http://forumstatic.ru/files/000f/13/9c/51687.css
http://forumstatic.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumstatic.ru/files/000f/13/9c/97758.css
http://forumstatic.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Лучший пост
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 4 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет

На Манхэттене: май 2020 года.

Температура от +15°C до +26°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Реальная жизнь » ветераны детства, забытые в трамвае ‡флеш


ветераны детства, забытые в трамвае ‡флеш

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

ноябрь 2016
богат на диагнозы

https://i.imgur.com/ebpQQ2j.png

Отредактировано Jannie Sallivan (30.06.2019 00:22:43)

+1

2

Мэтт Салливан. В то утро, она сказала, что готова. Готова к этим кабинетам. Таблеткам. Разговорам.
И ты ей поверил. Испугался, конечно. Но поверил. Ринулся помогать, как делал это всегда. Находил лучших. Привозил на приёмы. Платил.
Ты думал, ей будет лучше. Ей станет проще.
Ты знал, что не всё в порядке. Что старые подростковые диагнозы - просто способ отмахнуться, отделаться от неугодной, нежелавшей помощи девчонки. Но вряд ли ты знал, в какой омут отпускаешь свою дорогую сестру. Что ждет её там, за дверями, в кабинете лучшего психиатра, которого он знал.
- Добрый день, Джэйн. Как самочувствие?
Она сидит в кресле с ногами, ей разрешили. Держит в руках стакан воды и ковыряет его ногтем. В первую встречу ей сказали говорить обо всём, что происходит. И она трепалась о каких-то глупостях. Дежурных событиях. Как с очередным собутыльником в баре. Вовлеченная только в описание физического состояния. И то только ради брата. Он сказал, что это очень важно.
- Кружится голова. Почи постоянно. И озноб сменяется жаром. Больше ничего нового, - она делает глоток воды и прикрывает глаза. Стоит хоть немного повернуть голову, как весь мир смазывается в серо-бурый мазок маслянной краски, сохранивший лишь текстуру кисти. С едва заметным отпечатком предметов на сетчатке.
- Что насчет секса? Еды? Сна?
- Ничего нового. Ни сил, ни отдыха. Сон стал еще тревожнее. Засыпать тяжело.
Её врач делает несколько заметок.
- Есть что-то, что вы бы хотели обсудить?
Она не отвечает. Только продолжает ковырять ногтем стекло. Тихий, монотонный звон, приглушаемый водой. Уже второй раз она твердит себе, что сама согласилась. Что ей дейтсвительно нужна помощь. Что она не справляется с кошмарами, не отдает себе отчета в том, что делает.
Но в самый важный момент впиваются в шею склизкие ледяные пальцы. Душат, не дают говорить.
- Мне не дают об этом говорить. Они всегда рядом. Они всё слышат.
Её начинает колотить дрожь. Стакан выпадает из рук и с гулким стуком ударяется о пол. Вода пропитывает нежный лазурный ковёр. Она вдыхает, но не может выдохнуть. Хочет позвать на помощь, но голосовые связки уже пережаты. Голова начинает кружиться, в глазах темнеет. Сердце болезненно бьётся о ребра, как будто хочет сбежать. Она допустила ошибку. Она сказала это вслух. И теперь они её прикончат. Чтобы через несколько часов снова дать очнуться. И продолжить свою бесконечную пытку.
Врач поднимается с места, садится рядом с ней на корточки. Берет руки в свои. Мягко, но настойчиво говорит дышать. Начинает считать. Монотонно. Ритмично. Уверенно. И этот счет, как метроном, заставляет её сделать выдох. Сначала рваный и короткий. Но каждый последующий становится всё уверенне. Спокойнее.
- Всё прошло, Джэнни. Всё позади, - он мягко констатирует факт и удаляется на своё место.
- Они всё равно придут. Они сильнее. Они всегда сильнее. Эта тьма во мне. Этот мрак. Вы запретили мне пить. И теперь они сильнее. Они не становятся слабее, если перенести их на бумагу. Назвать по имени. Их нельзя прогнать. Они впиваются в кости, терзают душу. И никто не хочет помочь, хотя знают. Никто не может помочь. Люди не способны. Они предали нас. Их. Меня. Себя.
Врач молчит, смотрит на неё своим внимательным взглядом цвета темного шоколада. Не спрашивает, кто они. Хочет знать только помнит ли она, когда это началось. Как складываются её взаимоотношения с другими людьми. Что сделает она, если прохожий улыбнется и подарит ей цветы. И почему. Много отстранённых вопросов, помогающих успокоиться. Отвлечься. Несвязанных для неё. Зато как четкие штрихи в портрете для него.
- Спасибо за откровенность Джэйн. Звоните в любое время. До встречи послезавтра. И.. позовите сюда своего брата, пожалуйста.
Она остается в приёмной. Вцепившись в подлокотники кресла. Секретарь улыбается ей, но она лишь отводит взгляд. К черту приличия.
Она глотает таблетку, прикрывает глаза. Когда хлопает дверь. Когда перед ней возникает брат. Протягивает руку. Неприятно бледный. С рассеянным каким-то взглядом.
- Что он тебе сказал?
В ответ лишь тишина. До самой парковки. Он лишь напоминает пристегнуть ремень безопасности.
- Мэтт. Я никуда не поеду, пока ты не скажешь мне. Это моя жизнь, я имею право знать! - она срывается на крик, незаметно для себя. Готова драться, до первой крови, лишь бы узнать о чем был разговор между двумя коллегами. Каким сммыслом были наполнены их понимающие кивки и поджатые губы. Она знает такие разговоры. Нечего от них ждать чего-то хорошего.
- Что_он_тебе_сказал?!

+2

3

Мэтт сидел на диване в приемной коллеги и невидящим взглядом смотрел на дверь, за которой находилась его сестра. Что-то подобное, вероятно, испытывают люди перед реанимацией, когда на столе хирургов находятся их родные. Здесь, правда, речь идёт о моральном здоровье его любимой младшей сестры, которое сейчас препарировали в кабинете. Ему стоило огромных усилий держать себя на диване, а не вскочить и не метаться зверем по запертой клетке приемной.
Перед встречей он долго разговаривал с коллегой, давал максимально подробные инструкции, описывал клиническую картину и почти умолял сначала обсудить возможные варианты с ним, чтобы он донес до сестры важность лечения и преимущества тех или иных методов, в надежде, что она доверится ему.
И вот дверь открылась. Салливан вскочил на встречу как укушенный и буквально рванул вперёд, когда коллега кивком головы пригласил его внутрь.
- У нее шизотипическое расстройство личности, - отчеканил каждое слово диагноза знакомый психиатр.
- Отсюда галлюцинации, замкнутость, асоциальное поведение, как ты и говорил, - доктор задумчиво смотрел на Салливана, который только согласно мычал и время от времени кивал, явно пребывая в собственных мыслях.
- Мэтт, при всем моем к тебе уважении, ты явно недооцениваешь ситуацию, - чуть громче и настойчивее, привлекая внимание мужчины. Доктор Закари Робертс смотрел на коллегу с сочувствием и укором, от которого сам терапевт хотел взвыть. Салливан, который знал его уже точно больше десяти лет, прекрасно понимал, что смысла врать коллеге точно нет. Он стоял потупившись, точно нашкодивший ребенок, несмотря на то что был чуть ли не на голову выше психиатра.
- Я понимаю, - за последние дни Мэтт сильнее осунулся. Где-то в глубине души он понимал, что все коллеги, к которым он приводил сестру, были правы, что он сам, машинально отмечая ее поведение замечал каждый из симптомов и для себя уже поставил тот же диагноз. Но даже внутренний голос не осмелился его озвучить, сформулировать, облечь в материальную форму. Так, словно пока о проблеме будут молчать, она не начнет существовать или решится сама собой.
Но теперь голос был вполне осязаем, и принадлежал он старому приятелю, а потому отмахнуться от него с той же лёгкостью, как и от собственных мыслей, возможности не было никакой.
- Я настоятельно рекомендую тебе подумать о стационарном лечении для нее, - забил последний гвоздь в крышку гроба Салливана. Мэтт заметно поморщился, но промолчал.
- Я понимаю, как может быть сложно признать необходимость подобной меры, но очень тебя прошу взвесить все "за" и "против" как специалиста, а не как ее брата. Хорошо? - Мэтт старательно отводит глаза от внимательного взгляда коллеги, словно боится получить диагноз и для себя.
- Ты давно был на ревизии? - подтверждением опасений услышал вопрос и снова поморщился.
- Я в порядке, - Салливан выпрямился во всю высоту собственного роста и протянул коллеге открытую ладонь для прощания. Закари сжал его руку и похлопал по плечу, прежде чем выйти вместе в коридор для прощания со своим пациентом.

Мэтту казалось, что он под водой – он плохо видел и слышал, что происходит вокруг, но панически пытался придумать, как же на самом деле будет лучше его сестре. Сопоставлял варианты, раз за разом не понимая, который же будет лучше для его сестры. Стационар не был выходом или панацеей, но едва ли он был уверен, что сможет обеспечить сестре ежедневную групповую и личную терапию, иначе у него не останется времени на работу со своими клиентами, а соответственно и денег на лечение сестры. Сквозь эти мысли и шум крови в ушах он едва ли разобрал первый вопрос Джэнни, но отчетливо услышал второй и следующие.
В обращённом к нему голосе ноты истерики и вредности, от которого пальцы сами сжимаются в кулак, а он пусть с недостаточной, но все же силой опускается на крышу его же автомобиля.
- Джэйн, - ему хотелось назвать ее полным именем, тоном матери, отчитывающей в очередной раз провинившуюся во всех смертных грехах малявку, но он сдержался усилием воли.
- Прекрати вести себя как маленький ребенок, которому не дают конфет, - он сердился, но не мог понять, на нее или на себя. И он ужасно хотел ее наказать, вывалить всю правду и прямо сейчас отвезти в какой-нибудь центр и оставить там эту маленькую, неблагодарную девчонку, которая начинает капризничать на пустом месте. Оставить там, чтобы оценила, сколько времени и сил он на нее тратит. Поняла, что он о ней заботится. Сказала хоть одно чёртово спасибо, а не пыталась всем своим поведением показать, что делает ему одолжение, ходя по всем этим врачам. Он хотел повести себя как их родители в любой момент времени. И злился на эту их чёртову привычку. Злился на себя, что в его чертову голову вообще пришла эта мысль. Она, в конце концов не виновата ни в чем, тем более в его злости, и он не имеет никакого права даже повышать на нее голос.
Салливан резко открывает дверь проклятой машины и падает на водительское место, оставляя ноги снаружи, упирается локтями в колени и роняет лицо в собственные ладони.
Он должен, нет, он просто обязан оставаться сильным и смелым, защищающим ее от всех невзгод. Он не должен показывать свой страх, но у него уже начинают заканчиваться силы. Доктор Робертс забрал у него остатки самообладания и спокойствия.
- Извини, - он буквально выдавливает из себя это слово, которое даже не произносит, а скорее булькает глоткой.
- Мне нужно подумать о том, что ещё нужно сделать. Мы можем поговорить обо всем этом дома? - его голос снова становится ровным и спокойным, и лучше бы сестре не знать, чего ему сейчас стоит это спокойствие.

Отредактировано Matthew Sallivan (03.06.2019 15:25:49)

+1

4

Да что происходит то?! Истерики - это её прерогатива. Она дрожит, сжимает губы. Хочет выйти, сбежать подальше. Дёргает ручку двери. Но она предусмотрительно заблокирована. Ты в ловушке, Джэйн Салливан. Смирись.
Ты сама посадила себя в эту клетку. Согласилась. Так, может, хватит уже винить во всем брата? Может, хватит делать ему вечное одолжение?
Её на секунду передергивает. От резкого слова. От резкого звука. Как ребёнок, которому не дают конфет. Слышишь. Ты ребёнок. А он совсем как твой отец. Он всегда был слеп. Всегда всё обесценивал. Как ты не видишь? Почему опять ему доверяешь?
Она молчит, не в силах найти больше ни одного слова. Маленький ребёнок. Конфеты. Чертов Салливан, для тебя это просто конфеты?! Это, в конце концов.. Это..
- Это моя жизнь, а не твоя! - выдаёт на пол пути. Неожиданно раздирает тишину на то, что было до. И то, что останется после. После её сокрушительного провала. После очередной просьбы брата, на которую наплевала. Как будто из-за её обиды, из-за её недоверия, он стал ей вечно должен. Вечно виноват. Вечно неважен и незначим.
Но она не думает об этом. Она не знает, что можно иначе. Ей никто не рассказывал. Роддителям всегда должна была она. А значит ей - все, кроме них. Неплохая арифметика для того, кто вприципе мало замечает и понимает других людей.
- Он точно сказал, что мне надо лечиться. Где? Сколько? Да посмотри ты на меня! - она дергает брата за руку. Машина виляет в полосе. Слышны гудки. Визг шин. Короткий тормозной путь. Он смотрит на тебя, Джейн Салливан. Он смотрит в упор. Он ненавидит тебя и готов разорвать на кусочки. Так на тебя смотрела мать, когда ты отказывалась собирать разбросанные игрушки. Теперь вместо кукол чужие чувства. Хорошо, что ты не осознаешь этого, Джэйн. Иначе ты бы уже осталась погребена под невыносимой виной и стыдом.

Но осталась она только под легким одеялом. Под теплыми лампами. Под белым потолком. Под горстью таблеток.
Добровольная госпитализация. Мирный стационар. Улыбчивые медсестры. Спокойные врачи. Лейтмотивом одна и та же фраза: "Вы - не ваш диагноз".
Её пытаются объяснить, что их не существует. Они - плод её воображения. И она верит на какое-то время, даже сама говорит об этом. На пару дней. Пока клыки не раздирают руку в кровь. Пока, алая и теплая, она не пропитывает простыни. Не течет по полу. Она зовет на помощь. Она в панике. Медсестра же просит её успокоиться. Показывает свою, такую же разодранную в мясо руку. Сравнивает. И говорит, что все в порядке. Что это просто галлюцинация. Что так бывает. Утопая по колено в крови, улыбается и спрашивает, что, милая Джэнни, ты видишь вокруг?
И тогда Джэйн решает никому ничего больше не говорить. Отвечает, что вокруг просто палата. Что нет ни крови, ни боли. Все в порядке. Ей правда просто показалось.
Но у тебя же нет никакого следа на руке. Ты думаешь, все так быстро заживает? Голос врача с некоторых пор старался подвергать сомнению каждый её шаг.
Лечение продолжается, текут дни. Она не говорит лишнего. Она не верит в лишнее. Постепенно перестаёт замечать шорохи в углах. Остается одна.
Улыбается брату. Видит, как приятны ему эти улучшения. Что ж, так и быть. Не ради ли этого всё затевалось? Не ради спасения ли? Не ради лечения? Не ради того, чтобы ей стало легче? Не так страшно? Не так.. пусто?

Почти месяц, как на курорте. Укутавшись в плащ, короткие прогулки. Групповая терапия, где тошнить уже начинает от чужих проблем. Можно же просто перестать в них верить. Почти месяц в тумане лекарств и с перманентным желанием спать. Чтобы теперь спускаться под руку с братом. Дремать в машине. Улыбаться возвращению домой. Уборку затеять даже, только недолгую какую-то. Помыла пару бокалов и устала. Впустила в комнату-мастерскую свежий декабрьский воздух и села перебирать рисунки.
Через пару дней, к ней вернется немного сил. А вместе с ней разрастётся зияющая пустота. Станет тише голос доктора. Чуть громче станут насмеки. И она решит сбежать. За пару дней до рождества. В ледяной Детройт. Такой же пустой, как она.

Стресс разбудит её, вернёт к жизни каждый кошмар. Но не на долго. Встреченный мужчина заполнит дыру. Но тоже всего на пару дней. За импульсивность решения она расплатится обидой брата и новым ведром вины.
Да, она была не права. Да, она могла бы позвонить. Да, не стоило уезжать. Да, хорошо, что она вернулась. Да, сегодня она точно переночует у себя. Устала с дороги, всё в порядке.
Нью-Йоркский ветер выдувает тепло из распахнутого пальто. Она падает в такси снова в слезах. Она едва попадает в замочную скважину ключом. Она ненавидит себя. И некому её пугать. Некому её наказать. Некому драть ей глотку.
Она кричит, падает на колени, дрожа в рыданиях. Зовет их, но никто не приходит.
Кухня, нож, кровь. Чуете, твари, это её кровь! Время придти на зов. Время терзать её. Время..
Часы останавливаются во всем доме. Игла падает на пластинку и по стенам дрожью пробегается Бах. Должно быть больнее.. Почему они не идут?
Она проводит еще одну линию ножом по бедру. Медленее. Сильнее сжимая рукоять. Это больно, так хочется одернуть руку. Но ей бывало и больнее. Она добровольно отказалась от себя. Она.. заслужила?
Короткая мысль, падающая звезда на пустом небосклоне. Быстрые пальцы бегают по фортепианным клавишам. Такие же быстрые касаются очередного пореза. Выступающих бусинок крови. Чуть ниже несколько струек сходятся в одну. Сильнее всего сочится рука. Сознание осторожно стоит на пороге, не решаясь все же войти. Больно. Очень больно.

В оборвавшейся тишине звучит звонок в дверь. Падает на пол нож. Зияет в глазах ужас. Поворачивается в замке ключ.
Мэтт. Ты снова так не вовремя. И так кстати.

0

5

Если верить в теорию эволюции, а Мэттью Салливан все же считал себя образованным человеком и верил в теорию эволюции, человек произошел от обезьяны.
В целом, Салливан был согласен с этой концепцией. С той лишь поправкой, что относительно себя он все чаще подозревал, что он произошел от капусты.
И, будем честными, далеко не ажурной и кудрявой цветной.
Он мог отрывать от себя по подгнившему у краев листочку, оголяя все новые и новые слои. Так, под профессиональным спокойствием и способностью дистанцироваться от клиента, скрывался ироничный, жадный до внимания юнец, что дарит улыбку каждой встречной. Глубже – болезненно пытающийся доказать родителям, всем окружающим и себе, что он достоин. И там, где-то за всеми взрощенными за годы слоями уверенности и спокойствия, он остался неуверенным подростком, который не знал, что сейчас делать. И поведение Джэн принять верное решение не помогало. Окажись на ее месте любой другой, незнакомый ему человек, он не сомневался бы ни в правильности собственных решений, ни в том, что лечение необходимо.
Ни для одной ситуации, где не фигурировало имя Джэйн Салливан, стационарное лечение не будет ассоциироваться ни с наказанием, ни с тюрьмой, ни с попыткой избавиться от проблемы.
Каждое слово его сестры прорастало зерном сомнения в его уверенности в собственной правоте.
И Мэтт с каждым ее словом ненавидел себя. За сомнения в правильности выбора. Или за уверенность в том, что любой из вариантов решения не будет верным, и любой принесет боль его сестре.
Он прекрасно знает, что Джэнни права. Его маленькая сестренка имеет право на собственную жизнь, а он снова и снова пытается в нее влезть. Ей сейчас не объяснить, что ее жизнь может стать лучше. Что есть другая реальность, в которой живут миллиарды людей на земле, и в этой реальности может жить и она.
Для нее – этой реальности не существует. Для нее Мэттью – враг, который снова и снова хочет сделать ей больно, а он даже не может доказать, что это не так.
Проклятье.
За резким рывком на мгновение теряется контроль машины и дороги – единственное, чем пока еще Салливан управлял полностью. Он чудом уходит от столкновения и тормозит у обочины. Мигает всем проезжающим мимо аварийкой. И молчит, чтобы не закричать на свою малышку. Чтобы не разрушить остатки доверия. Чтобы не стать чудовищем и не превратиться в монстра из ее кошмаров. Чтобы не схватить с силой хрупкие плечи и не трясти в попытках вернуть в реальность.
Ему просто нужно промолчать.
И он молчит слишком долго, прежде чем сказать:
- Я пока не могу ответить на твой вопрос. Я не знаю сам. Но я отвечу, обещаю, - он ждет, когда адреналин перестанет шуметь кровью в висках, когда вернется твердость в подрагивающие пальцы, когда он снова сможет контролировать хотя бы дорогу.

Мог ли Мэтт считать победой добровольную госпитализацию? Мог ли расслабляться? Мог ли выдохнуть и решить, что теперь непременно все станет хорошо?
Он – считал. Он поверил в свою победу и в легкость этого пути.
Он позволил себе отстраниться. Пустить самотеком, доверившись обманчивой самостоятельности и взрослым решениям. Ненадолго вспомнить о том, что у него есть собственная жизнь, которую он оставил в стороне и даже не замечал, как она постепенно обращается в прах.
Она исчезала – и он сходил с ума. Искал ее в больницах, моргах, сводках новостей об упавших с мостов и под поезда. А потом она возвращалась, а он едва сдерживался, чтобы не кричать. Не говорить о том, что успел подумать за время отсутствия сестры. Не превращаться в их родителей, не способных понять и принять чужой выбор. И как ему трудно давались поддерживающие улыбки. Конечно, все хорошо, но в следующий раз сделай, пожалуйста, иначе. Я не хочу за тобой следить, но хочу быть уверенным в том, что с тобой все хорошо.

И вот, опять, в трубке только гудки с первой, второй, пятой попытки. От бессилия хотелось разбить телефон о собственную голову. Салливан успокаивал себя, что Джэйн просто занята. Не слышит телефон, моет голову, слушает музыку – да что угодно. Но все равно вместо того, чтобы ехать домой, он поворачивал и ехал в ее квартиру. Звонил в дверной звонок раз и другой, терпеливо ждал, не желая вторгаться в личное пространство без видимых на то причин. И все же доставал ключ, открывая квартиру. Думая о том, чтобы оставить записку с извинениями или сказать, что не хотел ничего плохого, просто не сдержался. И с этой же мыслью делает шаг. Слышит звон упавшего металла. Срывается с места и видит окровавленный нож, руки, пол и всю Джэйн.
- Джэнни… - в неровном, пропускающем такт ритме сердца, сквозь застилающий взгляд ужас и шум в ушах он все же умудряется не разбить неловкими движениями все, что неаккуратно стоит по краям, находит аптечку и наспех заматывает порезы, пачкаясь в крови, столь же родной, сколь чужой.
У них на двоих похожий набор хромосом. У них на двоих одна ноша. У них на двоих одна боль. У них на двоих одна вина.
Пока пальцы в крови он не может даже предположить, насколько глубоки эти порезы. Он размазывает ее кровь по своему лицу не замечая ни этого, ни того факта, что слезы сами собой катятся по щекам. Он больше не может делать вид, что у него есть силы. Он не может справиться. Ему тоже нужна помощь, но он игнорирует этот факт.
Он просто подхватывает свою ношу на руки, укутывает в колючий плед от уличного холода и несет в машину, чтобы отвезти в больницу, где молит о помощи.
Он не может говорить, что случилось – может молча отдать свою ношу и пытаться вдохнуть воздух, расправить спресованные чувством вины легкие.
Он отпустил. Он пустил на самотек. Он недосмотрел. Он виноват.
Он проиграл.
И он себя ненавидит.

+2


Вы здесь » Manhattan » Реальная жизнь » ветераны детства, забытые в трамвае ‡флеш


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC