http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/51687.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Маргарет

На Манхэттене: июль 2019 года.

Температура от +24°C до +32°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » keep me safe from harm ‡флеш


keep me safe from harm ‡флеш

Сообщений 1 страница 30 из 41

1

https://imgur.com/VokP1B2.png


Christian Ford & Frankie Nauer
july 2018
NEW-YORK & LONDON

Отредактировано Christian Ford (27.04.2019 13:46:07)

+1

2

— Повтори, — толкает пустой бокал по направлению к бармену, смотрящему на него с некоторой опаской, точно совершенно не испытывает уверенности в том, что имеет смысл выполнять пожелание странного посетителя, в одиночку, по его прикидкам, успевшего прикончить бутылку виски, планомерно перебираясь ко второй, однако мужчина смотрит на него без агрессии, но с какой-то щемящей молчаливой просьбой, и бармену ничего не остается, кроме как покорно кивнуть и приступить к выполнению заказа, тем более, что, кажется, клиент больше похож на тех, кто молча надираются и уходят, а не на тех, кто начинает бить стаканы и искать конфликта. Кристиан же, зарываясь пальцами в волосы, взлохмачивая их, уничтожая укладку, которой пришел бесславный конец еще пару десятков минут назад, опирается локтями о стойку, смотря на то, как экран смартфона то и дело вспыхивает, уведомляя о новых сообщениях: Ингрид Форд, кажется, поняла, что отвечать на звонки сын не собирается, а потому просто забрасывает его текстовыми указаниями — видимо, горе переживается лучше, когда она пытается удержать хоть какую-то толику контроля, коль смерть отказалась оказать услугу и стать ей подвластной.

Очередная порция виски заливается в глотку автоматическим движением, лишь кисть взметается вверх, резко поворачивается, опрокидывая содержимое бокала, который, опустевший, снова отправляется в сторону бармена. Во рту противно сухо, глотку жжет алкоголь, и, пожалуй, ему просто бы стоило взять сразу пару бутылок, сесть в угол и пить прямо из горла, пока спирт не выжжет все внутренности, пока голова окончательно не перестанет соображать, а проклятые мысли перестанут роиться подобно обезумевшим осам, готовым жалить даже друг друга. В глазах нет ни слезинки, где-то внутри щелкает невидимый тумблер, отвечающий за его и так с перебоями работающий эмоциональный фон, оставляя лишь горькое опустошение, точно высохшая пустыня, на месте которой когда-то было прекрасное, чистое море. Хотя в его случае там скорее было море из лавы ненависти и злобы, разом лишившееся подпитки.

Если бы кто-то решил его спросить, любит ли (любил ли) Кристиан своего отца, он бы задумался, а, вполне вероятно, просто бы не стал отвечать, потому что весь тот комок эмоций, испытываемых к человеку, половина чьих хромосом создала его, нельзя характеризовать каким-то одним словом, и уж тем более нельзя назвать любовью — это слово всегда было чуждым в его семье в своем привычном понимании, но извращенно-искалеченным представлениями родителями о том, что на самом деле оно должно значить, использовалось в попытках манипулировать каждый раз. Форд-младший своего отца, как минимум, ненавидит (ненавидел), и, как максимум, презирает (презирал), вот только после его смерти отчего-то легче не становиться, хотя, кажется, еще давно, в юности и в детстве ему казалось, что без него станет проще, пропадут внутренние барьеры, можно будет перестать каждый раз смотреть на себя со стороны, ежесекундно давая себе оценку, а в ответ лишь слышать эхо чужих жестких разочарованных слов, не имея возможности возразить, потому что это — слабость, а слабость необходимо выкорчевывать из себя каленым железом, вырывать с корнем, чтобы не проросла еще глубже.

Однако наверняка его отец был прав. Каждый день своей жизни он был, черт побери прав, когда считал своего сына главным разочарованием своего существования. Каждый раз, когда называл его жалким, ни разу не ошибался. Потому что он жалкий сейчас: напивается в каком-то баре, не способный взять себя в руки и хотя бы не показывать свое горе окружающим. Предстает перед ними слабаком, которого сломила не то чтобы потеря отца, но потеря объекта, на который можно провоцировать всю ненависть к себе, что зрела с самого детства, когда только начал осознавать, насколько все его попытки заслужить одобрение убоги и бесполезны. Наверняка где-то там в аду старик разочарованно качает головой и поджимает тонкие губы, которые вот-вот выдадут сакральное: "Я ожидал от тебя большего, Кристиан Александр. Ты жалок", а потом он уйдет, как уходил всегда, когда не видел смысла что-либо обсуждать. Александр Форд всегда уходил из его жизни, вот только на этот раз ушел навсегда.

Виски снова жжется во рту, но все еще не становится проще, все еще не становится легче, и внутри все клокочет от невозможности высказать свои эмоции, от невозможности сделать хоть-то что-то, что бы внутренний критик, всегда говорящий холодными бесстрастными интонациями отца, не стал осуждать, а потому Кристиан просто достает ключи от мотоцикла и сжимает их в руке, чувствуя кожей каждый рельеф металла, сжимает безжалостно — боль не приносит ожидаемого облегчения, и это какой-то невыносимый тупик, лабиринт, в котором он заблудился, обронив где-то по дороге и факел, и спасительную дорогу из хлебных крошек. Старик даже сейчас держит его жизнь в своем кулаке, как держал все тридцать шесть лет, с самого рождения, и этот поводок он забирает с собой в могилу, оставаясь верным себе до самого конца — поразительная стойкость суждений и принципов, которую у него так и не получилось воспитать в собственном сыне.

"Кристиан, не надоело еще разочаровывать меня?"
"Это все, что я умею, отец."
"Значит, я плохой отец, раз не смог тебя воспитать."
"Не буду спорить."

Их последний диалог в больничный палате все еще зудит в висках, а взгляд отца, обмотанного проводами, резко похудевшего и осунувшегося, но сохранившего твердость и непреклонность, преследует, стоит закрыть глаза, заставляя внутри бурлить ненависть и какую-то совершенно детскую, иррациональную обиду. Разве не мог он хотя бы на пороге смерти сказать ему, как сильно он гордится? Что ему не наплевать на его успехи в летном деле? Что он рад, что его сын выжил, несколько раз выжил? Что он просто хочет, чтобы сын был счастлив и здоров? И ради этого целый месяц все свободное время он проводил в Лондоне? Сидел у кровати отца, читал ему новости, когда после процедур у того сил не оставалось даже на то, чтобы держать газету. Разве для этого они молчали большую часть времени, просто находясь в одном помещении — да незнакомцы в метро более открыты для диалога? Разве по этому человеку он должен скорбеть вместо того, чтобы праздновать тот факт, что черти скоро всласть поглумятся над упертым стариком? Разве он был настолько поганым наследником?

Ответ приходит естественно и без особых раздумий: да, он всю свою жизнь был настолько поганым и жалким наследником, бросившим все, разрушившим все родительские надежды, что нет ничего удивительно в подобном отношении. Пожалуй, отец и правда был прав. Пожалуй, он всегда был прав.

Бармен наливает еще виски. Кристиан сжимает ключи в руке снова в какой-то бессмысленной попытке хоть чудом, но добиться облегчения, а мать продолжает что-то писать про фирму, которую нужно защитить от загребущих рук Кеннета Форда — его кузена, и буквально приказывает вылететь в Лондон ближайшим рейсом, отменив все остальные дела. Кристиан усмехается и заливает в себя алкоголь. Что ж, придется разочаровать еще и мать. В очередной раз.

+1

3

Фрэн смотрела на мужчину, который вручил при встрече ей букет совершенно убогих жёлтых роз и размышляла над их дальнейшими передвижениями. Третье свидание с Морисом она-опять-забыла-его-фамилию начиналось с длительного молчания.
Не сказать, что первое и второе были блестящими - корпоративный юрист, который, судя по наполовину услышанным рассказам, занимался вычитыванием и переписыванием договоров. Конечно, Ноэр могла бы списать это на собственную рассеянность - ей не было особенно интересно слушать своего кавалера, - но у нее все же сложилось очень четкое подозрение, что на самом деле Морис действительно больше ничем не занимается, но рассказывает об этом с слишком большим упоением для настолько убогой и бессмысленной траты трети жизни в офисе.
- Куда пойдем? - напоминает о своем присутствии мужчина, вызывая внутренний стон. Нет, Франческа, пожалуй, предпочла, чтобы он забыл о ее существовании.
- Давай сходим в какой-нибудь бар, - она открывает в телефоне карту и рассматривает ближайшие места, наконец пальцем отмечая нужный и простраивая до него пеший маршрут.
- Как прошел день? - без особого энтузиазма задаёт вопросы, интересуется больше из вежливости, чем горя реальным желанием узнать, какие сегодня были внесены правки. И Морис начинает свой рассказ о корпоративном праве, налогооблагаемой базе и всем таком, что Фрэн вряд ли даже понимает.
В постели Морис ещё скучнее, чем его вроде как даже высокооплачиваемая работа в офисе, это она выяснила ещё дней пять назад, но ничего интереснее за ближайший вечер с ней произойти не могло. Быть одной в пустой квартире, пропахшей сигаретным дымом, Фрэн особенно не хотела, музеи и выставки ее не прельщали, а привычный за последнее время в подобных ситуациях способ развеяться не работал - ответы от Форда не приходили.
Переписка с ним выглядела довольно забавно: в каждом сообщении едва ли было больше 4 слов, ответы были ещё короче, но большего и не было нужно. Да или нет - и все, что требовалось ответить.
Но последние четыре ее сообщения, отправленные с переодичностью около раза в неделю оставались не отвеченными - сам капитан снялся с рейса и перевелся на другое направление (кажется, стюардессы говорили что-то про Европу, возможно, про Лондон), чем подставил Франческу. Ей достался пожилой капитан, который очень любил по поводу и без рассказывать о своей семье, двух дочерях, чудесной жене, которая готовит ему ужин, а ещё просто обожал сетовать на разнузданный (Фрэн, если честно, даже слова такого не знала) современной молодежи. И минимум семь раз уточнил, почему Ноэр ещё не замужем, и вообще что она делает в авиации, где женщинам место только по ту сторону кабины пилота, поскольку они только и могут, что разносить напитки. Фрэнки молчала, несмотря на то, что становилась уже красной от ярости от подобных бестактных замечаний, и засчитывала каждое из них в страйки Форду, за которые он непременно получит при следующей встрече.
- ...и вот они пытаются сделать так, чтобы мы полностью вернули им деньги в случае... - Морис пропустил женщину вперёд. Франческа окинула взглядом полупустой бар, но у стойки заметила слишком знакомую фигуру. Настолько знакомую, что поверить своим глазам было слишком сложно.
- Капитан?! - окликнула мужчину у стойки и, увидев неопределенное движение плечами, с размаху вернула убогие розы своему спутнику и буквально подлетела к Форду.
- Капитан, - повторила, стоя около стойки рядом с Кристианом. И, стоило ему повернуться, ее чуть не пошатнуло от тошнотворного запаха выпитого без меры алкоголя. Фрэн про себя громко выматерилась, решив отложить на некоторое время расчет по ударам в челюсть, которые она ему задолжала.
- Франческа, кто это? - голос Мориса удивил ее едва ли не больше, чем его появление с желтыми розами в зоне видимости. Ноэр чуть было не попыталась заломать руку человеку, с которым у неё вроде как уже пятнадцать минут идёт свидание, потому что забыла о его существовании и вздрогнула при появлении. Женщина моргнула и, с явной неохотой отвлеклась от Кристиана, чтобы посмотреть на своего кавалера.
- Это... - она запнулась, пытаясь понять, что из всех тонкостей взаимоотношений стоит рассказывать посторонним, - мой коллега. Мы можем перенести встречу на другой день? - она стояла между Кристианом и Морисом, машинально закрывая капитана собой, словно ее нынешний кавалер мог как-то навредить капитану.
- Ты понимаешь, что это ненормально? - Морис смотрел на нее с удивлением и возмущением. Он явно не знал, что сказать, а поэтому просто полыхал от ярости.
- Давай перенесем встречу на другой день, - с нажимом повторила Ноэр, смотря в глаза мужчине.
- Я не буду переносить встречу с тобой, - Морис кинул свой отвратительный букет на барную стойку.
- Хорошо. Прости, дело не в тебе, дело во мне, давай останемся друзьями. Позвони мне если что, - она пожала плечами и забралась на барный стул рядом с Фордом, успевая выхватить из ладони ещё полный стакан.
- Скоро в радиусе ста метров от тебя невозможно будет находиться, придется вешать знак зоны поражения биологическим оружием, - возражений она не терпела, лишь покачала головой бармену, чтобы больше ни один стакан с виски не попал в руки Форду. И последнему предстояло выбрать, слушать ли пьяного посетителя, или явившуюся из ниоткуда трезвую женщину, сразу после ухода своего спутника попросившей выкинуть подаренные цветы.
- Рассказывай, - она взглянула в стакан с притягательной, манящей янтарной жидкостью, но не решилась из него пить, а потому тоже отдала бармену, чтобы ни она, ни капитан больше не имели соблазнов.

+1

4

Кажется, он уже давно перепивает все свои нормы, даже для тех веселых студенческих времен, когда едва ли была вечеринка, чтобы в его крови плескалось одно спиртное, без компании какой-нибудь наркотической дряни, коей так любил баловаться в своем шальном прошлом. Пожалуй, немного кокаина не повредило бы и сейчас, если забыть о пробах на наркотики и том факте, что во второй раз едва у него найдет хоть немного моральных сил, чтобы слезть с него, а потому все, что ему остается, продолжать травить себя алкоголем. Ладонь начинает кровоточить, и металл пачкается алым, телефон все так же выдает бесконечные уведомления — его мать чертовски, должно быть, недовольна его пропажей с радаров, но, быть может, она хотя бы утешает себя тем, что ее давно уже не самый любимый сын слишком занят, пытаясь выгрызть хоть у какой-нибудь из авиакомпаний билет на ближайший рейс до туманного Альбиона.

Форд переворачивает телефон экраном вниз и кладет ключи на барную стойку (хоть на это хватает его заспиртованных мозгов), когда слышит свое имя и оборачивается на звук — ему кажется, что он делает это сразу, тогда как по факту каждое его движение заторможено, точно кто-то уменьшил скорость воспроизведения картинки раза эта в два, а то и три. Не сразу получается сфокусировать зрение и увидеть, что по какой-то роковой случайности — у блядской судьбы все-таки чертовски плохое чувство юмора — здесь оказывается никто иная, как Франческа Ноэр — его несколько месяцев как бессменный второй пилот, а по совместительству любовница и один из последних людей, которым он бы хотел показываться в столь жалком виде. Не таким она должна видеть своего капитана, не таким его должен видеть хоть кто-либо с работы, пусть даже его репутации уже мало что способно повредить.

— Мисс Ноэр и кто ты там, — он улыбается, проводя ладонью по волосам, чтобы хоть немного привести себя в божеский вид, но делает лишь хуже, пачкая русое алым, грозящее засохнуть к чертовой матери. — Какая неожиданная встреча, — хмыкает, наблюдая какую-то странную, совершенно дикую сцену, наверняка кажущуюся его чрезмерно пьяному мозгу, нежели происходящую в реальности. Может, он сейчас разговаривает с воздухом, ровно как и поднимает бокал, салютуя им в сторону пустого места, а бармен раздумывает, стоит ли вызывать скорую, потому что один из его клиентов окончательно напился до розовых единорогов, которые, есть такое чувство, вот-вот появятся, нужно только сделать еще пару глотков, и уже не будет так одиноко. И он собирается выпить содержимое бокала в его руке, как тот куда-то девается. Кристиан растерянно смотрит на Франческу, уже усевшуюся рядом да еще и схватившую его бокал.

— Так иди к своему другу, — пожимает плечами Форд, жестом показывая бармену, что стоит повторить заказ — в черт знает какой раз за этот вечер. — Нет никакой необходимости отменять свои планы из-за меня. Видишь ли, я уже немного занят, — смотрит на бармена. — Да пошевеливайся ты уже. Я старый капитан, и знаю свою норму. От передозировки виски не помру, — с сарказмом отчитывает он парнишку, который смотрит то на него, то на девушку рядом, но все-таки решается и ставит на стойку еще один стакан с виски, на что Кристиан довольно улыбается и цепко хватает его, чтобы вдруг Ноэр не вздумала, что и эту добычу можно так просто вырвать из его рук. Смотрит на девушку, на виски, на бармена и вздыхает.

— Я так понимаю, уходить ты не собираешь, да? — больше похоже на утверждение, нежели на конкретный вопрос. — Вот же упертая, — бубнит себе под нос, но как-то внезапно встряхивается, ощущая то самое нездоровое веселье, больше подходящее по настроению пиру во время чумы. — Хорошо, тогда давай-ка поднимем тост за моего отца — Александра Уильяма Форда. Бессердечного мудака, который посодействовал освобождению от ответственности за преступления половины подонков Лондона и его окрестной. За мужчину, которого черти так долго ждали в аду, что теперь наверняка не могут придумать, с чего же им начать: с дыбы или с варки в кипящем масле. Пусть он горит в аду до скончания веков, — резко выплевывает последнюю фразу, опрокидывая в себя содержимое бокала и со звоном ставя его на стойку. — Вы бы нашли много общего. Ему тоже постоянно не нравилось то, что я делаю. Да, папочка? — снова смеется, смотря себе под ноги, не на пол, а куда-то вниз, точно действительно верит, что где-то там, глубоко под земной корой его отец плавает в раскаленной магме.

+1

5

- Нет друга - нет планов, - с девичьей беззаботностью замечает Франческа, совершенно не слушая Форда и не обращая ровным счётом никакого внимания на попытки от нее избавиться. Она не расскажет Кристиану, что из ушедшего парня выходил настолько бесталанный любовник, что жалеть о такой утрате Ноэр не будет. И не рассказала бы, пообещай ей что мужчина ни о чем не вспомнит, хотя сейчас у неё складывается впечатление, что эта гипотетическая реальность не так далека от истины.
Одного взгляда на капитана достаточно, чтобы понять, что в одиночестве в таком состоянии он либо выпьет больше, чем способен переработать его организм, и загремит в больницу, либо найдет себе приключения, которые в лучшем случае приведут его в больницу или участок, а в худшем - в морг.
Она бросает очень злой взгляд на бармена, который все же наливает Форду, поскольку в этот раз не успевает перехватить стакан и ведёт большим пальцем по собственной шее, недвусмысленно намекая, что если ещё один стакан окажется в руках капитана, то она лично объяснит, почему не стоит слушать надравшихся в стельку англичан, если трезвые американцы родом из Техаса говорят противоположные вещи.
- Не уйду, и спасибо за комплимент, - все так же беззаботно щебечет, пока Форд не начинает свой тост, на время которого Ноэр цепенеет и холодеет. Каждое слово, произнесённое с плавной вязкостью пьяного Фордом отдается набатом в ее голове. Она машинально бросает взгляд на запястье левой руки, когда сердце на мгновение сжимается ужасом от мысли, что она могла потерять то единственное, что осталось у нее от брата.
Слова капитана по щелчку пальцев диаметрально развернули понимание происходящего: во Фрэн моментально не осталось ни раздражения, ни презрения к перепившему капитану (хотя даже они не помешали бы ей не оставить его на произвол его собственных пьяных идей), ни желания дать ему в нос за предательство. Горечь переполнила ее изнутри моментально: несмотря на десяток прошедших с того момента лет, она в красках помнила день, когда до нее дошли новости о том, что брат возвращается домой в цинковом гробу, она помнила неделю увольнения, насколько это вообще было возможно, когда большую часть времени мозг был затуманен алкоголем, а зрение - слезами. Сердце в груди болезненно сжалось своими воспоминаниями или сочувствием, и Фрэн протянула было руку, чтобы положить ладонь на плечо Форду, но моментально отдернула, обжигаясь о последние слова Кристиана.
Неужели ее язвительные насмешки, которые она выбрала способом общения со своим капитаном, так на него влияли?
Неужели его, холодного, всегда идеального, бесстрастного, пока не захлопнется дверь гостиничного номера, задевали шутки про комплименты и...
Франческа морщится так, словно залпом выпила стакан лимонного сока и получила удар в почку одновременно. Она не могла даже подумать, что с такой лёгкостью принявший ее игру капитан на самом деле совсем от нее не в восторге. И да, Франческа была готова себя за это проклясть.
У нее не поворачивался язык теперь ни извиняться, ни приносить соболезнования. Она выходит из оцепенения в тот момент, когда Форд пытается получить ещё один стакан.
- Так, тебе хватит, - она не терпит возражений, жестом фокусника сгребая со стойки его ключи и телефон и заставляя их незаметно исчезнуть где-то у нее. Вибрация телефона несколько раздражает - но женщина пытается не обращать на нее внимания.
- Нам пора, - она осторожно пытается снять Форда с насиженного им стула, параллельно жестами показывая бармену, что заплатит со своей карточки. А после легким движением прикладывает ее к аппарату, пока поддерживает капитана.
- Пойдем, я отвезу тебя домой. Какой у тебя адрес? – она говорит с ним удивительно спокойно, хотя внутри уже кипит от раздражения. Она не любит настолько пьяных людей и вряд ли отдает себе отчет о причинах этой самой нелюбви. Найди она Кристиана в таком состоянии при других обстоятельствах, она бы тащила его за шкирку или пинала, но сейчас – осторожно обнимает и пытается вести в сторону выхода, хотя саму Ноэр чуть ли не мутит от запаха алкоголя, которым пропах ее капитан.

+1

6

В этом всем нет никакого смысла: зачем забирать у него алкоголь? Зачем куда-то уводить от бара? Зачем вообще оставаться рядом с ним, он ведь неправильный и разломанный, особенно сейчас, когда клей, спаивающий части воедино, плавится, стекает омерзительными липкими смоляными каплями, падающими на пол? Как она может этого не видеть, не чувствовать всей гнили, что испаряется прямо из пор? Или это приносит ей наслаждение: смотреть на то, в какое жалкое подобие личность превращается ее капитан, тот самый раздражающий, за неясно какие заслуги получивший свое звание, вечно непослушный капитан? О да, он сейчас настолько слаб в ее глазах, что его непременно стоит вести, точно неразумное, еще не умеющее ходить дитя. Да, в нем не осталось никакого достоинства, да и было ли оно когда-то? Не было ли и оно лишь частью образа, маски, что с треском осыпается прямо вместе с кусками прилипшей к ней кожей.

Наверное, ему стоит собрать себя в руки, найти силы выгрызть, выцарапать хоть немного права считать себя кем-то значительным, кем-то самостоятельным, ведь папа только тогда сможет гордиться своим нерадивым сыном, когда тот докажет, что достоин этой гордости, а потому  Кристиан стискивает зубы и, едва свежий ночной ветерок, вносящий каплю трезвости в его затуманенное алкоголем сознание, обдувает его лицо, отталкивает протянутые к нему руки, делает шаг в сторону, но его ведет, как маленькую лодку в открытом океане во время шторма, и он щемится к стене, царапает пальцами фасад, точно это поможет его удержаться на ногах.

— Я и сам справлюсь, — бурчит, хоть ему кажется, что голос звучит четко и ясно, медленно сползая вниз, садясь на тротуар. Ему только нужно немного посидеть, подождать, пока в голове хоть что-то прояснится, чтобы и дальше быть кем-то достойным, пусть даже самую малость. Рассеянно хлопает себя по карманам, но не находит там ничего, кроме пустой пачки сигарет и зажигалки. Где же проклятые ключи? Где проклятый мотоцикл? Он ведь должен добраться домой, доказать отцу, что смог преодолеть себя, смог вернуться даже в таком состоянии, что им можно гордиться. Но ключей нет, и отца тоже нет, и у него ничего не осталось, даже горстки чего-то, за что можно было бы полюбить и поблагодарить. Лишь алкогольный туман в голове и огненная вода в венах. Трет лицо, и разодранная ладонь ноет, мажет кожу алым, как оставляет боевую раскраску на бледном лице с начинающей пробиваться щетиной.

— Домой, мне нужно домой, в Лондон, я должен быть дома, — пытается встать, опираясь на стену, но голова кружится, а окружающий мир превращается в размытое пятно из приглушенных тонов ночного сумрака и ярких всполохов света фонарей. Он щурится, но пытается встать, и из аляпистой мазни, что окружает его, получается различить лицо Франчески, хоть нет уверенности в том, что правильно вспомнил имя. Форду хочется оттолкнуть ее, оттолкнуть протянутые руки, потому что за помощь обычно приходится слишком дорого платить, потому что нужно сделать все самому, потому что в помощи нуждаются только слабаки, не способные встретиться со своими проблемами один на один, лицом к лицу.

— Ты не видела мои ключи? Мне нужно домой, мама будет в ярости, что я так долго, мне нужно домой, — снова хлопает себя по карманам, едва удерживаясь на ногах, и то потому, что спиной опирается на стену. — Я всегда их разочаровываю, они снова будут недовольны. Ты тоже недовольна, я знаю, все недовольны. Всегда. Точно не видела ключи? Я должен быть в Лондоне, а то они будут ругаться, не люблю, когда они ругаются, — пытается сделать шаг, но вместо этого снова сползает на тротуар. — Где ключи, мне нужно в Лондон, мама уже в ярости, я снова все не так сделал, — отклоняется назад, упираясь затылком в стену и прикрывает глаза, перед которыми пляшут цветные блики. Да, ему нужно посидеть. Совсем немного, чтобы набраться сил. Родители об этом не узнают, и будут злиться только за опоздание. Только за опоздание, а не из-за того, какой он слабак. Да, просто посидеть и домой, обязательно нужно попасть домой.

0

7

Она никогда не видела своего капитана таким… раздавленным. Всегда нахально улыбающийся, всегда идеальный, он мог довести ее до точки кипения одним колким словом, и она всегда точно знала, что он делает это специально, но сейчас… Сейчас он был другим. Беззащитным и испуганным, неуверенным, пусть и упорно сопротивляющимся ее помощи. Она отступила на шаг, когда Кристиан сбросил с себя ее руки, но оставалась рядом, чтобы между ними было мгновение, за которое она сможет подхватить мужчину. Он говорит, и с каждым словом ей все больше хочется встряхнуть его, заставить вернуться знакомую нахальность, ну или хотя бы накричать, чтобы он перестал говорить все эти глупости, ударить по лицу и сказать, что он не прав, и она не недовольна. А потом вспоминает, что едва ли сказала ему пару теплых слов за все время их общения.
Она, черт возьми, даже не сказала ни разу, что он хорош в постели.
Фрэн чувствует подкатившую к горлу тошноту. То, что для нее казалось просто стилем общения, на самом деле задевало, чертовы полгода задевало Форда. Идеального, способного разозлить ее одним словом, Форда. Она сглатывает тошнотворный комок и делает к нему шаг.
- Тише, - она садится рядом на землю, не обращая внимания на холод асфальта, пробивающийся к ногам сквозь тонкие колготки и не слишком длинную юбку, садится рядом со своим капитаном и заключает его в объятия, из которых будет сложно вырваться. В ней нет ни капли злости, только вселенское терпение и понимание.
- Тише, Кристиан, - она редко зовет его по имени – все чаще по фамилии или безличным, в зависимости от интонации чуть издевательским, игривым или требовательным «капитаном», но сейчас назвать его иначе у нее просто не поворачивается язык, - все хорошо, - нараспев произносит, приглаживая кудрявые волосы ладонью и оставляя на виске теплый поцелуй. Она гладит его плечо, пытаясь забрать себе хотя бы часть того ужаса, который у него внутри, который она слышит в его словах.
- Ты все сделал правильно, - утешает, не зная зачем, но не может поступать иначе. Кристиан сейчас для нее не случайный любовник, с которым весело проводить время, он ее капитан, ее друг (если такие вообще остались у Франчески), и она его не оставит. Она не отвечает, где ключи, а просто вызывает такси и сидит рядом с мужчиной до того момента, пока машина не останавливается рядом.
- Мы сейчас поедем домой, хорошо? - в ее голосе нет стальных нот, в нем проявляется ласка, с которой обращаются к маленьким детям. Она помогает Форду осторожно подняться и ведёт его к такси, куда сажает и просит водителя отвезти ее на свой адрес, пока сама осторожно гладит ладонь Форда, которую словно не собирается отпускать.
У нее дома он слабо сопротивляется, но все же идёт за ней, послушный тихому голосу, пока она говорит какие-то бессмысленные слова утешения и ведёт его к дивану, на который капитан падает как подкошенный и отключается. Фрэн делает глубокий вдох и несколько мгновений сидит рядом, слушая дыхание Форда, словно он может внезапно перестать дышать, а потом уходит, чтобы вернуться с теплой водой и аптечкой к дивану капитана. Она осторожно вытирает кровь с его лица, пока он едва морщится, а после осторожно берет раненую ладонь в свои руки и вытирает с нее запекшуюся и свежую кровь, прежде чем обработать рану максимально безболезненным антисептиком и ловко, почти профессионально быстро бинтует ее.
Форд не просыпается от этого, не приходит в себя, когда Франческа его раздевает, хотя что-то бормочет на отчаянные просьбы ей помочь. Впрочем, у нее хватает сил на это, и на то, чтобы приподнять его и уложить на принесенную с собственной кровати подушку и укрыть своим одеялом. Сейчас, укутанный и чистый, он выглядит настолько безмятежным, что Фрэн вопреки логике и здравому смыслу касается его волос кончиками пальцев и осторожно их гладит, чтобы через мгновение отдернуть руку и сложить его одежду на стул, а самой забраться в кресло с планшетом и читать несколько часов, вслушиваясь в дыхание мужчины.
Она боится, что ему станет хуже и он захлебнется в собственной рвоте, но он спит крепко, поэтому женщина решается тихо уйти из квартиры, вернуться к бару и забрать его мотоцикл.
Небо начинает светлеть, когда Ноэр уже в джинсах и кожаной куртке седлает мотоцикл своего капитана и подтягивает шлем для себя. Это знакомое, забытое в передвижении на такси чувство будоражит кровь, когда ветер все же пробирается под куртку на почти опустевших к рассвету дорогах, когда можно добавить скорости и мчаться вперёд. Ещё немного.
Детское, чистое счастье заканчивается быстро, когда ей все же приходится оставить мотоцикл на подземной парковке между старым Доджем, который покупал себе Фред за пару лет до гибели, и пыльным мотоциклом Хонда, на который она не садилась уже больше года.
Фрэн возвращается домой и находит все так же безмятежно спящего капитана. За окном уже светло, и спать сегодня ей явно уже не стоит, поэтому женщина ставит на столик рядом с диваном стакан воды и таблетки от похмелья, а сама уходит в кухонную зону своей студии и варит как можно более крепкий кофе.

Отредактировано Frankie Nauer (30.04.2019 13:41:13)

+1

8

Это — затянувшийся ночной кошмар, обвивающий щупальцами спрут, душащий, не дающий сделать ни вздоха, ни выхода, отчего можно чувствовать, как лопаются капилляры в глазных яблоках, а белок наливается нездоровой краснотой. Ему привычно не хватает воздуха, голова немного кружится, и мир вокруг кружится, пока экспериментальный истребитель пятого поколения входит в неконтролируемое пике. Пищат, как беснуются, авионика и системы безопасности, все вокруг мелькает, каждая лампочка в кабине буквально сходит с ума, возомнив себя частью гирлянды, что так любят развешивать везде и всюду перед Рождеством. Едкий запах паленой проводки забирается под кислородную маску, едкий дым заполняет пространство, и за стеклянным защитным щитом видно всполохи пламени от горящих двигателей. Штурвал не слушается управления — гидравлика накрылась или просто напрочь сгорела, и вибрация проходит по всему корпусу, отдаваясь предсмертными стонами умирающего механизма в каждой косточке его тела. В наушниках кричат командир и, кажется, инженер. Они кричат, и кричат, но он слышит только радиопомехи, а самолет умирает в его руках, бьется в агонии, готовый врезаться в воду, чтобы, наконец, прекратить свои страдания. Он кладет руки на поручни катапультного кресла, окончательно отпуская штурвал, и...

...соленая вода залива поглощает истребитель вместе с ним, а ему остается только смотреть, как многотонная махина уходит под воду. Он сидит, сидит, и ждет, пока глубина и вода сожрут его, оставив бренные останки для поисковой экспедиции. В его кошмарах он все делает правильно, так, как должен был поступить несколько лет назад, но все равно задыхается и мечется, чувствуя, как вода забирается в легкие, и душит, душит, душит, пока все не сменяется темнотой и пустотой — такими манящими, такими прекрасными и несущими спокойствие. А потом он открывает глаза, и вновь оказывается в горящем самолете, входящем в неконтролируемое пике, и в ушах звенят приказы командира, которые ему так не хочется исполнять.

Когда Кристиан открывает глаза, то ощущает себя, как минимум, паршиво. Слабо двигается, тут же жалея об этом: от движения череп просто начинает разрываться от острого приступа мигренозной боли, и он тихо стонет, едва разлепляя слипшиеся друг с другом губы, чувствуя солоноватый привкус сукровицы на языке. Трет лицо, неожиданно ощущая кожей шероховатость бинта на левой руке: смотрит на повязку с недоумением — вспомнить о том, откуда она у него, не получается совершенно. Осматривается, только сейчас понимая, что находится не в своей квартире — черт знает в чьей квартире. Смотрит на часы: слишком засиделся в гостях, черт, черт, черт, нужно просто сматываться отсюда, откуда бы то ни было, как можно быстрее. И как это надо было напиться, чтобы не помнить вообще ничего, кроме сомневающегося взгляда молоденького бармена и горечь виски, оседающего на основании языке. Во рту сухо, и, когда он сглатывает слюну, горло дерет, как при ангине — ему бы воды, а еще лучше почистить зубы и умыться, но это все после того, как найдет свои вещи и свалит отсюда. Вот только карманы пусты: ни телефона, ни ключей. Форд осторожно садится на кровати, немного сидит, давая телу привыкнуть к новому пространственному положению, и внимательно осматривается. Из другой части комнаты студии доносится запах кофе, от которого, вопреки здравому смыслу, начинает мутить, как и при одной мысли о любой еде: кажется, он уже не настолько молод, чтобы пить до беспамятства и не страдать от всего разнообразия похмельных последствий.

На столике стоит стакан с водой и какие-то таблетки: он принюхивается, сомнительно щурится и пьет только воду, жадно уничтожая содержимое стакана за пару больших глотков, несмотря на чувство тошноты, которое привычно проглатывает, не давая мыслям зацикливаться на паршивости физического состояния, отодвигая и взрывающуюся болью голову от каждого движения, и ноющий желудок на задний план.

— Пожалуйста, скажи мне, что мы переспали, — его голос хриплый, болезненно хриплый и какой-то противный, без привычных, тщательно тренируемых ноток сексуальности, и Форд старается, чтобы его слова звучали иронично, чуть насмешливо и уверенно — как обычно, хоть внутри черепа, помимо мигрени, начинает возиться червячок сомнения, говорящий о том, что он ничерта не помнит, в том числе и то, что мог наговорить своей коллеге с привилегиями, пока был мертвецки пьян. — А то я решу, что начинаю терять свои навыки, — ухмыляется, облизывая пересохшие губы. — И, эм, ты не знаешь, где мои телефон и ключи?

+1

9

Она наблюдает через окно на кусочек неба, в котором прозрачная серость утра, постепенно гасящая свет фонарей, превращается в жаркий день и ослепительную голубизну. Но взлетать Фрэн все же больше любит на закатах, когда порой выходит преследовать солнце, лететь против движения Земли и продлять на несколько часов свою жизнь. Книга к утру уже читается с трудом: сонный мозг с трудом продирается сквозь строки, а потому Ноэр отвлекается снова и снова на мысли ли, на взгляды.
Ее небольшая студия заполняется светом, вырывающим из темноты минимум мебели и вещей маленькой, идеально чистой квартиры. В этом идеальном порядке угадать привычки жильца невозможно вовсе, и лишь несколько фотографий на прикроватной тумбочке намекают на обитаемость квартиры.
Она привыкла здесь только ночевать, стараясь как можно плотнее забить все остальное время, не оставляя его для рандеву с собственным разумом, но при этом пускать сюда кого-то не стремилась. Сейчас ее сбивает с толку ощущение присутствия здесь человека: тишина, наполняясь дыханием, становится чуть более приятной, но Франческа не может понять, нравится ли ей это или нет.
Капитан просыпается, когда вторая чашка кофе, которую заливает в себя Франческа, уже на две трети пуста. Она замечает шевеление на диване и почти подскакивает на помощь, когда понимает, что Форд просто приходит в себя, и она остается на месте, меланхолично пролистывая страницы книги на планшете, но краем глаза она все-таки следит за движениями мужчины, то ли беспокоясь за сохранность собственной квартиры, то ли присматривая за ним на всякий случай, не слишком вникая в художественный, но оттого не слишком интересный текст.
Куда любопытнее наблюдать за Фордом, который пытается понять, где он и ищет пути к отступлению, пока не встречается взглядом со своим вторым пилотом.
Фрэн поднимает руку и молча салютует двумя пальцами, сочувствуя потерянности взгляда лишь мгновение, до того, как появляется смазанное похмельем, но узнаваемое фирменное выражение лица Форда.
- Прости, я очень старалась, но у тебя не встал, - она делает очень виноватое лицо, а потом негромко фыркает, возвращаясь к отсутствию эмоций на лице. Пальцы тянутся к пачке, и она закуривает, дождавшись пробуждения капитана.
- Или ты даже не пытался? – она смотрит в потолок, касаясь подбородка кончиками пальцев, а потом вдруг вспоминает вчерашние слова капитана, и перестает ломать комедию.
- Для своего возраста ты еще очень даже хорош, любой другой бы на твоем месте умер бы от алкогольного отравления, - и тут Фрэн начинает злиться на себя. Ее непоколебимая уверенность в том, что она справится, и желание загладить зудящую где-то в районе солнечного сплетения вину за сказанные капитану гадости, терпят крах, когда она не сомневается даже доли секунды, прежде чем выдать очередную гадость. Блестяще, Фрэн, ты умеешь поддерживать людей.
Она на мгновение прикрывает глаза, а потом снова открывает их, возвращая себя в реальность. С восемнадцати лет у нее юности, впрочем, тоже не прибавилось, а потому бессонная ночь у постели мертвецки пьяного капитана дает о себе знать ноющей болью в висках и путанностью мыслей.
- Знаю, - спустя несколько часов сна Кристиана она все же позволяет ему узнать судьбу части его вещей. Она кивает на барную стойку около себя, где стоит еще совсем немного испускающая пар чашка остывающего кофе и лежит экраном вниз телефон.
- Не знаю, сколько на него пришло сообщений, но мне пришлось сдержаться, чтобы его не выкинуть, - она снова пытается шутить – так неловко, запоздало понимая причину прихода сообщений, и в очередной раз внутренне одергивая себя.
- Ключи тоже у меня, - она вытаскивает из кармана ключи от мотоцикла, и сжимает их с какой-то невероятной нежностью, с которой не прощаются даже с отличными любовниками.
- Он стоит в подземном гараже, рядом с вишневым Доджем Калибром, - аккуратно кладет на стойку ключи и двигает их к телефону и чашке кофе.
- Очень крутой, резвый и нетерпеливый, - на ее тонких губах появляется мечтательная улыбка, так не похожая на привычную чуть скривленную усмешку, которой она так часто одаривает Форда. Она будто вспомнила, насколько любит скорость, вспомнила гонки с братом на старых армейских байках, за которые они потом получили несколько подзатыльников и наказание в виде недели домашнего ареста и мойке личного транспорта офицерского состава.
- Но… Может не стоит садится за руль? Я могу отвезти, – она спрашивает об этом осторожно, но смотрит на Форда прямо с мрачной решимостью его остановить. Впрочем, взгляд этот она дарит недолго, снова возвращаясь к планшету и книге.
- Я сварила кофе, он вроде еще не остыл, и могу приготовить тебе завтрак, - легким движением перелистывая страницу и делая очередную затяжку, изображая отсутствия интереса к состоянию мужчины, рядом с которым просидела несколько часов. Но об этом Кристиан так и не узнает.
- Если тебе нужна поддержка, я могу поехать с тобой в Лондон, - говорит это как что-то само собой разумеющееся. Впрочем, для нее так оно и есть. За почти полгода нередких совместных полетов и не менее любопытных вечеров в городах назначения, Фрэн успела привыкнуть к Форду, смириться с постоянным самодовольным выражением его смазливой рожи и даже… скучать по этому выражению лица, когда Форд не мелькает в поле зрения больше полутора недель. Это выражение лица, не меняющееся от погоды или геополитической ситуации в мире, было для нее своеобразным якорем реальности – если Форд ухмыляется и отпускает замечание относительно ее выдержки, значит, в мире все хорошо, а день будет не таким уж поганым. И теперь ей правда хотелось сделать все, чтобы ее капитан вернулся.

+1

10

— Я бы ответил на этот вопрос, если бы помнил хоть что-то, — фыркает Кристиан, чуть морща нос, когда Фрэн закуривает и по комнате разносится запах сигаретного дыма: от него тошнит чуть сильнее, хоть возникает яркое желание закурить — больше от привычки, пожалуй. Он все еще сидит, не совсем уверенный в том, что его не поведет, если вдруг решит встать; большим и указательным пальцами правой руки трет глаза — сухие, чуть зудящие, остро колящиеся при моргании, как если бы в них надуло песка. Ухмыляется, слыша привычный грубоватый комментарий, смотря на девушку с легкой лукавостью. — Это всего лишь опыт: мой организм и не такое выдерживал, — на мгновение задумывается и добавляет, — или просто я не так стар, как можно подумать с первого взгляда, — фыркает, а рука снова взметается вверх, чтобы постараться пригладить волосы, несмотря на то, что это кажется бессмысленным: без геля для укладки и расчески вряд ли можно сделать хоть что-то приличное.

Переводит взгляд на барную стойку, куда указывает Франческа, наконец, обнаруживая столь важный для себя предмет: телефон лежит рядом с чашкой кофе, от которой подымается едва заметный пар, а от упоминания бесконечного количества пришедших сообщений недовольно кривится, пусть и смазано помня постоянную вибрацию, раздражающую, бесящую, не дающую забыть о том, что ему предстоит в ближайшие несколько дней.

— Это все мать, рассылает ценные указания, полагаю, — с трудно скрываемым презрением произносит Форд, наконец, вставая на ноги, но первые мгновения просто стоит на месте, привыкая к новому положению тела в пространстве, прежде чем подходит к стойке и забирает свой телефон, лениво пролистывая кажущееся бесконечным число сообщений, едва ли вчитываясь в буквы, скорее стремясь пролистать все, чтобы не висели значки уведомлений о наличии непрочитанного, напрочь игнорируя кофе. — Могла бы и выкинуть. Кажется, он вчера меня тоже бесил.

Ключи от мотоцикла цепко хватает и тут же убирает в карман, точно боится, что их снова заберут или что может их забыть, с легкой ухмылкой принимая вполне искренний комплимент своему железному коню — подобных слов тот действительно был достоин, хоть не то чтобы его сильно радует весть о том, что для транспортировки его на парковку Фрэн пришлось на нем проехаться. Однако это, какими бы мотивами не было вызвано подобное поведение, все равно может считаться чем-то... приятным? По крайне мере не придется тащиться обратно до бара, чтобы забирать его домой.

— Спасибо, что забрала его. И меня. И за то, что перебинтовала мне руку, — благодарно улыбается, начиная тихонько тарабанить по столешнице, подбирая слова, чтобы отказаться от дальнейшей помощи: пожалуй, он и так задержался в этой квартире достаточно, показал достаточно не самых лицеприятных сторон своей истинной сущности. — Я правда благодарен, но я сам доберусь до дома, тем более это спортивная модель, мало приспособленная для того, чтобы перевозить пассажиров, — еще раз улыбается и облизывает пересохшие губы, чувствуя непрекращающуюся жажду, напрочь игнорируя мелькнувшее во взгляде девушки недовольство, вновь возвращающуюся к чтению книги — отличный шанс, чтобы уже прекратить надоедать ей своим присутствием.

— Эм, спасибо, но я не люблю завтракать, — чуть удивленно отвечает на предложение о завтраке, который, кажется, для него действительно были готовы приготовить: странная вещь, по его мнению, мало коллелирующаяся со статусом их отношений в качестве коллег, время от времени трахающихся, когда слишком лень идти искать партнера на одну ночь, находясь в чужом городе из-за работы. — Но я был бы очень благодарен, дай ты мне еще воды. Как-то в горле пересохло, — откашливается, снова облизывая губы: судя по ощущениям, организм испытывает дегидратацию и интоксикацию, но тут же чуть не давится воздухом, когда слышит следующее предложение.

— Что? В Лондон? Со мной? — Кристиан не может скрыть свое удивление, все еще плохо владеющий собственными эмоциями и реакциями из-за похмелья и мигрени. — Я все-таки рассказал об отце, да? — вздыхает и сжимает переносицу пальцами: конечно, он не мог заткнуться, потому что был слишком пьян. Но не было ли сказано куда больше, чем то, что ей следует знать? И почему она предлагает ехать вместе с ним на похороны? С ним, простым коллегой? В другую страну, на похороны человека, о чьем существовании знала лишь то, что, судя по биологии, он в принципе должен был когда-то жить. — Прости, я... Я немного не понимаю, зачем тебе ехать со мной, — его голос звучит недоуменно, а во взгляде сквозит замешательство.

0

11

- Я не слишком хочу, чтобы логистика этого перемещения прошла даром, когда ты не справишься с управлением в таком состоянии, - грубовато отшучивается от капитана, не собираясь ему рассказывать о том, как не сомкнула глаз рядом с ним, переживая за его состояние. И… Спасибо от него слышать она тоже не привыкла, а потому не имеет ни малейшего представления, как на него реагировать.
Она пожимает плечами и откладывает книгу – требовать опробовать ее посредственные кулинарные таланты ей не хочется совершенно. Отчасти потому, что таланты эти весьма и весьма посредственные, а отчасти потому, что готовка для нее всегда была испытанием похлеще полосы препятствий. Женщина соскальзывает со стула и обходит барную стойку, чтобы открыть холодильник и достать оттуда бутылку минеральной воды и протянуть ее капитану.
- Должно помочь, - замечает, когда Форд все же заканчивает говорить.
- Да, ты вскользь упоминал об отце, - негромко заметила Франческа, именно в этот момент не поднимая взгляда. Она не хотела бы говорить ни о том, что еще было сказано Кристианом в пьяном угаре, ни о том, что чувствует сама при мысли о смерти родителя. И с каждым годом, она прекрасно об этом знала, момент смерти родителей становился ближе, но принять это ей не удавалось, как до сих пор не удалось принять смерть брата. Она прекрасно знала, что отрицание не является достаточной причиной для вселенной, но не готова была мириться со смертью близких.

- Лейтенант Ноэр! - солнечное утро разрывает взволнованный голос. Франческа прерывается на середине рассказа и оборачивается к взволнованному рядовому, который пытается отдышаться, но уже стоит по стойке «смирно».
- Рядовой, - она читает нашивку, - Суон, докладывай.
- В расположение части прибыл майор Майлз и требует вас к себе, - тут замолкают и другие младшие офицеры рядом и неуверенно переглядываются. Франческа выбрасывает сигарету и пытается вспомнить отношение дяди к курению, поскольку тяжесть руки разгневанного майора она еще с детства помнила неплохо, особенно когда они с двоюродными братом и сестрой чуть не разбились на его машине, которую угнали во время семейного ужина. Она уже почти два года как служит, а все равно боится быть пойманной дядюшкой с поличным.

- Лейтенант Ноэр… - она начала было речевку, но услышала «вольно» быстрее, чем успела доложить о своем появлении. На дяде Оливере не было лица, а командующий ее частью посмотрел на Фрэн с сожалением. Девушка стояла и не могла пошевелиться – с такими лицами радостных новостей не приносят.
- Послезавтра тело Фреда доставят родственникам. Я уже договорился об увольнении на неделю.
- Т-тело? – она не уверена, что правильно услышала это слово. Она не уверена, что правильно поняла дядю. Она не уверена, что ее ноги могут ее удержать.


Вопрос Кристиана поставил ее в тупик. Она заметно хмурится, а потом закусывает губу, явно размышляя над ответом.
- Причины ехать в Лондон у меня нет ни одной, - честно отвечает Ноэр и пожимает плечом.
- Но я понимаю, что ты испытываешь сейчас, и… Могу поехать туда без причины, потому что в такой ситуации человек не должен оставаться один. Да и тебя я не вчера на улице подобрала, хотя стоп… - она фыркнула, но увидела все то же непонимание в глазах
- Послушай, мы много летаем вместе, и ты меня бесишь гораздо меньше, чем Миллер и его сексистские предложения разносить виски в салоне, - и она осеклась, вспоминая, что он ей пьяный говорил. - И если я могу тебе помочь, чтобы ты поскорее вернулся в строй, я это сделаю, - неуверенно подбирая слова, - потому что мне нравится с тобой летать, - неловко закончила предложение, понимая, что говорить гадости капитану у нее получается гораздо лучше.

Отредактировано Frankie Nauer (01.05.2019 20:50:41)

+1

12

В его представлении, сформированном еще в детстве под воздействием воспитания родителей и окружения, в основном состоящего из людей, так или иначе разделявших схожие взгляды, любое действие ведет к той или иной выгоде, и без разницы, под каким соусом оно подается: благодетель зачастую скрывает честолюбие, доброта — корысть, а помощь — попытку оставить тебя должником, чтобы после, когда того потребуют обстоятельства прийти в парочкой костоломов и, в стиле заправского коллектора, начать собирать долги, возможно, даже угрожая превратить коленные чашечки в костную труху. Кристиан отлично знает, как работает система, и что редко какие положительные качества не являются игрой на публику или прикрытием (порой не осознаваемым)для чего-то темного и вряд ли лицеприятного, ворочающегося внутри. Он сам так поступает, притворяясь идеальным, вежливым и неравнодушным, но то, о чем говорит Франческа — это уже совершенно новый уровень лицемерия. Неужели ей так настолько не хочется летать со стариком Миллером, что ради того, чтобы он вернулся из-за чувства долга перед ней, она согласна тащиться вместе с ним на похороны к его семье, о которой ничего не знает? А вдруг они там все едят младенцев вместо десерта? (не то чтобы что-то подобное было далеко от истины, пусть и в несколько метафоричном смысле).

Он чуть подозрительно щуря, наконец, открывая бутылку минералки, что только что она дала ему — холодной, приятно фыркающей с шипящим звуком, когда открывается крышка, и Форд, точно пытаясь выиграть время и все переосмыслить, вместо ответа присасывается ртом к узкому горлышку, снова и снова делая большие глотки, не обращая на то, как от холода начинает сводить зубы, а в горле — немного першить. Он вспоминает о Кеннете и их, пока что, устном договоре, хоть нет никаких сомнений в том, что с его стороны нет никаких причин отказаться от сделанного предложения. О матери, которая только и успевает, что писать ему и требовать, требовать, требовать, точно от горя окончательно сносит крышу, и она начинает натягивать поводок еще сильнее, грозясь просто придушить плохо слушающуюся шавку. Он пьет и думает о Франческе Ноэр, которая только что признается в том, что ей нравится с ним летать и предлагает свою моральную поддержку на похоронах — странная, странная женщина, начинающая себе вести ой как подозрительно. Наверняка что-то не то ей умудрился наговорить, идиот.

— Это очень неожиданное предложение для меня, — говорит чуть неловко, с некоторым усилием, выражающимся в проявляющихся морщинках на лбу, подбирая слова, облизывая губы, откашливаясь и ставя пустую бутылку на столешницу, начиная крутить ее на месте, придерживая двумя пальцами за рифленые бока крышки. — Но, мне кажется, это будет уже слишком нагло с моей стороны тащить тебя в Лондон, — чуть виновато тупит взор, а после резко поднимает голову, мысленно жалея о том, то начал весь этот идиотский спектакль, когда в висках буквально ежесекундно взрываются бомбы. — Моя семья весьма своеобразна, а у матери рвет крышу от всей ситуации в целом, и будет весьма неправильно с моей стороны тащить тебя в пасть дракона, — хмыкает, косится на телефон, вращая бутылку все сильнее, выдавая таким образом свою нервозность и некую нерешительность: ему не стоит выглядеть слишком наглым, чтобы не испортить момент.

— А потому мне вдвойне неудобно просить тебя о следующем: если ты все-таки решила, что не против составить мне компанию на ближайшие пару дней, то не могла бы ты притвориться моей невестой? — выпаливает быстро, волнительно, на самом деле внутри и правда испытывая некоторое волнение, правда, по сути оно не особо сильное и волнительное: тот план, который рождается в его воспаленном похмельем рассудке за те несколько секунд, что начинал свою речь, всего лишь приятное дополнение для осуществления плана по доведению матери до белого каления, однако совсем не обязательный, на тот случай, если для Фрэн он окажется чем-то выходящим за все доступные рамки. — Не пойми неправильно, просто моя мать, она, — снова облизывает губы, зажимает пальцами переносицу. — Она давно лелеет мечту женить меня на ком-то чертовски подходящим, по ее мнению, и на похороны наверняка приглашены уже несколько потенциальных невест, а я этого не хочу, — ладно, в этом нежелании он кристально честен — уже неплохо. Главное верить в свою ложь, а остальное приложится. — Я не хочу превращать похороны в смотрины, я просто хочу отдать последнюю дань уважения своему отцу, вот и все, без мельтешащих на фоне богатеньких наследниц, — заканчивает грустно, почти смиренно, с некоторой неохотой, точно, чтобы говорить о таких вещах, ему приходится делать усилие над собой. — Но я пойму, если ты откажешься. Это даже будет логично: я бы тоже не захотел лишний раз ехать в Лондон к своей семье, — неловко шутит и едва улыбается, ожидая ее ответа. Она ведь так хочет помочь? Так пусть помогает, а мелкий шрифт дополнения к договору можно и не читать, чтобы спалось спокойнее.

+1

13

Франческа Ноэр все ещё оставалась офицером и держала свое слово.
Эта простая истина впиталась в ее кровь вместе с молоком матери и голосом отца, который она слышала ещё в утробе.
Она могла уйти из армии, относиться к ней как угодно, но она все ещё оставалась офицером и формально, поскольку даже после ухода это звание никто не забирал, и идеологически.
Она просто не привыкла отступать, даже если менялись обстоятельства. В армии ты должен следовать приказу, что бы ни случилось, до тех пор, пока не поступит следующего приказа.
Проблема гражданки была в том, что постоянно тебе никто не отдает приказы, а поэтому ориентироваться Ноэр могла только на собственные слова, и она с детства привыкла отвечать в полной мере за каждое свое слово. И сейчас ничего не должно меняться несмотря на то, что слова капитана вызывают у нее скорее недоумение, чем понимание.
- Эм, - она даже не может сосредоточиться и сформулировать поток сознания, который был похож скорее на салют четвертого июля, чем на привычное содержимое головы мисс Ноэр.
- Нет, я не думаю, что изменю свое решение или заберу свои слова из-за твоих слов сейчас, - и все же не продолжает, словно не желает распространяться о причинах ее поступков и решений. Сейчас она впервые узнала что-то о семье Форда, кроме его вчерашних нетрезвых речей, и это оказалось весьма неприятным. В те редкие моменты, когда Франческе удавалось с кем-то поговорить по душам и узнать что-то неприятное, она не знала, как правильно на это реагировать. Ей не часто даются слова поддержки, которые были не приняты в ее окружении, где мало кто способен выразить скорбь или сочувствие словами, а потому она предпочитает молчать о только что услышанной исповеди о взаимоотношениях внутри семьи капитана.
- Поэтому мое предложение остается в силе, - так просто и уверенно. Чуть смени интонацию – и будет похоже скорее на военную кричалку, чем обычную реплику диалога.
Она все еще стоит рядом, не понимая, куда себя деть после того, как отдала воду, а капитан чуть ли не преградил ей проход к ее высокому стулу. Хотя, будь она менее привычна к частым сменам боевой обстановки, возможно, ей бы действительно потребовалось присесть.
- Хотя твоя просьба несколько… - она пытается подобрать правильное слово, но все приходящие в голову варианты оказываются достаточно грубыми, чтобы озвучить их сейчас.
- Ставит меня в тупик, - наконец, находит подходящее слово, пусть оно и не слишком подходит предыдущей части предложения. Она понимает каждое его слово и, кажется, понимает даже смысл всего, что говорит ей Форд, но осознать всю картину в целом ей очень тяжело.
Ей предложили притвориться невестой. Будущей женой капитана Форда.
Это несколько похоже на дурной розыгрыш, если бы не одно «но». Она прекрасно понимает, о чем говорит мужчина в отношении родителей и их желания устроить личную жизнь ребенку. Франческа сама прошла этот период (к счастью, он кончился довольно быстро, стоило отцу узнать о подобном и серьезно поговорить с ее матерью, как попытки организовать свидания для Фрэн прекратились; она порой жалела, что не слышала сути их разговора и не знает аргументацию отца), к счастью, без особых потерь, да и длился он недолго, но в последнее время мать смотрела на нее особенно печально и часто спрашивала о дальнейших планах на жизнь и наличии мужчины в жизни Ноэр.
- Но мне понятны причины, по которым ты это просишь, - по крайней мере, будь ее мать чуть более настойчива, она бы тоже поискала себе поддельного жениха, но кстати…
- И поэтому я бы предложила тебе конкретно за этот спектакль бартер: мои родители тоже несколько встревожены тем, что я не знакомила их со своими спутниками. Поэтому я бы попросила в будущем о такой же услуге, идет? – она протягивает раскрытую ладонь для рукопожатия и скрепления сделки.

+1

14

Отцы обычно учат своих детей вещам, порой даже не способным пригодиться в жизни: езде на велосипеде, ловить рыбу, играть в футбол — милые глупые занятия, по сути своей предназначенные лишь для того, чтобы провести вместе время, а не сделать из ребенка звезду велоспорта или же победителя на следующем состязании рыболов в какой-нибудь английской деревушке. Александр Форд учит сына лгать с непроницаемым лицом, улыбаться на оскорбления, просчитывать вероятности и никогда — никогда, ты слышишь, Кристиан? — не показывать своих слабостей. Мир в его понимании состоит из друзей, которые по сути своей лишь знакомые, и знакомых, которые по сути мало чем отличаются от врагов, и Кристиан повторяет про себя любимую присказку папы: "человек человеку волк", когда штудирует очередной учебник по математике, отлично зная, что никто не придет на помощь с решением системы уравнений — в этом поганом мире можно рассчитывать лишь на себя, даже если Этта вопреки всем запретам на еду в комнате приносит ему печенье и молоко, заговорщически улыбаясь, с тихой грустью наблюдая за тем, как ребенок жадно уплетает выпечку, чуть не давясь крошками.

Франческа для него — неизвестная переменная в очередной ублюдской системе уравнений, которые когда-то поддавались ему с таким большим трудом, и рядом нет Этты с печеньем, есть только он, он один на своей стороне, против чужой иррациональной в самой своей сути предложенной помощи в обмен на какую-то абсолютно бессмысленную и глупую услугу в эфемерном будущем. Форд немного щурится, юркий язык скользит по потрескавшимся от сухости губам, пока в голове, все еще чугунной, ноющей от каждого движения, начинают со скрипом вращаться шестеренки. Даже если у Ноэр есть свои скрытые мотивы, она может сослужить неплохую службу: мать наверняка взбесится, если он притащит к ней абсолютно точно не устраивающую ее от головы до пят невесту, и Кристиан усилием воли давит в себе усмешку, преисполненную предвкушения скорой шалости. Ему не доставит никакого труда достать Ингрид до самых печенок еще до того, как она узнает о его сговоре с Кеннетом — весьма успешное вложение активов, пусть и придется действовать еще осторожнее, чтобы Фрэн не прознала о том, чем забивать ее хорошенькую головку точно не стоит.

— Мое сердце, рука и остальные органы всегда к твоим услугам, — он мягко пожимает ей руку, а после перехватывает ладонь и склоняется над ней, запечатлевая на нежной коже преисполненный благодарности поцелуй — жест весьма картинный, но когда это ему удавалось полностью избегать театральщины в своей жизни, по большей части придуманной для того, чтобы было что выставлять напоказ. — Я правда чертовски тебе благодарен, — шепчет Форд, мягко и беззащитно улыбаясь, точно приоткрывает свое нутро, показывает уязвимость — точно просчитанную, по миллиграммам выверенную уязвимость, специально для Ноэр, чтобы та точно обманулась, чтобы сделала очередную порцию неверных выводов, а заодно и часть его работы. — Я заеду за тобой через пару часов, хорошо? Тебе же хватит этого, чтобы собраться? И если ты вдруг передумаешь, то просто предупреди — я все пойму. Ты и так сделала слишком много, когда привела меня сюда, — снова улыбается и цепко хватает с барной стойки телефон, направляясь к двери. — Спасибо, Фрэн, — благодарит еще раз у самого выхода, позволяя себе усмехнуться, когда дверь за ним окончательно закрывается. Все-таки благородство — такая опасная глупость, и как люди этого не понимают?

Он забирает свой мотоцикл, наплевав на еще не прошедшее похмелье, направляясь домой, стараясь не привлекать лишнее внимание дорожной полиции — если капитана авиалайнера поймают за вождение в нетрезвом виде, будет тот еще скандал. Ему требуется не так много времени, чтобы принять душ, привести себя в порядок, что означает с помощью косметических средств затонировать синяки под глазами, уложить волосы и надеть, как броню, на себя черный костюм-тройку от Armani — остается разве что скорбное выражение лица, и вот тебе печальный сын, потерявший горячо любимого отца, плевать всем, сколько истины в этом образе: внешнее в мире его семьи всегда ценилось много больше внутреннего. Скидывает необходимую для пары дней одежду в небольшой чемодан, ровно как и предметы гигиены и разные средства, без которых в его возрасте уже нельзя быть окутанным сиянием юности и красоты, но перед тем, как заехать за Франческой, идет в ювелирный салон недалеко от дома, где, не гнушаясь радостного флирта с консультантом, подбирает небольшое элегантное обручальное кольцо — тонкий ободок с аккуратным бриллиантом в центре. Роскошь и изящество в одном флаконе. Чтобы играть достоверно, стоит продумать детали, ведь именно на них всегда прогорают неудачные лжецы.

Форд, выйдя из такси, прислонившись бедрами к боку машины и скрестив руки на груди, ждет ее недалеко от дома, предварительно отзваниваясь и убеждаясь в том, что она еще не пожалела о своем обещании сопровождать его в Лондон. Два билета в бизнес-класс уже куплены и ожидают своего часа — наверняка в этот момент слухи уже начинают расползаться среди сотрудников авиакомпании, как паразиты, о том, что Форд куда-то летит вместе со своей коллегой — неслыханная вещь, способная заинтересовать любого, кому нравится так или иначе перемывать косточки другим в кулуарах. Он усмехается и качает головой, точно без слов разговаривает сам с собой — это будет поистине забавно.

Когда Франческа подходит к нему, открывает дверь заднего сидения, забирает у нее багаж и убирает его в багажник, прежде чем садится сам и просит водителя следовать до аэропорта имени Кеннеди, а после разворачивается в сторону девушки, доставая из кармана пиджака небольшую бархатную коробочку. Властно перехватывает ее левую руку, тянет на себя, достает кольцо и аккуратно надевает на безымянный палец, критически осматривает и довольно ухмыляется.

— Вот теперь ты точно похожа на мою невесту, — отпускает ее руку и смотрит на часы: если не будет пробок, совершенно точно успеют вовремя. — Знаешь, мой отец всегда говорил, что лучшая ложь та, которая недалека от истины. Стоит лишь изменить полутона и интонации, и история тут же начинает играть новыми красками. Так вот. Мы не станем мудрить с легендой. Ты — это ты, лишь с той разницей, что для моей семьи мы встречаемся и собираемся пожениться, потому что тебе, что удивительно, не противна мысль о браке со мной, — на мгновение задумывается. — Думаю, свадьба будет в январе. Когда можно дождаться снега и устроить отличную свадебную фотосессию где-нибудь в парке, среди белоснежного снега. Или что-то вроде. А так просто будь собой и не обращай внимание на мою мать: ты ей не понравишься по определению, но я постараюсь сделать все, чтобы она не сильно тебе досаждала, — ободряюще улыбается. — И будь осторожнее с гостями на похоронах: больше половины будут так или иначе связаны с незаконной деятельностью, и это не те знакомства, которые следует заводить.

Отредактировано Christian Ford (07.05.2019 21:45:39)

+1

15

Франческа росла в мире, принадлежащим мужчинам, живущем по правилам мужчин. Мир ее детства отличался от мира, в который она попала сейчас: там женщинам жали руки и относились к ним согласно субординации и никак иначе. Она росла в том мире и привыкла сравнивать себя с мальчиками, потом юношами, потом мужчинами и стремиться быть не хуже их, стремилась не быть слабее или медленнее. В знакомом ей с детства мире нет места галантности и поцелуям рук, поэтому Ноэр едва ли не шарахается от движения Кристиана и чуть ли не силой воли сдерживается, чтобы не выдернуть от неожиданности собственную руку из плена пальцев и губ. Ей этот жест знаком только по фильмам - до этого мгновения в ее жизни не было человека, который решился бы целовать руку раздражительной и грубоватой Франчески, а потому сейчас она казалась слегка потерянной.
- Не слишком ли рано ты начал играть роль жениха? - язвительно замечает Фрэн, явно не замечая точно выверенный спектакль капитана, замыкаясь на собственном изумлении. Она не умеет правильно отвечать на поцелуи рук, а потому, стоит Форду лишь отпустить ее пальцы, сцепляет пальцы за спиной, словно пытаясь избежать этого горячего чувства неловкости в ближайшие пару мгновений.
- Да, конечно, мне хватит времени, - кивает и провожает Форда взмахом руки, чтобы начать собираться. С сомнением и все же некоторым чувством разочарования складывает вещи в небольшой чемодан для ручной клади, оставшийся наполовину пустым, и приводит себя в порядок, чтобы по звонку Кристиана выйти на улицу в простом черном платье и в лодочках на широком каблуке.
- Привет, - она неловко взмахивает рукой, смотря на Кристиана, которому не хватает только бутоньерки, чтобы пойти прямо сейчас под венец. Интересно, почему жениться и хоронить можно в одном и том же? Она не успевает ответить себе на этот вопрос, когда Кристиан сначала забирает у нее багаж, а потом сажает в такси.
Все происходит слишком неожиданно – Франческа не успевает отказаться или возмутиться, как на ее пальце появляется помолвочное кольцо с бриллиантом. Женщина судорожно выдыхает, рассматривая кольцо, так непривычно занявшее безымянный палец, который пусть временно и не взаправду, но получил совершенно определенное имя.
- Честно говоря, я всегда надеялась, что если это произойдет, то как-нибудь иначе, - она пыталась привыкнуть к странному ощущению своей руки, но отчего-то это было гораздо сложнее, чем дышать через кислородную маску или бежать полосу препятствий. Кольцо на руке казалось совершенно лишним, но отступать Франческа не собиралась.
- Меня отец учил тому, что любая ложь - это плохо, - отозвалась Франческа. К счастью или к сожалению, в современном мире абсолютно  без лжи прожить невозможно, но каждый раз Ноэр, стоило ей соврать, чувствовала себя так, словно нарушила какую-то очень страшную клятву или закон, даже несмотря на то, что веры в Бога ей никогда не навязывали, да и сама она не стремилась найти отдушину в молитвах некоему высшему разуму.
- А почему кому-то должна быть противна мысль о браке с тобой? – она отрывается от созерцания собственной руки и поворачивается к Форду, меряет его как бы оценивающим взглядом. Статный, красивый (вот это не признавать Ноэр не могла, как бы не стремилась время от времени задевать своего капитана колкими намеками на его смазливое личико), целует руки (не тем, кто может оценить это по достоинству, но это можно списать на случайную ошибку), и действительно хорош, если уж дело доходит до секса. Судя по тому, что она слышала, если уж ей доводилось случайно оказываться недалеко от разговора замужних сплетниц, у многих из них нет и этого в браке. Фрэн попыталась вспомнить ту наивную детскую мечту о принце, которая время от времени поселяется в мыслях любой маленькой девочки (ее принц, правда, обязательно должен был так или иначе служить в армии, но это можно списать на подростковую недальновидность), но по всему выходило, что по базовым параметрам даже в этот профиль капитан попадал. Женщина дернула плечом, чтобы прервать поток собственных мыслей и отвела взгляд от капитана, пока воображение не нацепило на собственные темные волосы фату. Извращенная фантазия, впрочем, как нельзя подходящая случаю.
- Я тебя поняла, - Кристиан говорил настолько серьезным и деловым тоном, что она на мгновение даже забыла, что они едут на похороны, а не на свадьбу или юбилей. Это казалось таким странным и неправильным, а вся тоска, которую она видела в нем в баре, испарилась вместе с утренними лучами солнца.
Кто же ты такой?
Она слегка нервно сглатывает. Не сказать, что перспектива провести пару дней в компании криминального сброда кажется ей такой уж заманчивой, но тому Кристиан, которого она видела вчера ночью, она искренне хотела помочь, а потому еще раз кивает, скорее себе, и смотрит в боковое окно.

Она приветливо здоровается с знакомыми бортпроводниками в самолете и понимает, что стратегическая ошибка уже допущена, когда взгляд одной из них впивается в кольцо на безымянном пальце. Франческа не теряет чувства самообладания и очаровательно улыбается любопытным без меры девушкам, чтобы проскользнуть мимо них вслед за Фордом к их местам, чтобы устроиться у прохода, скинуть туфли, пристегнуться и закрыть глаза.
Кажется, несколько деталей плана ее капитан все же не продумал. Ей было даже интересно, какие именно новости через пару дней разлетятся по авиакомпании.

+1

16

Наверное, за все то время, что он знает Франческу, ему стоило бы прекратить удивляться некоторым вещам: ее прямолинейности, например, или жажде какой-то эфемерной справедливости, существование которой всегда было для него чем-то из разряда мифов и легенд, больше уместных в качестве страшных баек у костра, но никак не реально действующей константы, однако стоило подцепить, копнуть глубже, как открываются новые, зачастую очень даже странные глубины. Она не была в его первоначальном плане, как не было никакой подставной невесты, но то, с каким иррациональным желанием ей захотелось присутствовать рядом с ним вносило некоторую сумятицу в мысли, потому что никак не получалось найти ее выгоду. А выгода должна была быть, даже если кажущаяся ему глупой. Форд смотрит на нее, пока они едут до аэропорта, но не пристально и вызывающе, нет, периодически бросает любопытные взгляды, отрываясь от созерцания вида за окном автомобиля, и снова и снова складывает пазл, но тот лишь рассыпается в его руках.

Если ее отец не учил лгать, то начерта она участвует в предложенном ею спектакле? И с чего удивилась тому, что есть те, кто может решить, что он отличный кандидат в мужья (особенно если учитывать, что для нее он точно был в самом конце списка потенциальных суженых до момента "пока смерть не разлучит")? Он немного хмурится, когда снова отворачивается к окну, и голова от роящихся внутри мыслей, все еще сумбурных из-за похмелья, начинает болеть все больше и больше. Он должен решить эту головоломку, пожалуй, может, это поможет с осуществлением его бонусного придатка к основному плану по выведению матери из равновесия.

Кольцо на ее пальце смотрится непривычно, и это одна из тех вещей, к которой они оба должны привыкнуть за время полета, хоть то, с каким выражением лица пялится на бриллиант на безымянном пальце Одри — стюардесса из салона бизнес-класса, в котором они начинают размещаться, заставляет Кристиана фыркать, удерживая смех: можно буквально услышать, как начинают скрипеть жернова мельницы пересудов и сплетен, и уже через несколько часов авиакомпания начнет жужжать подобно улью, который потыкали палкой — забавное, забавное зрелище. И Форд лишь подкидывает дровишек, политый бензином, в костер домыслов, разгорающихся в голове улыбающейся девушке в форме авиакомпании, когда садится на соседнее кресло с Фрэн, а после недвусмысленно гладит пальцами ее плечо, точно смахивает невидимую пылинку, а по сути обозначая свое право столь бессмысленно вторгаться в чужое личное пространство без кровавых последствий, при этом подмигивая стюардессе.

— Приятно знать, что сегодня ты на вахте, — его голос привычная сладкая патока, и очаровательная улыбка маскирует отдающий хищностью оскал, служащий намеком на то, что он выбрал жертву (по крайней мере видимость этого из-за того, что рядом с ним уже сидит девушка, и будет невежливо так просто бросать ее ради зажиманий в тесноте туалета со стюардессой). — Как твои дела, моя дорогая? — разворачивается полубоком, насколько позволяет застегнутый на поясе ремень безопасности, и смотрит исключительно в глаза — он всегда старается смотреть в глаза.

— Все замечательно, капитан Форд, — звонко отвечает Одри, но взгляд ее то и дело косится на Франческу, точно ей кажется, что та в любой момент может соскочить о своего места и укусить. — Немного непривычно видеть Вас в роли пассажира, а не пилота, если честно.

— Если вдруг парень в кабине словит сердечный приступ, ты всегда можешь разбудить меня, — снова подмигивает и смеется, облизывая губы и стараясь не думать о том, как в голове взрываются ярко-алые всполохи мигрени. — Одри, солнышко, а не могла бы ты принести мне что-нибудь выпить. Лучше виски. Не люблю летать на самолетах, которые пилотирую не я, — громким заговорщическим шепотом заканчивает фразу Форд, точно признается в аэрофобии и смотрит, смотрит, смотрит... У Одри, признаться, нет ни единого шанса не принести ему маленькую бутылочку через пару минут, которая тут же оказывается в цепких длинных пальцах пилота. — Ты моя спасительница, — тоном, полным обожания, благодарит ее Кристиан, стараясь не выдавать своего нетерпения, когда откручивает крышку.

— Может, Вам нужно что-то еще, капитан? — спрашивает девушка, кокетливо поправляя прядь волос за ухо и снова кидая внимательный взгляд на Ноэр.

— Пока нет, но я знаю, где находится кнопка вызова стюарда, — улыбается Кристиан и одним глотком опустошает половину содержимого бутылька — капля в море, на самом-то деле, но впереди предстоит долгий полет, за который он вполне сможет и опохмелиться, и, при удаче, добиться того занимательного опьянения, когда все кажется не настолько блядским: в конце концов не стоит изменять традициям и приезжать домой трезвым, а то еще мать решит, что он пережил наконец свой затянувшийся подростковый бунт, как она называет профессию пилота.

— Я буквально слышу, как они начинают шушукаться между собой о кольце на твоем пальце и нашем совместном полете, — с усмешкой шепчет Кристиан на ухо Франческе, наклоняясь к ней так близко, что едва ли не касается кончиком носа ее щеки. — Когда мы приземлился в Хитроу, вся авиакомпания будет в курсе. Ну, если, конечно, Джонсон не угробит нас где-нибудь над Атлантикой, — фыркает он, отстраняясь и делая еще один глоток алкоголя.

По правде говоря, он действительно не врет, когда говорит милашке Одри, что не любит летать на самолетах, которые пилотирует не он: в вопросах авиации чувствует себя в полной безопасности, когда держит штурвал лично. Снова фыркает своим мыслям и смотрит в иллюминатор: самолет начинает движение, Кристиан допивает свой виски, небрежно пихает пустую бутылочку в карман на сидении перед ним и откидывается в кресле на спину, прикрывая глаза, представляя, что в настоящий момент происходит в кабине: переговоры со вторым пилотом и диспетчерами, показатели, другие самолеты, с которыми надо не столкнуться, пока выезжаешь к взлетной полосе, а потом нужно попасть в определенный временной карман, чтобы взлететь и не тормозить работу аэропорта. А в небе в это время подобно стае хищников кружит множество других самолетов в ожидании разрешений на посадку. Вибрация от двигателей легонько проходит по салону, когда самолет набирает скорость. Кристиан улыбается, окончательно расслабляясь, когда чувствует толчок отрывающейся от поверхности взлетно-посадочной полосы многотонной махины. В небе ему спокойнее, а стоит им набрать высоту, можно и попросить еще алкоголя. Все идет по плану, как он любит, а потому его рука находит руку Франчески и легонько сжимает ее пальцы, ведь это то, что делают тот, кто помолвлен, не так ли? Держатся за руки, например. Еще одна штука из бесчисленного списка, к которой им стоит привыкнуть для достоверности.

+1

17

Едва ли Франческе хоть пару раз за все время знакомства с капитаном Фордом довелось слышать в свою сторону столь же елейный голос. Она иногда краем уха слышала, как он примерно так же обращается к старшей бортпроводнице, но редко обращала на это внимание, занятая своими мыслями или задачами. Быть может, дело в том, что с момента, когда Кристиана представили ей как капитана, их диалоги походили либо на сухой обмен профессиональными репликами, либо истекали ядом сарказма. А если уж они оказывались вне кабины пилотов наедине, они обычно не разговаривали.
Этот тон, настолько приторный, что сводило зубы, заставил Ноэр вскинуть бровь и вопросительно взглянуть на Форда. Неужели все это время ей самой стоило так же разговаривать со всеми, чтобы стать капитаном? Но такая очевидная для Фрэн, привычной к жесткому и бескомпромиссному Форду, который способен и на оскорбления, пусть и завуалированные, и на резкость, тактика получения внимания и желаемого, кажется, была настолько не очевидна для стюардессы, что Ноэр захотелось громко фыркнуть.
Она никак не могла понять, кого из этой щебечущей парочки прямо сейчас ей хочется стукнуть больше: Форда, от тона которого у нее сводит челюсть и кулак желанием засунуть последний куда-нибудь в глотку капитана и не слишком вежливо попросить его не лизать никому задницу тоном (как это ему удавалось Фрэн так и не поняла, но от назойливого ощущения избавиться не могла), или все же Одри, которая буквально игнорировала присутствие Ноэр несмотря на то, что через последнюю ей приходилось общаться с Фордом.
Может, Вам нужно что-то еще, капитан? - Форд отказывается, а Ноэр очень громко и настойчиво прочищает горло кашлем, чтобы привлечь внимание Одри.
- А можно мне немного твоего внимания? – сарказм буквально сочился из каждого слова Ноэр. Она вдруг поняла, в чем разница отношения к ней среди стюардов и отношения к Форду, но тряхнула головой и отбросила от себя эти мысли. Она не будет рассыпаться комплиментами ради того, чтобы к ней бежали на задних лапках, даже не начнет.
- Принеси, пожалуйста, минералку, - ее губы тянет настолько фальшивая вежливая улыбка, что это замечает даже Одри, и она перестает так же очаровательно улыбаться, как секунду назад улыбалась капитану.
- Да, конечно, мисс! – и испарилась со скоростью, близкой к скорости звука. И не обязательно управлять истребителем, чтобы достигать околозвуковых скоростей, оказывается.
- Не думаю, что они умудрятся разнести новости с высоты в восемь тысяч метров смогут разнести эту новость - там просто не ловит связь, - она фыркнула и хитро взглянула на Форда.
- А вот после посадки точно должны справиться, - еще один смешок, а потом она чуть склоняется к капитану и шепчет.
- Клянусь, если ты начнешь разговаривать в таком тоне и со мной, ты заработаешь восьмой страйк. И именно им я воспользуюсь сразу, - и снова возвращается в исходное положение ровно в то мгновение, когда Одри приносит ей бутылку воды.
- Спасибо, - холодно отвечает девушке, которая спешит ретироваться. Женщина в очередной раз начинает подозревать, что делает что-то неправильно, но не спешит говорить Форду о том, что его способ взаимодействия с окружающими не так уж плох - капитан обойдется и без этой информации.
Франческа делает большой глоток воды, когда самолет привычно медленно едет по взлетно-посадочной, а потом с Гудом разгоняется. Ей самой непривычно и едва ли комфортно сидеть на пассажирском кресле, без общения с наземными службами и без показаний приборов перед собой. Она прикрывает глаза, вслушиваясь в гул турбин, едва заметно делая выдох, когда самолет отталкивается от земли и резко набирает высоту. Привычный легкий на взлете перепад давления заставляет сделать ещё один глоток - без сосредоточенности на показателях полета она его ощущает сильнее, чем хочет: сказывается бессонная ночь.
Она почти проваливается в дрёму, когда ее пальцы сжимает Кристиан. Фрэн открывает глаза и поворачивается к капитану, снова даря ему вопросительный взгляд. Происходящее все больше напоминает театр абсурда, а неожиданность прикосновения на мгновение выбивает ее из колеи: привычная парадигма отношений с капитаном рассыпается в прах, ставя ее в тупик. Но она все же сжимает его пальцы в ответ, переплетая их со своими и дарит Форду непривычную для себя мягкую улыбку, которая исчезает, стоит тому потянуться свободной рукой к кнопке вызова стюарда.
Она перехватывает запястье мужчины ещё до того, как он успевает коснуться кнопки. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Форд хочет добавки.
- Не нужно, пожалуйста, - в ее голосе нет привычного приказного тона, только просьба. Она мгновенно отпускает запястье капитана, позволяя решить, что делать дальше. Ей хватило одного раза, чтобы понять, что пьяного капитана она видеть не хочет.
Фрэн осторожно расплетает их пальцы и откидывает спинку своего кресла, стоит погаснуть значку "пристегните ремни". Она лёгким движением скидывает с ног каблуки и чуть ли не сворачивается в клубок ради нескольких часов сна, которых так не хватает уже не юному организму.

+1

18

Взаимоотношения Франчески и стюардов всевозможных типов, полов и рангов всегда было... своеобразным — это несложное понимание приходит к нему еще во время их первого совместного полета, когда бедной главной стюардессе — милейшей особе, на самом-то деле, — достается от второго пилота почем зря (ему даже было бы жаль ее, если бы не было забавно наблюдать за тем, как вытягивается ее лицо, когда она понимает, что совершенно не знает, как сделать так, чтобы сделать правильно, когда, по сути, такого варианты в принципе не предусматривается по условиям задачи). Стюарды старшего помощника Ноэр не особо любили, и, что-то ему подсказывает, что эта нелюбовь была не просто невзаимна, но еще и первоначальный ход в сторону негатива предпринимался Фрэн: бортпроводники предпочитают дружить с пилотами и зачастую очень близко дружить (ему ли об этом не знать). Истинных причин подобного поведения Кристиан не знает (как, если подумать, не знает еще много чего о женщине в соседнем кресле, чьи пальцы переплетены с его), однако все равно молча осуждает, даже не помышляя о том, чтобы высказать осуждение вслух: во-первых, это совершенно не его дело, а во-вторых, рука у Фрэн все-таки тяжелая. Сам же он всегда придерживается тактики "если ты нравишься людям, то получаешь жизненные бонусы", а потому подумывает улыбаться бедняжке Одри за двоих — заодно и на контрасте выиграет привычные несколько очков в свою пользу: со стюардами предпочитает дружить, или по крайне мере заставить их делать вид, что он с ними дружит.

— Не принимай меня за полного идиота, — фыркает Кристиан в ответ на угрозы Ноэр и закатывает глаза, хоть этого и не видно под закрытыми веками; ему могло бы быть обидно, если происходящее не было бы очередной уже ставшей привычной перепалкой в стиле "мисс Ноэр и раздражающий ее коллега, которые вынуждены находиться в замкнутом пространстве вместе". — Ты не того типажа, чтобы так разговаривать, а вот она того, так что... — пожимает плечами и хмыкает, словно лишние комментарии не нужны в принципе. В глотке по-прежнему дерет, и, наверное, ему тоже стоит попросить минералки, вот только организму с похмелья хочется алкоголя куда больше, чем какой-то там воды. В конец концов, виски — это тоже жидкость, и еще стоит поспорить о том, свойства чего более полезные.

Так что он не видит никаких препятствий, чтобы попросить еще немного огненной воды, способной оживить его бренное тело, как тонкие пальчики Франчески касаются запястья, не давая нажать на кнопку вызова стюарда. Кристиан смотрит на нее с удивлением, которое даже не пытается скрыть, а после хмурится, отчего на лбу залегает морщинка. Наверное, это тот момент, где он должен быть милым и послушным, наверное, ему не должно быть плевать на ее слова, хотя, признаться честно, куда больше его заботит причина, по которой не плевать ей — странная, странная женщина. Форд тихо и страдальчески вздыхает, опуская руку и снова откидываясь на спинку своего кресла, прикрывая глаза. Пить хочется нестерпимо, но он все-таки терпит и уже почти готов сдаться и согласиться на воду, как чувствует, что Ноэр на соседнем кресле начинает елозить, явно устраиваясь поудобнее, чтобы поспать — искоса подсматривает за ее действиями, приоткрыв один глаз. А после выжидает, пока она не заснет, если судить по тому, как мерно и ровно вздымается ее грудная клетка, и вот тогда нажимает кнопку вызова стюарда. Одри оказывается тут как тут, но Форд прикладывает палец к губам, призывая девушку быть потише. Та понимающе кивает.

— Виски и плед, — шепотом говорит Кристиан и подмигивает, получая в награду за свою улыбку плед с символикой American Airlines и еще одну заветную бутылочку. А потом еще бутылочку и еще. Последнюю оставляет про запас, к своему пробуждению, а пледом с помощью Одри аккуратно накрывает спящую Фрэн. В голове гудит чуть поменьше, а спать хочется все нестерпимей, и он просто откидывается назад, скрещивает руки на груди и заставляет себя заснуть: ему действительно понадобятся силы, когда переступит порог отчего дома (лучше бы тот сгорел к чертям собачьим, ей-богу).

Он спит несколько часов, убаюканный вибрацией двигателей, и даже без сновидений, что не может не радовать, потому что в его положение сны чаще являются чем-то мерзким и липким, оставляющим после себя тревожное послевкусие, перепачканное депрессивным отчаянием. Осторожно трет глаза и зевает, предварительно прикрывая ладонью рот. Судя по часам, им скоро нужно будет заходить на посадку, а значит, час Х все ближе — не то чтобы ему очень сильно этого хочется, хотя, пожалуй, увидеть выражение лица матери, когда та увидит, кого сын притащил с собой на похороны, все-таки хочется. Руки тянутся за спасительным виски, предварительно поправляя плед, которым укрыта Ноэр, заменяющим ему и завтрак, и обед, и прошлый ужин, но есть все равно совсем не хочется: чертово волнение, от которого с самого детства в горло кусок не лезет. Впрочем, в этом ведь есть и свои плюсы: меньше шансов получить ожирение. Осторожно выходит в туалет, где поправляет укладку, капает в глаза капли против покраснения глаз, запрятанные во внутреннем кармане пиджака, трет щеки, а после смывает следы тонального крема с подушечек пальцев, и возвращается на свое место, умыкнув у стюардов по дороге бутылку воды без газа.

— Мы скоро пойдем на посадку, — говорит начинающей разлеплять глаза Франческе, возвращаясь на свое место и присасываясь к воде, точно она поможет смыть всю слизь, скопившуюся в его желудке, или убрать горький привкус изо рта. — Как поспала? — любезно спрашивает, приканчивая последнюю бутылочку с виски, совершенно не стесняясь ни Фрэн, игнорируя тот факт, что она просила его этого не делать. Но что она может знать о его давней традиции не появляться дома трезвым? Что она может знать о том, как сильно давят стены, когда он возвращается в родовое гнездо? Что она вообще может знать о нем, чтобы то ли пытаться проявлять, то ли таким образом устанавливать контроль? Не то чтобы ему хотелось давать ей узнать, однако некоторые вещи открыть придется, вот только вряд ли она будет им рада. — О, не смотри так. Это всего лишь виски, чтобы чувствовать себя лучше, — и даже ни капли не врет: легкое опьянение ложится на плечи мягким покрывалом, глаза блестят чуть сильнее, и встреча с матерью не кажется такой и страшной. Да, он определенно готов к подвигам и окончательному отречению от семьи.

+1

19

С самого детства Фрэн умела спать в любой обстановке. На военной базе не часто бывает так же тихо, как на уютных улочках пригорода, где с наступлением темноты замирает жизнь и лишь изредка лают собаки или проезжает редкая машина, в которой возвращается задержавшийся на работе сосед. Ночные построения, учебные тревоги, позднее возвращение одного из родителей или отчитывание брата прямо в их общей комнате редко могли прервать сон Фрэн. В юности, в пору студенчества, когда она была вечно голодной и всегда уставшей, Фрэн умела спать едва ли не стоя, но те времена давно прошли, и сейчас, стоило Ноэр покинуть объятия сна, тело неприятно заныло от нескольких часов в неудобной позе, а голова предательски заболела.
Растрепанная Фрэн несколько раз моргнула, словно пытаясь вспомнить, что она делает в самолете, и только потом смогла привести кресло в полностью сидячее положение, как того требует инструкция. В нос почти сразу ударил резкий запах алкоголя от Кристиана, а характерный звук откручивания маленькой крышки резанул слух.
Она плохо переносила запах алкоголя от мужчин, даже когда сама была пьяна, но сейчас он особенно раздражал похлеще красной тряпки.
- От тебя несет, - замечает слегка раздраженно, а потом ищет в сумочке жвачку и молча протягивает ее капитану: в ней нет осуждения – она не имеет на него ни малейшего права, но приятной для нее быть компания Форда после нескольких бутыльков виски быть не обязана. Она не собирается его судить, не собирается обвинять ни в чем, но все же не может не поморщиться от его алкогольного дыхания.
Кристиану не стоит знать, как ей не раз и не два приходилось едва ли не отбиваться от пьяных мужчин, как не стоит знать и того, что на ее счету есть не один разбитый нос, которые чуть ли не стоили ей мечты о небе во время учебы в институте. Ему не стоит знать, что сейчас, пока она не залила обоняние алкоголем, ее едва ли не мутит от его дыхания, и хочется отсесть. Об этом она и не скажет, и даже больше не одарит «таким» взглядом Форда и его лекарство от похмелья – не одному ему хочется сохранить прошлое в прошлом и не пускать туда лишних людей.
- Все хорошо? - отвлекает от мыслей Одри. Фрэн хочется отмахнуться от нее и послать ее дальше сюсюкаться с Фордом, когда она все же осознает, что вопрос был адресован лично ей. Спросонья ей требуется пара мгновений, чтобы осознать этот факт, а потом Ноэр кивает и нечленораздельно утвердительно мычит, отдавая девушке за несколько мгновений идеально сложенный плед.
- Что-то еще? – Ноэр начинает подозревать что-то неладное в таком внимании к собственной персоне, а потом вдруг вспоминает собственную резкость и осознает попытку со стороны бортпроводницы лишь исправить свой недостаток. Это осознание как-то слишком внезапно нисходит на Фрэн. Она находит взглядом почти полную бутылку воды и отрицательно мотает головой, а потом разлепляет еще сухие после сна губы и произностит:
- Нет, спасибо, - Одри кивает и исчезает, пока Ноэр задумчиво провожает взглядом уходящую девчонку – той едва ли есть двадцать пять, но она еще достаточно мила и смазлива, чтобы сопровождать бизнес-класс.
Она едва ли может сказать, что послужило первопричиной ее трудностей в налаживании коммуникаций с бортпроводниками. Собственная ли обида на то, что к ней обращались как к стюардессе каждый, кто встречал ее без форменного пиджака, или привычка обращаться к ним как к младшим по званию, на которую она не получала привычной реакции. Ее собственная резкость стала причиной первичного отчуждения, а выправлять ситуацию было уже не в правилах Ноэр. Если кому-то она не нравилась – это были проблемы того, кому она не нравилась. Эта простая логика привела ее как минимум к трем достаточно крупным ссорам, которые, конечно, остались в небе, но тянулись шлейфом плохой репутации за ней. Мало кто из коллег знает, что она одна из лучших и точно самый опытный по часам налета второй пилот, зато все знают, что она стерва.
Впрочем, для нее все так же осталось загадкой, почему Форд не отказывался от рейсов с ней, хотя, кажется, именно с Кристианом она регулярно не находила общий язык в кабине пилотов. Едва ли Фрэн могла вспомнить еще хоть одного капитана, с которым бы она с завидным постоянством цапалась, пусть даже зачастую достаточно завуалированно, но порой их собственные бортпроводники с осторожностью заглядывали в салон, когда от каждого лишнего слова могло заискрить. Впрочем, несмотря на это, Форду она безоговорочно доверяла: она могла быть сколько угодно не согласна с его решением, но так или иначе оно никогда плохим не оказывалось. Ноэр оставалось только про себя материться от бессильной ярости и своевольности капитана, но едва ли она жалела о последствиях его решений.
Она пристегивает ремни безопасности и делает еще один глоток минералки, а после протягивает свою бутылку Форду – молча предлагая средство от похмелья и жажды чуть лучше, чем обычная вода, пока сама наощупь находит под сидением туфли и влезает в них.
Ей страшно представить, что происходит на голове, которая после стольких часов сна должна быть явно растрепана, но с последним решает разобраться после посадки – слишком трудно сейчас отпустить ситуацию и довериться пилотам, когда не видишь ни показателей приборов, ни аэропорта, когда не слышишь голос диспетчера и не держишь штурвал в руках. Она привычно мысленно отмечает перепад давления начинающейся посадки и прикрывает глаза, пытаясь отдать управления самолетом опытному капитану (с глупыми, конечно, шутками, но кто же без греха?), но все равно вздрагивает, когда слишком жестко самолет касается земли, а потом на пятнадцать секунд дольше привычного катится по взлетно-посадочной без буксира.
- Ты сажаешь лучше, - все же негромко замечает Ноэр, все так же не оборачиваясь к капитану.

+1

20

Кристиан лишь хмыкает, с благодарным кивком принимая из рук Фрэн жвачку, решая, что если она не в восторге от запаха алкоголя, исходящего от него, то мать уж точно взбесится (как бы ни была мисс Ноэр придирчива, ей далеко до уровня критицизма Ингрид Форд, чертовски далеко); челюсти начинают жевать, напоминая желудку о том, сколько часов в нем не было ничего, кроме алкоголя и воды, на что тот обиженно отзывается тошнотой — не то чтобы эти позывы нельзя было заглушить, как уже делал множество раз. Если не концентрироваться на физиологических неудобствах, перенаправить усилия мозга на что-то другое, то проблемы станут не такими значимыми. Он смотрит в иллюминатор, на приближающиеся огни города, и думает о том месте, которое должен называть домом, и даже называет, но никак не может с уверенностью заявить, что вкладывает в это слово ровно те эмоции, кои принято вкладывать. На мгновение ему хочется выпрыгнуть из самолета прямо сейчас, без парашюта, без всего, потому что это не важно, потому что самое главное не попасться под бдительный взгляд матери и холодный — отца, и паника пытается выбить себе главенствующую роль в голове, однако у него все-таки получается запихнуть ее обратно в тот темный угол, где обычно сидит: для этого еще будет время однажды. Не сейчас. Некстати всплывает мысль о том, что холодного взгляда отца уже не будет, больше не будет, никогда, и в душе муторно ворочается чувство облегчения с чем-то зыбким, едва иддентифицируемым, но очень похожим на скорбь. Что ж, и здесь из него выходит хреновый сын: даже скорбеть как следует не получается.

При посадке их слегка трясет, но на улице сухо, на удивление, лондонский дождь пока еще не накрыл Хитроу, и у него нет оправданий жесткости посадки, но лишь молча качает головой, в которой возникает преисполненная чувства собственного достоинства мысль, что он смог бы лучше (что ж, хоть где-то бы смог, и на том спасибо, пожалуй), но Франческа молчать не хочет, и он, как ни странно благодарен ей, пусть и удивлен ее словами: уж больно они походят на комплимент, а оттого отдают странностью и какой-то подставой, потому что с чего бы ей это делать? Впрочем, этот ответ с успехом ложится на полку с другими вопросами, до сих пор остающимися практически риторическими.

— Приятно знать, — мягко отвечает Форд, чувствуя странную неловкость, которая так и просится сгладиться чем-то, да хоть чем, а потому с изрядной порцией сарказма в тоне добавляет, — впрочем, учитывая, что за штурвалом Джонсон, я просто рад, что мы сели. И буду просто счастлив, когда смогу выйти из самолета, а то не стоит недооценивать его таланты, — жвачка во рту приторно мятная, уже почти потерявшая свой вкус, и ему кажется, что он чем-то похож на нее, пусть и пыжится, старается сделать вид, что свеж, бодр и полон желания жить: достает багаж, благодарит экипаж, жмет руки паре парней-бортпроводников. Воздух в аэропорту влажный, английский и такой знакомый, что Кристиан шумно вдыхает его и прикрывает глаза, на мгновение замирая; вдалеке шумят взлетающие самолеты, выходящие пассажиры шумят и переговариваются. Автобус уже стоит в ожидании их, но ему не хочется торопиться, как не хочется торопиться смертнику к помосту с виселицей. Он отписывается матери со словами, что приземлился, чтобы они ждали его, но все еще молчит о том, что приедет с невестой. Фрэн все еще рядом с ним, почему-то все еще рядом, и ее багаж в его руках, и все это попахивает странным сюрреализмом, как из дешевого артхауса.

Они ловят первое попавшееся такси: когда-то за ним приезжал Джеремайя, всегда, верный и надежный, но он уже мертв как пару лет (бедная Этта, ему кажется, что она уже не оправится от смерти мужа до самого своего конца), и Кристиан берет ее руку уверенно, бережно, рассматривает купленное им же кольцо и довольно улыбается, удовлетворенный. Мимо проносятся лондонские улицы, внутри что-то противно скребется, отдавая кислым послевкусием на основании языка, кое никак не получается проглотить, хоть скобли пальцем.

— Я хочу заранее извиниться за свою мать, — тихо говорит он, смотря на камень на безымянном пальце Фрэн, не поднимая взгляда. — Ты ей не понравишься, ни при каких обстоятельствах. У нее были другие планы на меня, так что... Извини за то, что она тебе устроит, — поднимает взгляд и улыбается мягко, тянется пальцами к ее волосам, аккуратно приглаживая, словно пытаясь вернуть укладку. — Ты очень милая, когда спишь, — признается, как в чем-то постыдном, точно нарочно подглядывал за ней во сне, а не просто спал рядом, мечтая забыться. Наверное, ему не стоит начинать с ней в эти игры, Ноэр слишком прямолинейна для этого, но... она ведь сама решила притвориться его невестой, не так ли? А он должен быть милым и заботливым женихом — это выбесит мать еще больше, о да, она будет просто вне себя.

Машина едет по улицам Хайгейта: сам воздух пропитан здесь роскошью и престижем, пусть все вокруг зеленое, расслабленное, цветущее. Они выходят у небольшого трехэтажного особняка с садом, большая часть которого сокрыта на заднем дворе. Кажется, отец был чертовски рад, когда смог заполучить кусок земли здесь, на севере Большого Лондона, ведь это говорило о том, сколь больших высот он достиг: все, чем владел Александр Форд в принципе говорило только о том, чего он добился, а то, что его очерняло, так или иначе вычеркивалось из жизни. Как сын, например.

— Дом, милый дом, — с наигранным воодушевлением Кристиан толкает скрипучие ворота из кованого железа и идет по мощеной тропинке к главному входу. Стучит в старинный дверной замок. И оказывается в крепких объятиях, едва дверь открывается, даже не успевая переступить порог. Этта — седая, полноватая дама в простом черном платье с белым передником обнимает его и звонко целует в щеки, оставляя на спине белые разводы от муки.

— Ох, мальчик мой, наконец, ты приехал, мы так тебя ждали, — у нее покрасневшие глаза, видимо, от слез, но она так и лучится радостью, отходит, осматривает мужчину, снова подходит и обнимает. — Ты такой похудевший. Бедный мой, наверное, ничего не ел? Ох, ну нельзя же так нервничать, нужно есть, даже если не хочется, — озабоченно говорит она, наконец, замечая девушку за его спиной. — Ты привел девушку? Ох, я и не знала. Ну же, познакомь нас скорее, — женщина одергивает передник.

— Это Франческа Ноэр. Моя невеста, — с радостной улыбкой говорит Кристиан, сжимая в руках мозолистые, уже тронутые артритом руки экономки. — А это Этта. Она душа этого дома.

— Ой, тоже скажешь. Я экономка семьи Фордов. Очень рада, моя дорогая, уверена, ты просто замечательная: наш дорогой Кристиан бы не привел домой, кого ни попадя. Особенно в такое время, — она на мгновение поникает, но тут же берет себя в руки. — Так, быстро в дом. Вы, наверное, совсем голодные с дороги.

— Ты же все равно нас накормишь, не так ли? — он смеется звонко и радостно, забывая о том, что отец мертв, что впереди долгие изнурительные битвы с матерью, только целует старушку в щеку, и приобнимает за плечи, проходя в просторный холл. И замирает на половине пути, смотря вверх, на лестницу, по которой спускается элегантная женщина в черном, с аккуратно уложенными серебристыми короткими волосами, с узкими очками в тонкой черной металлической оправе. С его лица пропадает смех, но появляется легкая, подобающая случаю улыбка, вот только глаза остаются холодными, льдисто-голубыми. У Ингрид Форд глаза серые, как тучи, что предвещают бурю.

— Ты не говорил, что привезешь кого-то с собой, а то я бы распорядилась приготовить одну из гостевых комнат, — голос миссис Форд звенит, как металл, и она смотрит на Франческу свысока, но оценивающе, пока спускается вниз и подходит к сыну, который чопорно обнимает мать и целует ее щеку, едва касаясь губами покрытой косметикой кожи. Она кривится, когда чувствует запах алкоголя; он довольно усмехается.

— Она будет спать в моей комнате. Это моя невеста, мама. Познакомься. Франческа Ноэр, — он отходит назад, приобнимает девушку за плечи и прижимает к себе. Этта стоит в стороне и настороженно, с жалостью во взгляде смотрит на встречу сына и матери. — Мы женимся зимой.

— Это не лучшее время, чтобы представлять невесту, Кристиан, — с весьма ощутимым нажимом говорит Ингрид, пристально смотря на сына, намеренно игнорируя наличие девушки. — Мы собираемся, чтобы почтить память твоего отца.

— Он так долго хотел, чтобы я продолжил род. Он должен увидеть, что дождался, хотя бы на своих похоронах, — в голосе Кристиана под стать матери лишь лютая стужа и звенящая на морозе сталь. Миссис Форд смотрит долго и внимательно сыну в глаза, пока тот отвечает прямо, напряженный, как натянутая тетива. Наконец, она хмыкает.

— Зная тебя, отец скорее в гробу перевернется от такого выбора. Располагайтесь, ужин через полчаса: мы и так ждали, пока ты приедешь. И не опаздывай, Кристиан, — она кривится, когда еще раз окидывает взглядом парочку перед ней, когда смотрит на то, как пальцы сына сжимают плечо Фрэн. — И переоденься: ты весь в муке, — и уходит, давая понять, что разговор на этом закончен.

— Ох, ужин, точно. Кристиан, ты же справишься сам с нашей гостьей? Я попросила горничную перестелить простыни в твоей комнате, — взволнованно говорит Этта, но Форд лишь смеется.

— Я помню, где моя комната, Этта, не волнуйся, — а после обращается к Ноэр. — Пойдем за мной, — поднимается на третий этаж, по коридору налево, в самый угол. Комната большая, и в ней ничего не тронуто еще со времен его студенчества. На стенах висят герб Кембриджа, пара пейзажей. Все в викторианском стиле: отец купил особняк вместе с меблировкой, решил, что подмажется к дворянству, если станет жить в доме, как у них. Жалкое зрелище.

— У тебя есть знакомые антиквары? Тут столько рухляди, что у них бы слюни потекли, — хмыкает Кристиан, ставя багаж на пол, снимая с себя пиджак и небрежно бросая его на спинку стула, стоящего у письменного стола. — В общем, ванная комната, — показывает на небольшую дверь в углу. — Располагайся, — подходит к книжному шкафу и гладит пальцем корешки книг, пока не натыкается на букинистическое издание "Алисы в стране чудес", за которой обнаруживается фляга. Он открывает ее и нюхает содержимое. — Они действительно ничего здесь не тронули за столько лет. Просто музей имени меня, ей-богу. Как будто я все же утонул в заливе, — бормочет Кристиан, делая глоток. — Хочешь? Перед тем, что нам предстоит, действительно стоит выпить.

+1

21

Слова Кристиана в такси заставляют Ноэр едва заметно напрячься. Она не понимает, что именно ей не нравится в предупреждении капитана, но на загривке остается липкое, неприятное чувство.
- Матерям редко нравится выбор их детей, они всегда хотят для них лучшего, - немного неловко замечает женщина, словно стараясь занять неприятную тишину от сказанного Кристианом. А его легкое, почти невесомое прикосновение к волосам окончательно путает Фрэн. Она ожидала от этой поездки чего угодно, но не нежности Форда, и уж тем более не того, что ее назовут милой.
Она в принципе лет с пяти перестала слышать именно это слово в свой адрес (примерно тогда она перестала походить на девочку, а стала похожа на чумазого поросенка в платье), и сейчас именно это слово выбило ее из колеи. Столь резкая смена отношения к ней капитана вызывала смешанные чувства: головой Фрэн понимала, что это все спектакль, но понять, почему он начинается в такси (вернее сказать, в Нью-Йорке), ей так и не удавалось, как не удавалось ли понять, нравится ли ей это изменение.
Желания ударить Форда за прикосновения, как бы она ни старалась, она в себе найти не могла, но как ему в голову могло прийти слово «милая» ей все же было искренне не понятно. Впрочем, она не решилась утонять это, да и вообще комментировать всю фразу, лишь чуть запоздало кивнув в ответ.
Ей гораздо интереснее то, что происходит за окном: кажется, она не видела таких старых домов. Но даже на непросвещенный взгляд обывателя вроде нее, они кажутся безумно дорогими. И безумно старыми. Хотя в соотношении возраста и цены Ноэр, разбирающаяся только в самолетах, не понимала ровным счетом ничего.
- Ого, - эхом отзывается Фрэн, следуя за капитаном, и буквально задирает голову, чтобы полностью рассмотреть особняк.
Будь она проклята, но в трехэтажные (не многоквартирные) дома в своей жизни она не заходила ни разу.
- Ты аристократ? – она вопросительно вскидывает бровь, но вместо ответа на ее вопрос, на Кристиана налетает пожилая женщина, к счастью, не слышавшая риторического вопроса Франчески. Она так невероятно очаровательна, что Фрэн не замечает, как начинает улыбаться, глядя на эту парочку, когда оба обращают на нее внимание, что заставляет женщину опустить глаза. Особенно похвалы со стороны экономки, столь далекие от реальности, что сердце болезненно сжимается от осознания того, что она приехала сюда играть в лживом спектакле фальшивую невесту капитана.
- Очень приятно, - она улыбается искренне и еле сдерживается, чтобы не протянуть руку для рукопожатия: вряд ли в таком доме принято здороваться подобным образом.  Ее щеки начинают было заливаться румянцем, когда леденящий душу голос откуда-то сверху не заставляет Фрэн буквально вытянуться по стойке смирно. Она хочет было поздороваться, но не успевает, становясь мячиком, который перекидывают друг другу сын с матерью, и от этого ей явно становится не по себе.
- И мне очень приятно познакомиться, - бросает вслед черной женщине, напомнившей ведьму из детских мультиков Фрэн и делает глубокий вздох. Ей не нравится чувствовать себя вещью, которая не обладает ни слухом, ни разумом, чтобы заметить, что ее обсуждают прямо при ней. Но ей хватает такта или не хватает времени сказать об этом прямо. Поэтому она молча поднимается за Кристианом в его комнату и только здесь позволяет себе слегка расслабить плечи и вздохнуть, слушая Кристиана вполуха, пока.
- Утонул? – она не знает о нем ровным счетом ничего кроме обрывков информации, известной всей авиакомпании, и случайно оброненная фраза становится откровением. Спустя мгновение, впрочем, Ноэр одергивает себя, хотя уже слишком поздно, и вопрос, в который ее никто не собирался посвящать, уже задан. Впрочем, ответа она требовать не будет – она вернет кольцо Кристиану спустя пару дней, и на этом ее вмешательство в его личную жизнь прекратится.
Но сейчас ей совершенно не хочется видеть снова напившегося Кристиана, а потому она протягивает руку к фляге и, как только получает ее, идет в сторону ванной.
- Не хочу, и тебе стоит прерваться, - впервые за последние сутки в ее голосе звучат стальные нотки. Она размашисто открывает дверь ванной и выливает в раковину содержимое фляги, чтобы у Форда не было возможности забрать алкоголь назад.
- Кристиан, послушай, - она возвращается с пустой флягой, завинчивая крышку, и бросает ее на кровать.
- Я не хочу тащить тебя вниз в бессознательном состоянии – мне достаточно одного раза, - в ее голосе смесь командирских и учительских нот, но нет ни злости, ни разочарования, только абсолютная уверенность в собственной правоте.
- Иди сюда, - она ловко хватает мужчину за рукав и тянет его в ванную, чтобы осторожно отряхнуть его спину от муки и вернуть ей первоначальную чистоту, а потом поворачивает его к себе и поправляет ворот рубашки и двумя легкими движениями чуть меняет узел галстука, чтобы он стал идеальным: ей так нравилось тренироваться на отце и брате (отчасти потому, что самой хотелось носить галстук, но ей не разрешали), что сейчас завязать галстук она может с закрытыми глазами.
- Так лучше, - она легко улыбается, довольная результатом, будто провожает брата на выпускной из школы вместо матери, вернувшейся ровно для того, чтобы успеть сфотографировать старшего сына прямо перед его выходом из дома.
А потом сама поворачивается к зеркалу, чтобы увидеть еще слегка взъерошенные волосы и тяжело вздохнуть. Она берет расческу с зеркала, мочит ее и парой движений возвращает темным прядям приличный вид, а после возвращается в комнату.

+1

22

Наверное, он все-таки пьян сильнее, чем кажется, или все дело в отличном слухе и наблюдательности Фрэн, которой неожиданно оказывается не плевать на случайно оброненные слова, должные оставаться в мыслях, если уж начинать придираться. Однако Форд трезв достаточно, чтобы отсалютовать фляжкой и с лукавым обоянием, натренированным, привычным, давно заменившим истину и правду в мимике произнести:

— Ну да, утонул, знаешь, это когда ты в воде, не можешь выплыть и идешь ко дну, как жертвы Аль Капоне, — усмехается, и в голосе его можно услышать лишь пренебрежение и смешливую иронию. Возможно, даже мать не знает всей истории: его служба в армии ее волновала лишь с точки зрения ухода в отставку, не более; возможно, она бы тоже сожалела, что ко дну сын не пошел, коль даже после ухода с военной службы не вернулся домой продвигать семейные интересы. — Веселая история, но я недостаточно пьян, чтобы о ней говорить, — подмигивает Ноэр, послушно позволяя вырвать алкоголь из своих рук: судя по звукам, доносящимся из ванной, содержимое фляги оказывается в канализации, на что Кристиан лишь с наигранным прискорбием вздыхает, когда Франческа возвращается к нему с видом человека, выполнившего свой непосредственный долг — хоть медаль торжественно вручай, ей-богу.

— Черт, это был чертовски хороший бренди, — снова вздыхает, — нескольким младше меня. Неужели не жалко? — хмыкает, иронично поднимая одну бровь: ему нравится эта бравада, она напоминает о том времени, когда он жил здесь, в этой комнате, похожей на одну из комнат в квестах, которые так популярны в настоящее время, со всеми нычками из алкоголя и (когда-то) наркотиков. — Ну да ладно, здесь много чего припрятано, так что можешь попробовать поискать, если не веришь тому, что я могу быть хорошим мальчиком и не пить, чтобы не заставлять тебя тягать свою тушу по лестницам снова, — его улыбка — вызов и оскал одновременно, точно пытается вывести ее из себя и взять на слабо одновременно, не определившись, чего же из этого хочется больше и полагаясь на случай.

Однако Франческа — Франческа, та самая странная, вечно выскользающая из рук переменная в уравнении, никак не поддающегося решению, и она всего лишь пытается привести его в порядок — о да, мамочка должна быть счастлива, что все пляшут под ее дудку. Ее проворные пальчики колдуют над галстуком, смахивают муку с одежды, и Кристиану становится несколько не по себе от этой ненавязчивой, будто само собой разумеющейся заботы (или все просто часть хитроумного плана, чья суть по-прежнему ускользает), отчего непонимающе хмурится, выглядя так, точно в настоящий момент в уме прокладывает потенциальные маршруты обхода грозового фронта с минимальными временными затратами.

— Знаешь, что я думаю? — игриво начинает говорить, подходя к ней со спины, укладывая руки на талию и прижимаясь грудью к спине, наклоняясь к ее шее, запечатлевая на нежной коже легкий поцелуй, пробуя терпкую бархатность. — К черту ужин, там будет скучно и чопорно, — кривится, как маленький ребенок, отказывающийся есть брокколи. — Моя мать привыкла, что я непослушный мальчик, так что вряд ли сильно удивится, — трется носом о чувствительное местечко за ее ухом, прихватывает мочку зубами и чуть тянет на себя. — Не хочу отдавать тебя ей. И выпускать отсюда не хочу, — ладони опускаются на бедра, сжимают их через ткань платья, и он снова принимается целовать ее шею. В его словах привычно ложь мешается с правдой, отчего настоящие мотивы теряются даже для его собственного анализа: ему правда не хочется ужинать и обсуждать предстоящие похороны; ему правда больше хочется остаться с ней в этой комнате, чтобы попытаться забыться в сексе, раз алкоголь в настоящий момент оказывается под запретом; ему хочется разозлить мать неповиновением; ему хочется быть вредным и непослушным, не заслуживающим того родительского отношения, которого, пожалуй, уже давно не имел.

— И не говори, что предпочла бы ужинать с этим драконом, а не провести время куда более занимательно, — соблазнительно ухмыляется, пытаясь быть максимально обаятельным, максимально вызывающем желание согласиться с его словами и наплевать на чужие приказы. Пожалуй, подростковый бунт и правда слишком затянулся, однако, с другой стороны, это всего лишь попытки оправдать чужие ожидания: просто в отчем доме от него ожидают лишь разочарования.

+1

23

Франческа внимательно смотрит на себя в зеркало, выискивая недостатки прически, а оттого в отражении видит приближение Кристиана и не вздрагивает от неожиданности его прикосновения. Его поцелуй разгорается на коже, прикосновения заставляют почти неприметно податься назад в желании быть ближе, прикасаться всем телом. Она все так же неотрывно, не мигая смотрит на отражение Форда рядом с собой и ловит себя на мысли о том, что ей нравятся его точёные скулы и голубые глаза. Сейчас, когда он не пытается ее разозлить, в очередной раз не ставя ни в грош ее мнение и экспертизу, он кажется ей действительно красивым, несмотря на запах алкоголя, который на трезвую голову в условиях отсутствия никотина, забившего лёгкие, чувствуется особенно остро, и от которого ее слегка мутит.
Франческа закрывает глаза, чувствуя на шее горячее дыхание, сильные руки на бедрах, в которых сейчас ей хочется остаться, а потому она машинально запрокидывает голову и слегка выгибается в спине. Все это происходит даже без участия разума - лишь на уровне инстинкта. Она слишком хорошо знает, что будет дальше, если позволить рукам Форда забраться под подол черного платья, и оттого думать сейчас становится в тысячу раз сложнее. Она легко разворачивается в его руках, оказываясь с Фордом нос к носу, и ловит губами губы, вовлекая в долгий и тягучий поцелуй с привкусом того самого выдержанного бренди. И на мгновение даже жалеет, что не попробовала его.
Ладони осторожно ложатся на грудь мужчины и легко, но уверенно и настойчиво отстраняют его, разрывая поцелуй, пока это ещё возможно сделать.
- Это предложение действительно только до ужина? - в зелени глаз скачут черти: она на мгновение приближается к Кристиану снова, но лишь затем, чтобы легко и мстительно прикусить его губу.
В висок бьётся мерзкая мысль о том, что она желанна здесь и сейчас только потому, что ему не хочется спускаться к матери, и в любое другое время ее бы никто даже не попробовал соблазнить. Обычно им достаточно короткого сообщения, в котором обозначено место, и, если обоих устраивает этот вариант, не нужны даже дополнительные слова. И эта понятная и простая схема даёт брешь, и все происходящее сейчас на краю сознания скребётся отвратительным чувством раздражения. Ее гордость задета тем, что сейчас нужна вовсе не она, а любое занятие, чтобы не идти вниз. Ей не нравится, что этот факт ее задевает, но и не обращать внимания вовсе на это она не может.
- Мы ещё успеем более занимательно провести время. Например, после ужина, - она игриво закусывает собственную губу.
- Если, конечно, ты не хочешь секса только потому что не хочешь спускаться, - она может щёлкнуть по носу без пальцев - достаточно пары слов и ловкого выскальзывания из мужских рук. На свободе становится прохладно и не слишком уютно, но принцип всегда был важнее комфорта. В ее мире ты должен четко следовать распорядку и правилам несмотря ни на что. В ее мире ты должен выполнять обещания и обязательства, даже если их давал не ты. И сейчас они должны спуститься к ужину.
- Зато мы можем удивить твою мать, - она протягивает Кристиану открытую ладонь, предлагая присоединиться к ней и переплетает свои пальцы с его, чтобы легко потянуть мужчину за собой по коридору, а после и вниз по лестнице. У дверей столовой она замирает и снова окидывает Кристиана оценивающим взглядом, поправляет галстук снова, аккуратно расправляет воротник рубашки, смахивает с груди и плеч невидимые соринки.
- Теперь идеально, - она снова улыбается той нежной улыбкой, с которой провожают братьев на присягу. Она словно гордится внешним видом Форда, любуется им.
- На удачу, - и дарит ему короткий поцелуй и снова выскальзывает из рук, лишь на ощупь ловя пальцы и проскальзывая в столовую.
- Добрый вечер, - Франческа - само очарование. Даже голос сейчас, когда она обращается к уже сидящей за столом матери Форда, у нее звонкий, лишенный привычной чуть сорванной хрипотцы командира. Вопреки собственным привычкам и принципам, Ноэр буквально сияет улыбкой, излучая доброжелательность и мягкость характера. Все, чего никому не приходилось видеть на работе.
Женщина аккуратно садится за стол и слегка осовело смотрит на несколько вилок у тарелки. Проклятие. Паника подступает к горлу, хотя она точно изучала этот вопрос в юности. Нужно просто вспомнить, какая вилка для чего.

Отредактировано Frankie Nauer (23.05.2019 08:15:33)

+1

24

Она податлива в его руках, льнет, соблазнительно прогибаясь в пояснице, и он ухмыляется довольно, понимая, насколько ему не хватало ее порывистости и прямолинейности за последний месяц, разбавленный приторными, сладкими, милыми, типичными стюардессами, призванными помогать забыться и спать на отглаженных гостиничных простынях без снов между посещениями отца в больнице и рейсами. Пожалуй, можно практически сказать, что он скучал: все-таки привычка вещь серьезная, но нельзя утверждать, что его скука вызвана лишь тем, что среди множества схожих между собой любовников, каких только получается подцепить в рейсах или в барах на окраинах Нью-Йорка, Франческа была кем-то выделяющимися, интригующим, до конца не поддающимися пониманию, а оттого особенной. Она поворачивается к нему, и ее губы все такие же на вкус и ощупь, как помнит его тело, и Кристиан уже готов все списать на свою победу, хоть начинай представлять выражение лица матери, вынужденной ужинать в компании собственного неудовольствия, как Ноэр мягко, но уверенно отстраняется. Форд облизывается, снимая с кожи кончиком языка теплоту ее дыхания и привкус, и снова тянется к ней, потому что не видит никакой причины не воспользоваться моментом к их общему удовольствию.

— Ты же знаешь, что для тебя это предложение открыто всегда, — практически мурчит, и в светлых глазах пляшут дьявольские огоньки; он раздразнен своими мыслями, чужой близостью и такой соблазнительной возможностью получить бонусы по всем фронтам, однако у Франчески свое мнение на это счет (конечно же, у нее есть свое мнение, которое она никогда не стесняется высказывать, а ему ничего не останется, кроме как выслушать и решить мириться с этим или нет).

Она выскальзывает из его рук подобно порыву теплого летнего ветра, и Кристиан позволяет ей это сделать; только лоб прорезает недовольная морщинка, пока он, насупленный, как маленький обиженный ребенок, смотрит ей в спину: очередная глупая бравада ради бравады, призванная на пробу постараться изменить принятое решение, даже если и так ясно, что оно изменено не будет. Не в случае, когда это решение принимается мисс Ноэр, смотрящей на него с едва уловимой строгостью (или то ему лишь кажется?). Форд вздыхает, все еще изображая вселенскую скорбь, по сути же мысленно отбрасывая столь легкий вариант, переключаясь на старый план действий: нужно уметь адаптироваться к изменяющимися обстоятельствам, а Кристиану нравится думать, что он освоил это искусство, как минимум, на твердую четверку.

— Поверь мне, она уже удивлена, — ухмыляется, и в этой ухмылке заключена вся истина о том, какого рода это удивление (отрицательного, само собой).

Ее рука теплая, когда он переплетает их пальцы, послушно следуя за ней — глупой девчонкой, все еще не осознавшей серьезность предстоящего ужина, все еще недооценивающей уровень опасности совместного приема пищи в его семье. Интересно, она бы отступила, зная, что им предстоит? Задумчиво смотрит на выпрямленную спину перед собой. Ответ, конечно же, нет, не отступила. И чего задумывается над такими глупостями?! Форд хмыкает; в голове пролетает шальная мысль, что, может, ее действительно стоит проучить? Показать, как работает мир на самом деле, и сколько низко в нем оценивается благородство и все эти глупости вроде поддержки. Впрочем, с этим неплохо справится и его мать, если надавить на нужные рычаги.

— А твои понятия идеала весьма низкие, да? — иронично выгибает бровь, в очередной раз давая ей возможность поправить его галстук, точно в нем вся проблема, точно кусок шелковой ткани сможет сделать из него того, кем он никогда не сможет стать: ни в своих глазах, ни в ее, ни уж тем более в глазах матери. Особенно, когда на нем нет пиджака (тот так и остался сиротливо висеть на спинке стула в комнате). Но если ей кажется, что это может сработать, то кто он такой, чтобы не давать набивать шишки самостоятельно? Раз уж слова о том, что Ингрид Форд не тот человек, с которым хочется общаться, не возымели должного эффекта (увы, большая часть людей предпочитает делать выводы, исходя из собственных шишек и опыта).

— Мама, — вежливо кивает головой Кристиан, когда заходит в столовую, и тут же чувствует пронзительный холодный взгляд: конечно, она заметила, что на нем нет пиджака. Он отодвигает стул для Фрэн и только после садится сам. И начинает демонстративно закатывать рукава, улыбаясь белозубо, беззаботно; серебряные запонки с легким металлическим стуком опускаются на дубовую столешницу, рядом с сервированными по всем требованиям светского этикета столовыми приборами. Мать хмурится; в центре стола дымится фирменное жаркое Этты; Франческа выглядит непривычно улыбчивой и милой, напоминая этих глупых стюардесс, которых сама же и недолюбливает(а теперь ему действительно практически жаль бедную девочку, которую вот-вот начнут рвать, если что-то пойдет не так), но смотрит на столовые приборы, как на грозовой фронт, занявший всю область радара: с легким страхом и выражением лица человека, производящего множественные вычисления в уме.

— Не слишком ли официально для семейного ужина? — с едва заметным сарказмом замечает Кристиан, с непринужденным  видом сгребая кучу вилок, кроме одной, возле своей тарелки и тарелки Фрэн вместе и откладывая их в сторону, невинно хлопая глазами, когда смотрит на Ингрид, чье лицо по-прежнему мало эмоционально (Кристиан готов поспорить, что здесь не обошлось без вмешательства ботокса или еще какой-нибудь косметической дряни). Он накладывает жаркое Ноэр и себе, разливает вино сначала дамам, а после и себе, но пить не торопится. Пока.

— Ты же привез невесту. Я не хотела упасть в ее глазах, как хозяйка дома, — бесстрастно говорит мать и внезапно переводит взгляд на Франческу, точно только сейчас замечает присутствие той. — Франческа, верно? — и неожиданно Ингрид улыбается, а тон ее голоса теплеет на пару градусов, отчего Кристиан подозрительно хмурится, чувствуя подвох. — Чем Вы занимаетесь? Признаться, само Ваше существование уже является большим сюрпризом для меня. Мой сын всегда был несколько скрытным, — женщина качает головой и с укором смотрит на сына, который пожимает плечами и подцепляет кусок сыра, отправляя тот в рот: первая существенная еда за сутки, но даже не пытаясь начать ковыряться в рагу.

Конечно, ответ Франчески не устраивает Ингрид, и ее взгляд снова леденеет, когда она отворачивается от девушки и начинает смотреть на Форда-младшего, как кобра, гипнотизирующая свою жертву. Кристиан одной рукой берется за бокал с вином и начинает его болтать, а другой находит руку Фрэн под столом и сжимает ее пальцы, аккуратно начиная выводить круги большим пальцем на коже.

— Я не могу решить, какие цветы заказать для убранства церкви: фрейзии или же магнолии, — говорит Ингрид, делая глоток вина. Кристиан откровенно фыркает, продолжая играться с бокалом.

— Серьезно? Отпевание в церкви? Цветы? Тебя действительно интересует мое мнение? Зная тебя, ты уже все заказала. Наверняка и речь для священника написала, — встречает недовольный взгляд без страха, а даже с некоторым удовольствием и ожиданием чего-то веселого. — Мы же сейчас об отце говорим. Да в церкви алтарь треснет, едва его имя будет произнесено в доме божьем.

— Я бы попросила тебя выбирать выражения! — жестко обрывает его женщина, и ее губы сжимаются в тонкую гневную линию, совсем как у него, когда он взбешен. — Речь идет о твоем отце!

— Мы оба знаем, что речь идет об общественном мнении, а не об отце: хватит делать вид скорбящей вдовы хотя бы передо мной. Похороны и приемы на пару сотен человек после них никогда не делаются для мертвых. Но можешь выбрать фрейзии, я думаю. Они выглядят невинно. Это будет иронично, — делает глоток вина и кривится: виски любит больше. — Когда приедут остальные родственники? Завтра или уже в день похорон?

На ближайшие минут десять мать и сын погружаются в подробное обсуждение предстоящего приема, и, хоть Кристиан все никак не может взять в толк, какого черта ей понадобилось его мнение в вопросах, которые обычно решались без какого-либо вмешательства со стороны отца или его исключительно матерью все то время, что он себя помнил, Форд, пусть и с сарказмом, дает ответы на глупые вопросы вроде того, стоит ли приглашать оркестр, сколько видов алкоголя заказывать и нужны ли чертовы фрейзии еще и в доме. Через какое-то время этой бессмысленной беседы он понимает: мать действительно не уверена в том, что следует делать; его любящая все контролировать мать не может до конца совладать с собственными эмоциями — эка невидаль, а оттого Кристиан довольно ухмыляется собственным догадкам (ведь это значит, что сейчас ее куда проще вывести из себя, чем он думал раньше), скрывая ухмылку набитым едой ртом: жаркое Этты, конечно же, выше всяких похвал. Наверное, со стороны они выглядят как работники похоронного бюро, а не скорбящие родственники, но для их семьи столь подробное обсуждение цвета обивки гроба уже свидетельствует о какой-никакой заинтересованности в ситуации.

— О, и ещё. Завтра с утра ты должен съездить со своей, — лицо Ингрид на мгновение кривится, хоть она даже не смотрит в сторону Фрэн, — невестой к мистеру Хендриксону. Я купила тебе костюм для похорон, а он его должен подогнать под твою фигуру. Оказывается, ты до сих пор пользуешься его услугами, когда бываешь в Лондоне. Занимательно, что ты приезжал к нему, но не домой, — с нескрываемым осуждением заканчивает фразу женщина, но что Кристиан лишь отмахивается.

— Пожалуйста, не сравнивай личного портного и семью. Он знает все нюансы моей фигуры, — с вызовом отвечает Форда-младший.

— Хорошо, что он знает только эти нюансы, мой дорогой, а то было бы печально, знай он о другом, — с весьма непрозрачным намеком говорит мать, многозначительно приподнимая брови.

— А разве твоими усилиями весь Лондон еще не знает, какая беда вас с отцом постигла в лице наследника? — фыркает.

— Полагаю, они в этом окончательно убедятся, когда ты представишь им свою невесту. Думаю, стоит поблагодарить тебя, что она хотя бы не мужского пола, — наконец, она смотрит на Фрэн и снова кривится. — И не забудь подобрать что-то и для нее, раз уж она будет присутствовать на похоронах со стороны семьи. На кону наш престиж, в конце концов, — Ингрид, как ни в чем не бывало продолжает ужинать. Кристиан снова сжимает руку Франчески под столом, но на лице его ходят желваки. — Отец перевернется в гробу прямо во время службы, если из-за тебя и твоей невесты, — из последнего слова можно буквально яд цедить, — наше имя станут полоскать в кулуарах. О, и подтяни ее знания столовых приборов, это же просто жалкое зрелище, — с презрением смотрит на груду приборов, сваленных в кучу; Форд-младший сжимает руку девушки сильнее, призывая не реагировать, а сам едко кривит рот в усмешке.

— Снова не соответствую твоим высоким стандартам, да? Какая жалость, что я не собираюсь спрашивать у тебя благословения.

— И именно поэтому ты всего лишь пилот гражданской авиации, а не полноценный действующий владелец юридической фирмы, — разочарованно вздыхает Ингрид; у Кристиана дергается верхняя губа от раздражения. В воздухе начинает витать запах близящейся грозы.

Отредактировано Christian Ford (23.05.2019 15:27:36)

+1

25

Ужин явно не задавался с самого начала, даже несмотря на то, что Кристиан спас ее от мучительного выбора правильной вилки. Фрэн сжимала пальцы своего капитана в ответ, явно без аппетита пытаясь поесть с тех пор, как Ингрид стала ее явно игнорировать и забыла о ее существовании, но разговор снова переместился к ней. И если вытерпеть все высказывания матери Форда в свою сторону она ещё могла хотя бы из вежливости, то оскорбления ее капитана окончательно перевесили чашу терпения, и теперь не спасала даже рука Кристиана, плотно, почти до боли, сжимающая ее ладонь. Фрэн резко вырвала свои пальцы из руки Форда и прокашлялась, привлекая к себе внимание.
- Миссис Форд, - в ее голос возвращаются стальные нотки, и из него исчезает мягкость и девичья звонкость.
- Ваш сын - один из лучших пилотов, с которыми мне доводилось летать, и он заслуженно стал капитаном. Каждый рейс он отвечает за жизни больше сотни людей, и они ему доверяют. И я доверяю ему свою жизнь каждый рейс, - она кладет руку с обручальным кольцом на плечо мужчины и сжимает его, словно подтверждая свои слова движением.
- И это гораздо полезнее, чем отмазывать от тюрьмы воров и убийц, - она смотрит женщине прямо в глаза, выдерживая ледяной взгляд. Она не знает, попала ли в точку, но сейчас ей откровенно плевать.
- Знаете, там где я росла, - Фрэн чувствует, что ее заносит, и она уже не контролирует ни интонацию, ни свой акцент, который так старательно прятала все несколько фраз, которыми она успела обменяться с этой женщиной, но уже не может себя остановить, - а росла я в Техасе, где взбесившимся сукам стреляют прямо между глаз, хороший тон и хорошие манеры предполагают вежливость. И вежливость предполагает как минимум не говорить о присутствующем человеке так, словно его не существует, - сложно представить, чтобы ее тон стал ещё более ледяным, но с каждым словом Франчески в зале будто становится ощутимо холоднее. Она говорит абсолютно спокойно, без лишних эмоций, хотя внутри ее почти трясет, а ладонь излишне сильно сжимает плечо Форда. И можно сколько угодно считать ее глупенькой девчонкой, но в памяти ей не откажешь, а каждое слово Ингрид впечаталось в сознание Франчески огненными буквами. И теперь, раз уж она начала, останавливаться женщина не собиралась. Это было не в ее правилах. В глубине души она понимала, что сейчас она делает ситуацию только хуже, но ей было совершенно плевать. Она летела через океан, чтобы поддержать своего капитана, и она это сделает. Цена отношений с женщиной, которую она видит первый и последний раз в жизни не так велика, если уж подумать глобально.
- Меня воспитывали так, что я не кривлю лицо при человеке, о котором говорю. Меня воспитывали так, что я в глаза говорю, если меня что-то не устраивает в собеседнике, если уж я решила озвучить это вслух. Миссис Форд, какое вы имеете право говорить обо мне как о пустом месте и тупой деревенской девчонке, не зная обо мне ровным счетом ничего? Может быть, вы знаете о моей семье больше, чем я? Простите, но я думаю, что быть внучкой генерала и дочерью полковника гораздо более статусно, чем владеть крошечной юридической фирмой в стране размером с один штат США. Но я, в отличие от вас не выпячиваю свою гордость и не тыкаю Вас в это носом за ужином, - ее губы превращаются в одну тонкую линию. Франческа в ярости, и эта ярость гораздо сильнее, чем та, что двигала ей, когда она била Форда. И скажи ей это все мужчина, она бы точно оставила ему пару синяков. Сейчас же ей приходилось сдерживать себя, чтобы не воткнуть десертную вилку, которая лежала прямо поверх всей кучи, прямо в глаз Ингрид.
- Меня воспитывали так, что я бы никогда не сказала при невесте своего сына о его сексуальном прошлом. Чего вы добивались этим? Открыть мне глаза и вызвать скандал? Я Вас разочарую, мне все равно. Но знаете, если молчать о таких вещах, возможно, слухи и не будут появляться, - ее злость растет с каждым словом и она отпускает плечо Форда, на котором, возможно, скоро проступят явственные синяки.
- И знаете, даже если я перепутаю десертную и закусочную вилки, мое воспитание все равно будет лучше, чем Ваше. А теперь, прошу меня простить, я сыта по горло оскорблениями, - она специально как можно громче отъехала на стуле от стола, чтобы этот звук заставил сморщиться всех присутствующих, и покинула столовую, наплевав на недоеденный ужин.
Она буквально взлетает по лестнице и хлопает дверью в комнате Форда, вымещая на дереве ту злость, которую не смогла выместить на самодовольной роже его матери. Франческу уже явно трясет, она делает несколько кругов по комнате и с размаху садится на кровать, не понимая, как справиться со своими эмоциями. Она не поднимает голову, когда открывается дверь, но тихо говорит вошедшему мужчине.
- Прости, мне не стоило срываться, но я считаю, что никто не имеет права оскорблять других в таком тоне, - она поднимает глаза. Несмотря на то, что она считает себя полностью правой и готова подписаться под каждым сказанным словом, она чувствует свою вину перед капитаном, мать которого несколько раз оскорбила. Но, по крайней мере, она сделала это прямо.

Отредактировано Frankie Nauer (23.05.2019 18:03:20)

+1

26

— Что поделать, мама, в жизни не все желания сбываются, — улыбается белозубо, но улыбка больше похожа на издевку, и хоть внутри начинает натягиваться невидимая, но вполне себе ощутимая струна напряжения, он продолжает пытаться держать себя в руках и делать вид, что ровно ничего особенного не происходит: только то, что она впутывает в происходящее Фрэн, несколько раздражает, однако это раздражение весьма полезно, ведь именно им и хочется задеть Ингрид за живое, показав, как сильно она облажалась с сыном даже в вопросах его женитьбы. Оскорбления, слабо завуалированные, точно миссис Форд даже не пытается хоть сколько-то прикрываться привычной маской из лицемерного радушия и благовоспитанности, или у нее просто на это нет никаких моральных сил (Кристиан ставит на второе, к слову, поскольку лицемерие и мать — понятия неразрывные, действующие в постоянном симбиозе). Пожалуй, ее слова даже встряхивают его, хоть он и чувствует себя мокрым облезлым щенком, схваченным за шкирку: порой ему нужен моральный пинок, чтобы вспомнить, кто он такой, вспомнить свои корни, чтобы начать действовать с целью получения наибольшей выгоды. И он бы стерпел каждое слово, каждую ледяную интонацию, потому что ему давно не двенадцать, когда только начинает учиться вести себя п о д о б а ю щ е, но Франческа, судя по всему, терпеть не намерена. Не то чтобы этого нельзя ожидать; не то чтобы это не удивляет. Впрочем, за те несколько месяцев их вольного и невольного общения, и идиоты бы понял, что последнее, что собирается терпеть эта воинственная девушка, так оскорбления, какими бы они ни были.

Ее пальцы вжимаются в его плечо с такой силой, что кажется, словно в любой момент острые ноготки не только прорвут ткань рубашки, но и к чертям собачьим проколют кожу, начиная впиваться уже непосредственно в кости плечевого сустава, однако Форд даже не кривится от боли, лишь накрывает ее руку своей и самодовольно улыбается, не пытаясь прервать поток гневных, эмоциональных высказываний, стальным тоном вырывающихся из уст его коллеги. Да, мисс Ноэр может при желании прибить своими словами, как гвоздями, к ближайшей поверхности — ему ли не знать. Он представляет себе весьма четко, как выглядит при этом выражение лица Фрэн, а потому, не мигая, смотрит на лицо матери, отмечая, как оно леденеет окончательно, и пусть костяшки пальцев с несколькими аккуратными перстнями на уже морщинистых фалангах начинают белеть от напряжения, с которым женщина сжимает вилку и нож (точно желает последний метнуть прямо в источник раздражения), но Ингрид Форд смотрит прямо в ответ на невесту сына и ждет, пока та выговорится. Его мать умеет держать удар, вне всякого сомнения, но так же нельзя сомневаться в том, что она в настоящий момент взбешена, как никогда; ему даже сложно вспомнить, когда она появлялась в подобном состоянии перед ним в последний раз и появлялась ли вообще.

После того, как Франческа вихрем вылетает из комнаты, оставляя после противный скрежет ножек стула по полу и звенящую тишину на несколько мгновений, Ингрид резко вскидывает голову и смотрит на сына с тем непередаваемым коктейлем разочарования и злости во взгляде, что Кристиан чувствует себя снова маленьким мальчиком, разбившим вазу, бегая по коридорам вместо того, чтобы учить таблицу умножения.

— Что ж, Кристиан Александр, — его мать непробиваемая женщина, и даже с трескающейся от гнева маской невозмутимости, выглядит пугающе спокойной, очевидно, прибывая в том состоянии ледяной ярости, в которой творятся самые ужасные деяния. — Ты и правда самое большое разочарование в моей жизни. Надеюсь, ты хотя бы понимаешь, что подобное поведение... 

— Абсолютно неприемлемо, да, я в курсе, мама, и мне плевать, — он отмахивается от нее, решительно поднимаясь на ноги, но задерживаясь, чтобы добавить. — А тот факт, что ты ее не одобряешь, означает, что я сделал правильный выбор.

— Это лишь означает, что ты все такой же глупец, каким был, когда сбежал в армию, — Ингрид поджимает губы и возвращается к своему ужину, и прежде чем окончательно уйти, Кристиан замечает, как дрожат ее руки, когда она подносит ко рту вилку с едой. Все прошло куда лучше, чем он мог предполагать, когда предлагал Франческе наведаться к его семье вместе. Когда он поднимается по лестнице, то не может сдержать самодовольства, вырывающегося из его нутра, и которое приходится силой запихивать обратно, когда подходит  двери, ведущей в комнату, где уже сидит Фрэн, чей вид так резко контрастирует с той Фрэн, только что отчитывающей его обычно непрошибаемую мать.

— Вот почему я не хотел идти на этот чертов ужин, — тихо бормочет себе под нос Форд, развязывая галстук и бросая его на тот же стул, на котором уже покоится пиджак, а после подходит к кровати и садится на корточки рядом с ней, берет руки Франчески в свои и легонько целует фаланги. — Прости, я не думал, что смерть отца настолько ее задела. В свои лучшие времена ты бы даже не поняла, что ей не нравишься, а сейчас она совершенно не может держать себя в руках, — и смотрит на нее побитым щенком, точно и правда сожалеет о том, что эта ссора случилась. Впрочем, пожалуй, ему не хотелось, чтобы все вышло именно так, но и отрицать, что подобный исход его более чем устраивает, лично для себя не намерен.

— Мне жаль, что она наговорила тебе все это. Я постараюсь, чтобы вы с ней меньше пересекались: пусть ищет другую игрушку для битья, — улыбается и легко вскакивает на ноги. — Просто, еще раз прошу, не обращай на нее внимание. Ты ведь не может заставить ветер перестать дуть, не так ли? Так и здесь. Нужно лишь подождать, пока сменится прогноз погоды, — ему кажется, что он говорит прописные истины, к которым привык за годы совместного проживания с родителями; терпение, самоконтроль, лицемерие — константы его мира, даже если с двадцати одного он только и делает, что бегает от него. — Но, в любом случае, ужин закончен, так что позволь припомнить тебе одно твое обещание, — в его голосе появляются знакомые урчащие нотки, когда Кристиан наклоняется к ее губам и втягивает девушку в долгий, глубокий поцелуй, наваливаясь все сильнее, заставляя упасть на спину и нависая сверху, упираясь ладонями в покрывало на кровати.

+1

27

Она смотрит на севшего перед ней капитана со смесью ужаса и сожаления. Последнее, чего бы ей действительно хотелось, так это произошедшего несколько минут назад. Она прекрасно знает о своих проблемах с самоконтролем, но все равно каждый раз наступает на одни и те же грабли, с той лишь разницей, что в этот раз последствия ее несдержанности будет разгребать не только она.
Проклятье. Франческа не могла бы и подумать, что она способна наговорить столько гадостей пожилой женщине. Она попыталась хотя бы на мгновение представить, что бы она сделала с человеком, который сказал бы подобное ее собственной матери, и поняла, что не оставила бы от этого человека и мокрого места. Ее учили уважать старших, ее учили вести себя достойно несмотря ни на что – ведь именно так должен вести себя любой офицер, ведь именно так должен вести себя любой человек. Но ничего достойного в том, что она наговорила матери Кристиана не было, и она металась между обвинениями себя в недостойном поведении, и невозможности оправдать ни одно слово, сказанное про нее или капитана.
Но Кристиану словно все равно, он с такой лёгкостью говорит о безразличии, о том, что стоит терпеть и ждать, не обвиняя ее в том, что она наговорила столько гадостей его матери, а потом и вовсе утягивает ее в долгий поцелуй. Франческа отвечает скорее автоматически, пока в голове бешено бьются мысли, никак не способные собраться в единое целое, в понимание общей картины, а потому она никак не может сосредоточиться на процессе, и в очередной раз разрывает поцелуй и ловит ладонями лицо Форда, чтобы смотреть ему прямо в глаза.
- Да как ты можешь это терпеть? - в ее голосе мешаются смятение и изумление. Она не понимает, почему ему плевать на случившееся, не понимает, почему он не попытался защитить себя. Ей действительно плевать на то, что о ней подумает его мать, хотя все услышанное было неприятным, ровным счетом Франческе не следовало бы срываться из-за этого и уж тем более пытаться доказать, что она заслуживает лучшего отношения рассказами о своей семье. Все это случилось только потому, что слышать оскорбления матери, которая должна быть самым близким, самым родным, самым любимым человеком во вселенной для своего ребенка, в сторону ее же сына Фрэн не могла. Она не могла бы даже на секунду представить, что кто-то в ее семье, семье солдат, не стесняющихся выражений, говорил бы такие вещи. Все внутри дрожало от негодования и обиды за Кристиана. И единственное, чего она сейчас по-настоящему хотела – не дать ему поверить в сказанное этой женщиной. Хотя в глубине души она понимала, что все это Форд слышал уже не один и не два раза.
- Ты взрослый человек, и вправе выбирать, как тебе жить, и никто, слышишь, никто не может тебя за это судить. Ты прекрасный пилот, ты отличный капитан, - она говорит это сбивчиво, почти тараторя эти слова, случайно позабыв, что обещала себе не говорить об этом Форду вслух, чтобы не пришлось искать на высоте в десяток километров лопату, чтобы сбить с него корону самомнения.
- Я скажу это только один раз и, клянусь, если ты кому-нибудь расскажешь об этом разговоре, я отрежу тебе язык. Ты не просто так стал капитаном, ты пилот даже лучше, чем я, - она серьёзна как никогда, и, кажется, могла убить, если бы Кристиан решил с ней поспорить сейчас.
- Ты любишь небо и сделал правильный выбор, что бы тебе ни говорили. Я не могу понять, почему здесь ты – не тот капитан, которого я знаю? Где Кристиан, мать его, Форд, который до последнего сражается за справедливость? Где мой капитан? - она неотрывно смотрит мужчине в глаза.
- Не позволяй так с собой обращаться, - тонкие пальцы гладят контур мужских скул.
- Ты этого не заслуживаешь, - она чуть приподнимается, чтобы коснуться лбом его лба и прикрыть глаза, вдыхая смесь запахов алкоголя, косметики, одеколона и бог знает чего еще – такую привычную и знакомую, что легкие начинает покалывать.
- Сколько бы гадостей я тебе ни говорила, а я могу их повторить, и ты это знаешь, такого ты не заслужил, - она распахивает глаза и смотрит впритык в глаза Форду.
- Никто такого отношения не заслуживает, слышишь? - это она говорит почти шепотом, в губы своего капитана, которого никому не позволит оскорблять. И единственное, что она сейчас хочет, чтобы он поверил ей, а не своей матери.
- К черту, - ещё тише, на грани беззвучности произносит и дарит ему нежный поцелуй, так разительно отличающийся от ее привычной манеры. В прикосновении ее пальцев скрывается нежность, она же таится в таком простом, привычном жесте, когда руки обвивают шею. И весь мир может подождать.

+1

28

Ему просто стоит смириться с тем, что сегодня совершенно точно не его день (да и вообще весь последний месяц вряд ли можно считать "его", если уж говорить начистоту), потому что, несмотря на то, как все отлично и одновременно ужасно, вышло с матерью на ужине, заслуженный и обещанный десерт вновь — второй раз за вечер — выскользает из его рук. Франческа, кажется, слишком взбудоражена, чтобы перенаправить отрицательные эмоции в сексуальные: действительно не зря появляются все эти бесчисленные подколы в отношении ее слабой выдержки. Он прикрывает глаза, когда ее теплая ладошка ложится на щеку, и облизывает губы, давя в себе усталый вздох, совершенно не понимая, о чем тут еще можно говорить? Его мать стерва, он, по сути своей, ничем не лучше, и вся его семья — прогнившее яблоко, валяющееся на земле. Конец истории.

— Я говорил, что у меня своеобразная семья, — пожимает плечами, насколько можно осуществить этот жест, когда нависаешь над кем-то на выпрямленных руках. — Это кажется проблемой только для тебя, не для меня, так что прекрати заморачиваться по пустякам, — однако, собственно, чего он ожидает, когда просит Франческу Ноэр не заморачиваться, когда по всему ее воинственно-взбудораженному виду понятно, что заморачиваться она очень и очень хочет, и вообще находится в самом эпицентре процесса, только набирающего обороты. Для него это очередная, никак не укладывающаяся в голове дикость, поскольку какое ей вообще может быть дело до того, что творится в его семье? Да, его мать перешла некоторые границы в общении с ней, но в общении с ним она к ним даже не приблизилась толком, и какое право есть у Фрэн судить о том, что приемлемо для их отношений, а что нет? Только из-за того, что у нее есть свое четкое мнение о том, как должен работать мир? Кристиан не понимает, совершенно не понимает, почему ей не плевать, почему она сейчас пытается утешать его (боже, как унизительно, она действительно пытается утешать его, словно... словно Ингрид сказала хоть что-то, что было для него новостью, хоть что-то, что не было истиной), а он просто молчит, и на лбу появляется небольшая морщинка, словно он чем-то озадачен, а поиск решения зашел в абсолютный тупик.

Бедный, глупый ребенок, несмотря на возраст, делающий выводы о том, о чем не имеет ни малейшего представления, Кристиан хмыкает и качает головой, хоть где-то внутри, под ребрами, начинает тоскливо скребстись чувство, что ему хочется, до одури хочется быть достойным этих слов; верить в то, что действительно не заслуживает разочарования матери, что действительно заслуживает чего-то большего, нежели осуждения, непринятия и холодных взглядов родителей, потому что он снова сделал что-то не то. Вот только есть множество "но", роящихся в голове, подобно стае рассерженных пчел, и все это неправильно, все ее слова — неправильные и абсурдные, насколько только может быть абсурдным чужое мнение, созданное на основе самообмана. Она ведь не знает, что он полюбил небо в процессе, а сбежал в Крэнвелл, потому что армия показалась максимально удобным вариантом, чтобы бросить чертов Кэмбридж, чем практически плюнул в лицо отцу. Она ведь не знает, что он тот пилот, который вылетел (чудом, что не с позором) из двух армий, потому что не смог совладать с собой и своими эмоциями, начал игнорировать приказы и считать себя самым умным, за что поплатился единственным ценным, что у него было жизни. Она ведь не знает о том, сколько дерьма в его душе, прикрытого фальшивыми улыбками и припорошенного пудрой, насколько он жалок и слаб где-то внутри, и ее жалость, ее сочувствие лишь доказывают факт его слабости. Она ведь не знает, что ее капитан, о котором сейчас так скучает, всего лишь фикция, хитровыдуманная подделка, чью шкуру он надевает день за днем, когда укладывает волосы, когда замазывает темные круги под глазами, появившиеся из-за бессонницы, когда улыбается и язвит, а внутри чувствует себя выжженным, действующим по инерции, не всегда понимающем даже, зачем и в конечная цель этого движения.

— Я никогда не был борцом за справедливость: здесь это слово не приветствуется, — качает головой, отстраняясь от нее (черт, она еще и целует его так, словно он фарфоровая кукла, которая может разбиться, и это иррационально бесит, как если бы его тыкали носом в собственную слабость, и в голове тут же начинает звучать голос отца, каким он его помнит и представляет каждый раз, когда совершает что-то, что он бы ни за что не одобрил); падая на спину рядом с ней и снова облизывая губы. Перед глазами все тот же потолок, который он видел множество раз, когда лежал в этой кровати, зачастую без сна, и думал над своим поведением, как любил говаривать отец, отправляя его с недовольным видом в свою комнату. — Послушай, — он не знает, что нужно говорить и нужно ли хоть что-то ей говорить, но потолок все такой же, и люстра все та же, и, наверное, ему стоит быть благодарным за то, что она считает его не таким дерьмом, как могло показаться, однако все же по сути он еще большее дерьмо, чем она думала, когда они только встретились перед их первым рейсом.

— Я благодарен тебе за то, что ты считаешь меня тем, кем ты считаешь, но, как и я говорил, моя семья несколько своеобразна, и какие бы законы не действовали в твоей, здесь все работает иначе. Моя мать не сказала мне ничего, что я бы не слышал множество раз, и мне лишь жаль, что это все слышать пришлось тебе. Не стоило ввязывать тебя  в это, — последнюю фразу говорит сам себе, а после встает с кровати и проводит пальцами по волосам, на ощупь возвращая хоть какое-то подобие укладки. Черт, она действительно узнает слишком много, непозволительно много, раз мать так сильно несет; какой отличный компромат, которым можно воспользоваться при случае, чтобы уколоть побольнее. Информация правит миром, да, папочка? Но Кристиан почти трезв, а потому не составляет особого труда встряхнуть головой и загадочно улыбнуться, точно проказник, задумавший очередную пакость, схватить ее за руку и потянуть на себя, заставляя встать.

— Все-таки кое-что в моей семье может считаться нормальным, пойдем, — тянет ее за собой. — Обещаю, что никаких встреч с моей драгоценной мамочкой не предвидится, — и ведет ее коридорами прямо на кухню, где в центре стоят тумбы, на которых обычно Этта готовит ужин, а сейчас на них, чистых, пустых, стоят два стакана с молоком и тарелка с домашним печеньем: овсяное с шоколадом, как он всегда любил. — Я знал, что она так сделает, она всегда так делает, — с легким смущением от того, насколько восторженный у него, наверняка вид, произносит Кристиан и тут же цепляет печеньку, в которую вгрызается зубами (за ужином так ничерта и не съел).

— Ох, мальчик мой, я знала, что ты придешь, — Этта выходит из кладовой, дверь в которую спрятана в самом углу кухни. — Да не ешь всухомятку, запивай, — заботливо журит и гладит по плечу, а он лишь нежится под ее теплыми и незатейливыми ласками. — Может, жаркого? Наверняка опять ничего не ел за ужином, хотя еще бы ты смог хоть что-то там съесть, — бурчит она, но тут же переключает свое внимание и заботу на Фрэн, тогда как Форд отрицательно качает головой, делая большой глоток молока. — Деточка, садись, садись, попей молочка. Я знала, что Кристиан не сможет не прийти поесть перед сном. Этот проказник постоянно бегал по ночам на кухню, чтобы что-то перекусить, с самого детства еще. И никакие наказания не действовали, — вздыхает и качает головой.

— Боже, Этта, это чертовски вкусно, ты волшебница, — восклицает Форд, но тут же чуть прохладнее добавляет, однако в глазах мелькают искорки, — но, пожалуйста, не выдавай мои темные детские секреты, а то некоторые из них могут сойти за неплохой такой компромат.

— Что такого в том, что ты любишь молоко с печеньем? Все его любят, не так ли, моя дорогая? Да и это твоя невеста, уж кто, как не она, должна знать о тебе все. Уверена, что Франческа со мной согласится, да? — Этта садится рядом и с нескрываемым обожанием смотрит на то, как Кристиан уплетает печенье, точно ей доставляет удовольствие один факт его присутствия рядом с ней в одной комнате.

Отредактировано Christian Ford (24.05.2019 17:02:13)

+1

29

Кристиан отстраняется и откатывается от нее, словно она сделала что-то дурное, от чего Фрэн хмурится. Она не понимает, чем провинилась сейчас, когда сказала ту правду, о которой чаще молчала, а не те привычные язвительные комментарии, которыми регулярно одаривала своего капитана. Кажется, ему не нравится ни одно ее слово и это похоже на пощечину.
Черт возьми, да если бы хоть кто-нибудь сказал ей хоть одно ласковое слово, она бы засияла как начищенная серебряная ложка. Впрочем, с ее манерой поведения и ведения диалогов, похвалы ждать не приходилось: всегда нужно чем-то жертвовать. Либо авторитетом и мнением о себе как о железной леди, либо комплиментами. И последнее казалось ей менее важным. В любом случае, делай ей комплименты каждый второй, чем бы она отличалась от чирикающих стюардесс.
- И именно я состою в профсоюзе и защищаю коллег, - негромко замечает, но все же не продолжает бессмысленный, явно неприятный Кристиану спор, проявляя чудеса выдержки. В конце концов, она приехала ради того, чтобы его поддержать, а никак не ради того, чтобы доставить ему дополнительных неудобств – с этим она уже справилась с лихвой.
Но он поднимает ее и ведет за собой, пока Фрэн осторожно сжимает мужскую ладонь и послушно следует на кухню, чтобы увидеть там овсяное печенье и два стакана молока. Она замечает преображение Форда от одной улыбки – он словно молодеет на десяток лет, а то и два, и искренне улыбается. И этой улыбки она никогда не видела. Фрэн не может сдержать и свою улыбку, такую же детскую и радостную, когда на кухне появляется Этта с совершенно материнской интонацией обращающаяся и к ней, и к Кристиану, от чего последний едва ли не урчит как огромный кот. Любовь этой женщины, такая удивительная и безусловная заставляет даже жесткую Фрэн вздрогнуть и попытаться посчитать время в Штатах, когда она ловит себя на мысли, что давно не звонила матери и не говорила, что любит ее.
Но даже ее мать, по-своему милая женщина, выросшая, как и Франческа, среди военных, гораздо жестче и в проявлениях любви, и в голосе, и в интонациях. В конце концов, в их общем доме всегда была вкусная еда. Просто потому, что выбора ни у кого, даже у отца, никогда не было, и все капризы пресекались на корню: не хочешь есть – сиди голодный.
- Спасибо, - смущенно лопочет Франческа и присаживается на край табуретки от буквально вскипевшей вокруг нее заботы. Ей даже кажется, что Этта уже любит и ее – только потому, что именно ее выбрал Кристиан, а значит Фрэн не может быть плохой по определению. В этой безусловности Ноэр мгновенно теряется, не представляя, как это вообще возможно.
Она уже тянется к печенью и начинает его жевать, когда на нее снова обращают внимание, от чего женщина давится и начинает кашлять.
- Про любовь к печенью посреди ночи даже для меня новость, - она делает большой глоток молока и искренне смеется, бросая лукавый и в то же время полный любопытства взгляд на Форда. С каждой минутой в этом доме ее капитан удивляет ее все больше, и сейчас это удивление граничит с умилением и почти детским восторгом. Ей не хочется, чтобы об этом знал кто-то еще – эти минуты на кухне будут только ее теплой тайной, как и счастливая улыбка Кристиана, который поглощает печенье.
- Кстати, просто божественно. Поделитесь рецептом, - с трудом умудрившись все-таки дожевать печенье прежде чем заговорить заметила Фрэн. Этта буквально засияла и бросилась рассказывать рецепт, а потом и вовсе записала его аккуратным почерком на блокнотном листе. Франческа засмущалась еще сильнее, но с благодарностью приняла бумажку и аккуратно ее сложила.
- Ты такая красивая и добрая девочка, - в этот раз Ноэр едва не подавилась молоком, смущенно поднимая глаза и смотря на экономку. Кажется, будь она чуть младше, она бы не только покраснела, но и пустила бы носом молоко, а сейчас ограничилась лишь слабым невнятным бормотанием благодарности и желанием провалиться под стол. Кажется, перед этой женщиной ей точно стало стыдно за их ложь, ведь она так искренне радовалась за Кристиана и его выбор, что в этот момент даже Фрэн почувствовала себя недостойной Форда, даже учитывая тот факт, что это был просто спектакль.

+1

30

Обстановка на кухне чертовски сильно напоминает ему детство — те его добрые и теплые моменты, которые хочется вспоминать, в отличие от множества других: Этта, запах домашней выпечки, поздний вечер и теплота молока, стекающего по пищеводу. Старая экономка смотрит на него с такой любовью, что аж дыхание перехватывает, и Кристиан чувствует себя так, точно нежится в лучах доброго летнего солнца, отчего губы сами собой расплываются в улыбке (даже мысль о том, что в столь домашнем виде его увидит Франческа, не может заставить держать лицо, не рядом с Эттой — такого дерьма женщина, всегда бывшая ему больше матерью, чем Ингрид, не заслужила точно). Они обсуждают рецепт фирменного овсяного печенья, тогда как Форд может жевать, молча, немного поспешно, но наслаждаясь мгновениями спокойствия, более ценными от осознания того факта, что подобное состояние поймать получится ой как нескоро.

Фрэн тоже будто начинает светиться рядом с Эттой: краснеет, что-то бормочет в ответ на теплые слова и тупит взгляд, словно испытывает какую-то неловкость — весьма милое и забавное зрелище, если так подумать; Кристиан слизывает следы молока с верхней губы и улыбается экономке, испытывая острое желание встать и обнять ее, как ранее на пороге, почувствовать запах ванили и корицы, почувствовать ее тепло и просто закрыть глаза, растворяясь в нем, снова представляя себя маленьким мальчиком, разбившим коленку и прибежавшим жаловаться ей, потому что был достаточно взрослым, чтобы понять, что родители вряд ли смогут так крепко обнять и дать что-нибудь вкусное — разве что отругают за слезы, против воли текущие из глаз.

— Я так рада, мой дорогой, что ты, наконец, нашел себе пару. Я волновалась, что ты так и продолжишь жить в одиночестве. С тех пор, как умер твой друг, я все думала о тебе и надеялась, что ты сможешь двигаться дальше, — женщина качает головой, а Кристиан закашливается, мысленно чертыхаясь: и вот надо же было ей говорить об этом именно сейчас, в присутствии Франчески. Конечно, Этта не хочет навредить ему, и она и правда догадалась о Фреде, хоть он ничего толком и не рассказывал, когда жил несколько недель дома перед тем, как окончательно переехать в США, покинув Британию, но, черт побери, сейчас абсолютно точно не время. — Ох, милый мой, как же я счастлива! — она тянется через весь стол, чтобы взять его за руку и сжать пальцы в своих грубых, привыкших к тяжелой работе руках.

— Вот видишь, тебе совершенно не стоило волноваться обо мне: за мной есть, кому приглядеть. И налить молока вечером, если вдруг я проголодаюсь и не смогу заснуть, — ласково отвечает Кристиан и подмигивает старушке, чувствуя себя так, точно только что наступил в лужу из грязи да тут же провалился в нее с головой: Этта не заслуживает лжи, но, с другой стороны, если она станет считать, что у него в жизни все хорошо, по ее меркам, то это вполне можно идентифицировать, как ложь во благо, даже если это благо заключается в уменьшении волнений старой экономки.

— Да я уж надеюсь, а то за тобой нужен глаз да глаз, — с нежной строгостью говорит женщина и качает головой, когда теплая ностальгическая улыбка касается ее губ. — Ох, моя милая, он такой проказник был, ты даже не представляешь, — обращается Этта к девушке, и Форд чувствует, что сейчас разговор станет чертовски неловким, а потому судорожно начинает придумывать, как бы перенаправить поток ностальгических воспоминаний в нужное русло. — А ведь с виду ангелок: маленький, щечки пухленькие, волосы были светлые, аж почти белые, кудрявенький — ну чудо, а не ребенок. И вот придет к тебе на кухню такой малыш, и смотрит глазищами своими голубыми, и взгляд такой чисто как у агнеца. Ну как не дать конфету в тайне от матери? Никак, — вздыхает она. — Или, помню, однажды разбил он с Кеннетом — кузеном его — вазу китайскую, какую-то дорогущую, так пришлось под страхом увольнения на чердак приносить ему покушать, а то он, бедненький, всегда так плохо кушал. Ты уж посмотри, чтобы он ел побольше, а то я его знаю: как нервничает, так сразу есть ничерта не может, так, поковыряется в тарелке да сбежит с ужина пораньше, к учебникам. А ведь наверняка ваша работа столько сил отнимает и энергии, вон какой худющий, — качает головой; Кристиан вздыхает, борясь с желанием закатить глаза.

— Я стройный, Этта, не худой. Такие девушкам больше нравятся, — в, кажется, тысячный раз объясняет Форд, чувствуя, что они снова начинают ходить по кругу: каждый раз старушка жаловалась на его худобу, точно это самая большая проблема в его жизни, помимо всего остального.

— Девушкам здоровые нравятся, а ты и так красивым останешься, зато хоть ветром не сдует, — беспрекословно отмахивается от его слов Этта, будто он говорит самые настоящие глупости. — Ох, это как когда ты после первого семестра обучения в пансионате домой вернулся. До сих пор дурно становится, как вспомню: кожа да кости, ей-богу. Был такой хорошенький, а увезли тебя туда учиться, и прям скелет, бедный ребенок.

— Мне было двенадцать, я рос, и мышцы просто не поспевали за ростом, это нормально, — мягко поправляет ее Кристиан, хоть и знает, что причина была в том, что ему пришлось буквально зубами выгрызать себе место в иерархии среди других мальчишек, чтобы доказать, что он достоин учиться среди них: нет никого злее разбалованных богатеньких детей аристократов и тех, кто ими усердно притворяется, как его родители, например. — Ох, не слушай ее, Фрэн, она сейчас тебе такого наговорит, что можно подумать, меня там голодом морили и истязали, как в концлагере, — громко шепчет Ноэр и смеется, когда Этта возмущенно фыркает.

— Голодом ты себя и здесь вполне успешно морил, мой дорогой, — снова вздыхает.

— У меня всегда было печенье и молоко по вечерам. Что бы я без них и тебя делал?! — совершенно искренне и пылко заявляет Форд и ласково улыбается, отчего в уголках глаз расходятся лучиками мимические морщинки. — Но хватит рассказывать мои темные секреты Фрэн, а то она еще передумает выходить за меня замуж, — мягко намекает на то, что стоит перевести тему.

— Да не говори глупости! Лучше скажи, ты же готовил для нее? О, моя дорогая, он делает мясо по-французски лучше меня. Обязательно заставь его как-нибудь встать за плиту.

— Я учился у лучшей, — отвешивает игривый поклон головой в сторону Этты и церемонно целует ее морщинистую руку.

— Нет, ну только посмотри на этого дамского угодника! — мило смущается женщина, всплескивая руками. — Хоть бы невесты постыдился, ей-богу, Кристиан.

— Прости, Фрэн, но за это печенье я готов продать душу Дьяволу, — строит виноватую гримасу и хлопает глазами.

— Вот так он печенье свое и получал, да, а потом мне да горничным влетало от его родителей, — качает головой, но умилительно улыбается. — Может, и хорошо, что на них никогда твои уловки не действовали, а то бы сел им на шею да ножки свесил.

— Я и так избалованный ребенок, куда уж больше, — хмыкает Форд, самодовольно улыбаясь, тогда как улыбка Этты на мгновение меркнет.

— Ну да ладно, может, еще молочка? Или какую-нибудь историю, моя дорогая? Смотри, как он разомлел от печенья, так что пользуйся моментом и спрашивай, что хочешь. Все расскажу, пока он не начал иголки свои показывать, как ежик, точно я тайны какие-то страшные раскрываю.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » keep me safe from harm ‡флеш