома и между страницами книг свое чувство и будет учиться заново с этим жить. Влюблен в эту странную девушку (которую ничем кроме «девочки» назвать не мог) странным трепетным чувством, которое давит, душит и бесит.
Душа снова всколыхнулась приступом гневом, направленной не пойми на кого и не пойми куда, поэтому четвертый и пятый выстрел вылетят почти без паузы, друг за другом. Боль в плече отрезвила, заставила тяжело вздохнуть, опуская руку с дымящимся оружием.
Она пришла.
Он не увидел ее.
Хорошо, что рука уже шла вниз, когда она бросилась белой тенью между ним и мишенью, обуянная яростью своих страстей, и он не смог выстрелить в нее из-за банальной осечки. Ее лицо - идеальное зеркало его развороченной души. Отражение его подавленных чувств и переживаний, где он вел войну насмерть, забивая все живое камнем. Настолько страшное, почти омерзительное, что Улисс невольно было хотел сделать шаг назад. Но нет. Он смотрит на нее чуть искоса, спокойно, не мигая, поддерживая запястье руки, сжимающей «Магнум», пока она швыряет булыжники совершенно никчемных, болезненных слов ему в лицо, возводит на себя крест великого зла в смеси с христианским мучеником.
Вот, что ты с ней сделал, колдун с острова Скай. Вот что ты сделал, древний ши из подземных глубин. Слушай, слушай, как ей больно, как она любит тебя, а ты не берешь ее. Ее крик уже не крик – мольба и агония. Попытка привлечь, поговорить без всяких тайн и пряток.
А что Улисс. Улисс начинал злиться сам. Он ненавидел всю мишуру излишнего мелодраматизма, эти все «молю, убей меня, убей меня, это я во всем виновата» и сопутствующую этому жертвенность в разнообразных формах.
Это он хочет, чтоб ее не существовало? Это он хочет, чтоб ее не было? Просто стреляй? Просто убей? Просто-просто-просто.
Лицо Улисса обратилось в камень, крайняя степень ярости, когда за пленкой роговицы не видно ни-че-го. Он сухо проверит барабан револьвера, забыв благополучно сколько выстрелов совершил. Защелкнет обратно. Последнее «станет легче» разрезало веревочку последнего предохранителя. Он вскинет руку, направив дуло револьвера прямо на нее.
Грохнет последний выстрел.
В последний раз лицо исказит гримаса боли, даже краткий крик сорвется с губ.
Она стоит напротив него без единой царапины, а у мишени отбита голова.
Улисс никогда не промахивался.
Пуля прошла прямо над плечом Джэйн.
Тишина шокированная, наполненная чувствами и звенящая от напряжения длилась не долго. Улисс продолжал злиться.
- А ты оказывается такая же бываешь глупая, как мой племянник-периодический-идиот, хрен знает что о себе возомнивший. Любители приписывать эмоции и чувства, которых у людей нет и быть не может. Какие же вы… - глухо защелкнул механизм трости. – дети.
Редко Улисс выражал свои мысли без четкой речевой структуры и витиевато красивых оборотов. Но он злился, когда злишься и болит, то все можно.
- Давай на пять минут поищем логику в твоих словах. Кто хочет, чтоб тебя не было? Я. Ты так почему-то решила. Если бы я этого хотел, давай головой подумаем, тоооо… тебя бы здесь уже давно не было.
Улисс голосом мог разрезать камни. Настолько это было холодно, железно и безэмоционально.
- Я бы отправил тебя легкой посылкой туда, откуда ты прилетела и забыл бы тебя в тот же день, как ты пересекла бы аэропорт. Так что… Это все слова без оснований. Теперь ко второму пункту повестки дня. Ты предложила мне себя убить. Но это все довольно не интересно и не стоит внимания, так что давай не будет разбираться в том, что, во-первых, я католик, а во-вторых, попрал бы законы гостеприимства, а перейдем сразу к третьему.
Три метра расстояния, как бездонная пропасть, где клубится тьма. А в груди Улисса разверзлась вторая, адская огненная, из которой течет расплавленная лава чувств, нервов и невыразимой горечи. Он усмехается едко, колко, болезненно, оплетает пальцами трость.
- Кому станет легче? Тебе? Может быть. Мне? Не думаю. Когда мне предлагают убить человека, который мне искренне нравится… Подумай дальше сама.
Он устало вздыхает, плечо саднит, брови хмурятся, отражая не отпускающий душу гнев.
- Джэйн... Джэнни, не могу так. Я старше тебя на более чем на двадцать лет. Я гожусь тебе в отцы, пойми! – голос на один момент сорвался в крик. - Я знаю, что ты чувствуешь, ты увлечена (извини, я н слепой и не глупый), тебе больно… Но! Что бы ни было в моей душе, это неправильно. Я не могу себе этого позволить. Это будет ошибкой. Ты молода, у тебя все впереди. Моя дорога уводит меня к закату. Мне положено сострадание и снисходительность, как где-то когда-то писал Лопе де Вега. Ты поймешь, что эти чувства – заблуждение. Я уверен. Когда-нибудь.
Гнев ушел. Осталась плохо прикрытая боль.
И вернувшаяся гробовая тишина, в которой было слышно только нервное царапание ногтей по набалдашнику трости.
Нужно уходить, сейчас же. Немедленно.
Не дожидаясь второго акта трагедии.

[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]зловещий дядя и колдун[/status][icon]http://sg.uploads.ru/UdKjw.jpg[/icon]

+1

39

Она оборачивается на звук, вслед пролетевшей пуле. Не в живот, не в сердце. Точно в голову. Опускается медленно на землю. Спиной к говорящему. Ссутулив плечи. По нервам от сердца до пальцев бежит обжигающий электрический ток. Заставляет дрожать и одергивать руки.
Христианская мученица. Жертва. Поправьте ей нимб - он навыворот.
Хлещите плетьми слов. Вся её жизнь - путеводитель по лимбу.
Отправил бы посылкой. Как будто она вещь. А он великодушно разрешил остаться.
Вся жизнь впереди.. А что там за жизнь, Улисс, ты знаешь? Пустые бутылки вина, заслушанные пластинки. Случайные связи. И вечное удушье четырех стен. Скрюченные пальцы, цепляющие спутанные волосы. Ей не нужна эта жизнь. Эти отражения в чужих взглядах. Она не выносит этого одиночества. Ещё сильнее не выносит видеть себя такой. Но снова и снова бросается в случайную близость, чтобы стать хоть кем-то. Хоть с кем-то.
Она знает, как он умеет уничтожить одним только словом. Она сама хотела этих слов. Что ж. Получила.
- Да мне плевать, сколько тебе лет. Но ты бы отлично сгодился мне в отцы, решая всё за меня. - голос зажатый, но режет тишину, как растаявшее масло. Ей нечего больше ответить. У неё нет сил на все эти споры и слова. Она никогда не была сильна на разговоры. Только на выходки. Тошнотворно безрассудные. Только на чувства, по которым идёт на ощупь.
И снова срывается вникуда.
Он уйдёт. Она останется. На холодной весенней земле один на один со своей в очередной раз несостоявшейся смертью. Ее окружает родная стая. Согревает гнилостным дыханием. Слизывает с щек слезы. Целует предплечья и шрамы. Милая Джэйн. Тебе же так хочется унять эту боль. Ты знаешь, что делать.
Она встаёт как в тумане. Шагает вперёд на шепот. Ведёт за собой весь клубящийся мрак чужой ярости. Заморозит в душе отчаянный крик.
Не к кому пойти. Некому отдать свою дырявую навылет душонку. Пальцами по веткам, нежными весенними листьями по скулам.
Она впивается ногтями в ладони, сама не замечая того. Бредет к самым дальним утесам, чтобы уже не вернуться. Джинсы, впитавшие сырость свежей травы, покрываются инеем. Пускают узоры по тонкой коже сеткой иссиня черных сосудов. Становится всё труднее идти.
Она падает на землю. Подставляет лицо небу. Заходится криком и судорожными рыданиями. Не может даже свернуться в комок. Да и не надо. Не от кого защищаться. Некому защищаться.
Она прорастает травой. Ровняется с землёй. Протекает насквозь, чтобы стать просто каплей в океане. Холодной и солёной, что взметнется однажды к его ногам. Через много лет и зим. Она не оставляет даже костей. Их растащат слишком быстро по всем сторонам земли. Чтобы не думала даже воскреснуть. Вдохнуть снова жизнь. Их спрячут в самых темных пещерах. На дне самых глубоких ущелий. Только эхом пробежит по скалам глухой стук.
Из-за облака выглянет солнце. Ослепит и прожжет. Заставит встать и идти. Оторвать себя с корнем. Выдрать наживую. Ползти из последних сил к скалам, сдирая локти и колени. А где не сможет уже шевелится, там доволокут за шкирку. Распустят петлю за петлей подаренного свитера. Столкнут вниз бесполезное тело. Кожаную оболочку.
Лети, милая Джэнни. Теперь ты свободна.
Она пускает по ветру лёгкий платок, пропитанный слезами и шоколадными духами с корицей. Им она зажимала старые раны. Его она подарит безутешному моряку, которого не дождалась.
Она сидит здесь до самого заката. Не знает дороги обратно. Слушает голоса и всё старается найти среди них свой собственный. Единственно верный. Несуществующий.
Ей цепляются в шею и пьют её силы океанские ветра. Ей кричат в истерике чайки. Ей нашёптывают истину туманы. На самом дне пересохшего колодца желаний.
Она ищет путь обратно, не замечая тумана. Шатается от случайно выступающих перед лицом деревьев. Её ведут за собой облысевшие сгорбленные спины. Торчащие острые хребты. Сверкающие глаза. Жалкая и злая пародия на светлячков.
Она возвращается заполночь неслышным призраком. Берет со скамейки оставленную книгу и прижимает к груди. В голове до сих пор звенит тишина после последнего выстрела. Под рёбрами до сих пор ледяными пальцами выдирают ошмётки промороженных лёгких.
Её и самой больше нет. Когда никто не смотрит, пока никто не видит. Обеспокоенный взгляд прислуги - и вот она уже жертва болезни, нуждающаяся в поддержке. Мрачный взгляд наполненной воспоминаниями комнаты - и вот она уже просто призрак, собственная выдумка.
Книгу на полку. Одежду на пол. Тело в постель. Подушку на голову, чтобы не слышать этого смеха. Этого ядовитого голоса, обвиняющего её в эгоизме и скупости. В робости и безвольности.
Не спасает глухая темнота. Этот смех забирается под кожу, распускается там алыми розами. О как она их ненавидит! Заставляет встать и снова одеться. Лёгкое платье, как в первый раз, когда она пришла к нему. В крови и слезах. С мольбами позволить остаться.

Она отворяет дверь без стука. Заходит неслышно. Для кого угодно, но не для него. Чувствует на себе напряжённый вопросительный взгляд. Стоит молча и смотрит в пустоту за окном. Невыносимо тошно. И искусаны губы.
Что-то внутри, задавленное шипами, кричит, что нужно уйти. Что так нельзя поступать. Ни с ним. Ни с собой. Но в полумраке комнаты, освещаемой только лампой над книгой, у него нет больше власти. Последним горловым всхлипом захлёбывается оно в собственном здравомыслии.
Она молчит с минуту. Дожидается окончательной смерти каждого клочка сомнений. Всё так же не смотрит ни в глаза, ни в лицо. Куда-то поверх изумрудного света. Куда-то в даль, в песни океана.
- Ты не годишься мне в отцы. Ты ведь меня любишь, - её голос тихий, но удивительно звонкий. Она давно перешагнула порог, дозволенный простым гостеприимством. Она слишком пустая, чтобы быть правдой.
С плеч падает шелком вниз белая ткань. Оставляет только беззащитную наготу израненной души. Бледного остывшего тела.
- Выгони меня, и я завтра же уеду. Лёгкой посылкой туда, откуда прилетела.
Жадные тени толпятся за дверью и ждут. Ждут его слова, чтобы наброситься на оставленную без защиты под порогом душонку. Холодный оскал. Руки крючковатые плети. А она помнит каждое слово. Ему не станет легче ни от её присутствия, ни от её отсутствия. Ни от жизни, ни от смерти.
Ты подарил ей жизнь здесь, Улисс. Тебе и отнимать. Не отвертишься метким выстрелом мимо.
- Или прими и позволь остаться.
В глазах уже собираются слёзы лихорадочным блеском. Жалкая в своей решительной последней попытке. Последней красивой жертве. Опускает взгляд на острые скулы и растворяется в бесконечной зелени.
Под потолком шелестнул и затих горький и злой смешок.
Шах и мат, Улисс.
Не сбежишь от ответственности.
Она вся в твоей власти.

Отредактировано Jannie Sallivan (26.05.2020 11:17:10)

+1

40

Да, Да. Она чертовски права. Он был бы ей отличным отцом, и действительно решал бы все за нее. Таким же прекрасным отцом, каким был для Джастина. Всевластный, невозмутимый, непоколебимый. Он сделал бы ей карьеру, удачно выдал бы замуж за кретина, который бы души не чаял в ней и растворялся бы в ее странной красоте, любя ее без остатка и оглядки на других девушек. Да. Он был бы отличным отцом, решая до самой смерти все ее неприятности, закрывая от пуль разящих внешнего мира. Да, тысячу раз да.
Но он не будет вступать в пустые дискуссии (во всяком случае, он их считал таковыми), он повернется к ней спиной, решая все за двоих, и уйдет, оставляя ее за плечом, наедине со своими мыслями. Что бы она ни говорила, между ними пропасть длиной в целую жизнь. В глазах Улисса они вместе выглядели странно, почти карикатурно, противоестественно. Он должен был пожертвовать своей к ней привязанностью ради нее самой. Нет ничего ужаснее, чем заковать себя в отношения с человеком, которому назначено прожить не так уж и много. Это так же ужасно, как осмысленно связать себя узами брака с раковым больным, которому жить осталось один только медовый месяц. Улисс привык мыслить на годы вперед, он уже воображал себя стариком в 75 лет, а рядом она, расцветшая, красивая, губящая себя рядом с тем, кто не может самостоятельно встать.
Ночной кошмар.
Оставшись один, он отпустит свою душу, позволит распахнуть все шесть своих крыльев сида, раздирающих кожу спины на лоскутки, они будут звенеть яростью и болью. Крик чайки кружит над океаном, вытягивая нить за нитью душу несчастной Джейн. А его крик здесь, крик подгорного короля, потерявшего возлюбленную женщину, он готов вынуть свое сердце из груди и спрятать в коробку на веки вечные. Руки схватят сами первую попавшуюся вазу, швырнут в стену. Звон осколков не отрезвит. Тревога рябью пробежится по стенам особняка, он застонет от накала страстей. Согнется под гнетом прожитых лет. А предметы продолжат падать на пол и биться... биться... биться...
Стон.
Пальцы рвут отсыревшую от утренней росы и тумана рубашку, стаскивают, швыряют в угол.
Она бесит его. Бесит своей непонятной притягательностью, своей беззащитной слабостью, которая ежедневно умоляет позаботиться о ней, не бросать ее, любить ее. И он готов ей все это дать без оглядки, если бы не мешал здравый смысл. Здравый смысл давно оковал душу железными обручами и сжал сердце, чтоб оно не сподвигало творить идиотские решения. А ведь он готов их сделать. Прямо сейчас перед собой он видит лицо заплаканной Джейн, которое разрывало сердце на части. Она его бесит. Он ее любит...
Стон.
Он бессильно опустится в кресло и затихнет, закрыв глаза, слушая ворчание потревоженного дома, его скрип, его кряхтенье от незаживающих ран. Стараясь в этом почти полном отсутствии звуков нащупать линию своего самообладания, вернуть свое утраченное равновесие и вновь стать единым целым.
Сильным и неуязвимым.
Он не будет ее искать, зная, что на чужой земле никто не склонен вершить суицид во имя ран своего сердца. Он знает, что она вернется, молодая душа подобна беспокойному небу в горах, тучи и солнце меняют друг друга как в калейдоскопе. Не знаешь, что может случиться в следующие несколько минут.
Так по капле, минута за минутой прошли часы до самого заката, Улисс слушал ночные звуки, когда он услышал, что она вернулась в дом, успокоился, допил свою чашку горького чая, где с мятой вышел чересчур сильный перебор. Хоть и время за полночь, он решил еще немного пободрстовать в своем любимом кресле, покурить, почитать книгу, может быть, испить еще одну чашку чая, кто знает, что могло пойти не так в этот вечер… Кто знал, что он еще не окончен.
Она снова придет к нему, слишком резко воскрешая в памяти ту самую первую ночь, когда_что-то_пошло_не_так. Тогда она умоляла остаться, вся объятая страхом, рассеивающая металлический запах крови вокруг себя, привлекающий самых страшных хищников ночи. Сегодня она снова здесь, но уже не так. Сейчас другая мизансцена этой великой трагедии.
Он не скажет ей ни слова, напряженно впиваясь изумрудной зеленью глаз в ее лицо, отекшее от морской соли, холода и пролитых слез. Не сможет поймать ее взгляд, который пролетает выше, куда-то в окно. Но он не скажет ни слова, только будет смотреть, закрыв медленно книгу и сложив ладони на твердой обложке.
Что нужно тебе, милая принцесса, которая снова пришла торговаться с колдуном? Что нужно тебе? Любви, счастья, быть может, забвение? Что хочешь ты от него, сопротивляющегося твоему очарованию.
Снова секунды бегут дождевыми каплями по подоконнику, тикают, убегают вникуда. Заставляют напряженно сжиматься плечами, ожидая всего, чего угодно. Этот сценарий не был доступен к предсказанию для Улисса Грэндалла. Молчание, казалось, тянется почти бесконечно.
Скоро она заговорит, настолько внезапно, что пальцы расслабленных кистей слегка вздрогнут. Он будет слушать все слова, ее голос разрежет тишину на мелкие кусочки, разобьет в пыль и прах, осыпая к ногам безмятежность сумрака. Она будет говорить правду своим до невыносимого звонким голосом, а потом…
Ткань ее платья соскользнет вниз. Ночь была подожжена.
Улисс на какой-то момент перестал дышать, не мигая следя за Джейн.
Конечно, он ее любит. Он это знает. Она это знает.
Он ей не ответит. Только отложит книгу в сторону. Поднимется не без труда. Погасит теплый свет настольной лампы, погружая комнату в темноту. Откровенную, где секретов настолько много, что им уже попросту нет места. Замрет на несколько ударов сердца, смотря как луна отразится на бледной коже Джейн, казавшейся сейчас полупрозрачной, очерчивая остроту ключиц, освещая ее худобу. И ужасную притягательность.
Улисс уже знал, что устал бороться со всем. Он уже знал, что в этой шахматной партии ему не дано сыграть ни одну из своих победных комбинаций.
Партия перешла в эндшпиль.
Он шагнет к ней, окажется вплотную, скользнет пальцами по руке вверх, коснется щеки, очертит большим пальцем линию губ. Надавит, заставив раскрыть рот, сорвет тихий вздох.
- Останься…
Он ее поцелует.
Три – волшебное число. Третий раз всегда самый откровенный, а полночь снимает все заклинания.
Рухнут железные обручи, сжимающие душу и сердце, с лязгом рухнут к ее ногам.
Ты получила колдуна, милая Джейн. Твой рыцарь за океаном, отвергнут тобой, а колдун здесь, угодивший в твою ловушку.
Его руки скользнут по бедрам, лягут на талию, с силой прижимая к себе. Властно и требовательно. Он и так давно сдерживал себя, что не в силах отпустить ее от себя, дать выдохнуть или дернуться.
Действительно шах и мат.
Он подхватит ее на руки, отнесет в постель, которую не согревало ничье чужое тело столь долгое время. Почти уронит ее на белые простыни, которые так уместно и гармонично оттенят изгибы ее нежного тела, нависнет над ней, снова касаясь ладонью бедра, с силой сжимая, подтягивая ближе к себе, заставляя обнять, прижаться всем телом. Смотря глазами в глаза.
Черными, обезумевшими от сдерживаемых чувств и желаний.
Отдайся мне так, как будто это последний раз в жизни.
[nick]Улисс Энте Грэндалл[/nick][status]зловещий дядя и колдун[/status][icon]http://sg.uploads.ru/UdKjw.jpg[/icon]

+1

41

Он встаёт и подходит ближе. Она дрожит. Роняет по щеке последнюю слезу. С ней отпускает всю свою боль. Пропускает по всем своим зарубцевавшимся и вновь открывшимся ранам. Неловко передёргивает плечами. Обжигающе больно. Слишком близко. Черезчур откровенно. Но..ты же этого хотела, Джэйн?
Неопределенность давит ещё несколько секунд. Пока длинные пальцы скользят по щеке. Пальцы, которые хочется сжимать своей рукой. Целовать. Не отпускать.
Отсутствие ответа оглушает сердечным сбивчивым ритмом. До их третьего поцелуя. С привкусом горько мяты. Она запомнит его навечно. Сохранит в самом укромном уголке своей души. Куда никому не добраться. Даже ощитинившейся за дверью её вечной тьме.
Она получила колдуна. Или колдун получил её. Пробитая сталь, изрешеченная любовью. Звенит в последний раз. Как и просьба остаться.
Он тебя любит, Джэйн. Видишь, слышишь, чувствуешь?
В каждом движении. В каждом жесте. В теплых прикосновениях, сбивающих дыхание. Она жмется к нему трепетно и крепко. Податливая властным касаниям. Шагающая навстречу не глядя. Свет луны отблеском на седых волосах. Холодный тусклый отсвет по полу, с которым прощаются босые ноги. Разметавшиеся по подушкам остриженные волосы. Растаявший, теплый и светлый взгляд глаза в глаза.
Становится страшно на несколько мгновений. Сердце сжимается в комок.
Больше ничего не в твоей власти, Джэнни. ты ведь этого хотела? Покорить и поддаться. Подарить себя. Чтобы сложил он тебя по кусочкам. Собрал воедино. Склеил. Разукрасил.
Ты не плохая, Джэйн. Ты заслуживаешь любви, видишь? Слышишь? Чувствуешь?
Этой ночью всё - не тот привычный импульсивный порыв. Не поверхностное осознание себя немножечко нужной. Капельку привлекательной. Едва любимой. Этой ночью всё - настоящее волшебство. Единение душ, сознаний, вечности. Млечный путь улыбается и переливается им. На выжженном поле боя прорастают и тянутся вверх белые нежные цветы. Обвивают щиколотки, ласкают кожу. Всё так, как должно было случиться. Правильно. Тепло. Упоительно.
Пусть так, как сейчас, прекрасно и вечно. Наполненно и живо. Она тянет к нему руки, обвивает шею. Ближе, пожалуйста, Улисс, будь ещё ближе. Касайся израненной души. Топи своим праведным жаром её жалкую стаю, в которой больше нет нужды. Береги. Целуй. Обажай.
И она ответит тем же. Уже не затравленным, напуганным, инфантильным. А сильным и страстным чувством своим, которое не вынести ей одной. Которое нужно разделить на двоих, чтобы преумножить этот порыв. Чтобы сохранить и бережно греться о него свежими влажными вечерами.
Она ощущает себя океаном. Свободным. Сильным. Бьющимся волнами о скалы. Их не разделит ничто на свете. Вечный союз, созданный самой природой.
Она тонет в темнеющем взгляде. В сжигающем желании. В таких же бушующих чувствах. В горячих касаниях, пробирающих до самого сердца. Улисс, чувствуешь, она дарит тебе силу и свободу. Пламя юности, в котором захлебнутся все твои сомнения.
Агония страсти, в которой изгибается и тихо стонет. Зарывается пальцами в волосы. Впивается в спину. Впитывает каждое обжигающее касание шеи и ключиц. Опускает дрожащие ресницы всего на мгновение, боясь упустить, не запомнить, даже самый короткий миг этого сводящего с ума единения.
Повинуясь порыву она оказывается сверху. Лунный свет ласково обводит изгибы тела. Блуждает в мелких капельках пота на спине. Непривычно горячими пальцами по груди, по крепким плечам. Срывает с его губ сладкий хрип. Ожившая фарфоровая кукла в безудержном вальсе. Замирает и выгибается назад. Душа нараспашку. И длинная изящная тень на полу, повторяющая каждое рваное движение.
Она опускается, почти падает сверху, тяжело дыша. Целует нежно и прижимается  к груди. Слушает тяжёлые удары его сердца. Опускает тяжёлые веки. Боится шевельнуться, чтобы не спугнуть бесконечное свое счастье.
Он касается волос, проводит рукой по голове. Свежее дыхание отжившей свое весенней ночи ласково обнимает за плечи. Не отпускай ее, Улисс. Только не смей отпускать.
Деревья набрали почки и распускаются к утру. Заполняют ароматом сад, просачиваются в открытые окна. Окутывают белым своим светом тихую нежность бушевавшего ночью чувства.
Трепетный рассвет. Полупрозрачный туман. Долгожданные объятия спокойствия. Без трепета и лишних вопросов. Она прижимается всем телом. Всё ещё держит крепко, даже сквозь сон. Улыбается едва заметно, зарывшись носом в его волосы.
Она твоя. Вся без остатка.
Эту крепкую нить не разорвать и тысячей лет.

0


Вы здесь » Manhattan » Реальная жизнь » Oro se do bheatha abhaile ‡флеш


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC