http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/93433.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: сентябрь 2019 года.

Температура от +15°C до +25°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » homecoming ‡флеш


homecoming ‡флеш

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://i.imgur.com/3Ls5wa5.png
Рауль, Рита Мэй
10 апреля, 2019

Отредактировано Rita May Sorel (24.07.2019 18:37:40)

+1

2

ты меня слышишь?
я так громко кричал, что кажется: стекла в окне дрожат.
в доме моем не осталось ни одного ножа,
который не побывал бы в моей спине.
не начинай предложение с "больше не"
лучше соври

После утреннего дождя в «Маленькой Франции» стойко держалась прохлада, с которой не справлялись обогреватели. Нив не давала включать кондиционер, «потому что он пересушивает воздух», но никто не жаловался, потому что никого в кафе и не было. Среда – такой день. Они даже перестали запускать разговорный клуб по средам, потому что из записавшихся десяти приходила от силы половина; Рауля это устраивало как нельзя лучше, но Рауль никогда не был здесь главным.

Перед обедом Нив куда-то ушла, Рауль остался один и понадеялся на такие же тихие часы, как были до этого, но дела Нив совпали со временем бизнес-ланчей, и Рауля начали атаковать все те, кто хоть немного был причастен к офисной работе. В одном везло – львиная их доля предпочитала проводить свой перерыв где-нибудь еще, и брала кофе с собой, не задерживаясь внутри «Маленькой Франции» надолго. Многих Рауль знал в лицо или лично, некоторые разговаривали с ним на французском, от этого становилось приятно, но не так, чтобы совсем легко.

С каждым новым днем Рауль задавал себе все больше и больше вопросов на одну и ту же тему: а что он, собственно говоря, здесь делает? В этом небольшом кафе, за стойкой бармена – он, музыкант, живущий в Нью-Йорке, городе возможностей.

Он держался за «Маленькую Францию», как ребенок за спасательный круг, - ребенок в бассейне, где воды ему по шею, да и плавать он пару лет назад точно умел. Просто это кафе когда-то, когда Рауль был на грани, действительно спасательным кругом и было: он нашел здесь связь с родиной, неплохих людей, дешевое жилье и даже пианино, на котором сколько угодно мог играть, в свободное, конечно же, время. Но теперь ничего из этого ему не требовалось, кроме, разве что, пианино, но «Маленькая Франция» не была единственным местом с этим инструментом на весь Нью-Йорк.

Лучше бы Нив никуда не уходила. В ее присутствии у Рауля таких мыслей появлялось гораздо меньше.

К ее возвращению Рауль уже был в легком меланхоличном состоянии, думал больше, чем говорил, и уж точно не о кофе и эклерах, но Нив, как будто этого не замечая, отвлекала его, и постепенно настроение выровнялось, стало снова привычно каждодневным. Нет, все-таки не будь у него никаких амбиций, и остался бы здесь навсегда, а так еще пару месяцев, максимум – полгода, а там, может, станет жить вместе с Хэнком и за кафе больше можно будет не держаться… Не самая плохая перспектива. Главное успеть все до тридцати одного. Или до тридцати трех, но это уже максимум.

Раулю вспоминалось, как то же самое он думал о двадцати пяти годах. Как же жестко он в тот раз ошибся.

Ближе к вечеру снова собрались тучи, а Рауль стал надеяться на то, что дождя не будет: с одной стороны дождь был для кафе в плюс – люди забегали сюда, чтобы переждать его, устраивались за столиками и что-то заказывали; но с другой – из-под их обуви натекали такие грязные лужи, что смотреть страшно, а кто должен был их убирать?.. Несложный вопрос. Так что лучше бы обошлось без дождя.

И пока обходилось. До вечернего часа пик, когда люди начнут уходить из своих офисов, оставалось чуть меньше часа, когда произошло событие, которое время от времени здесь случалось и стало уже привычным. Кто-то, уж точно не из постоянных клиентов, открыл дверь, не глядя себе под ноги, а Пуша, карауливший поблизости уже добрых полтора часа, воспользовался этим и пробрался внутрь.

Рауль был как раз на втором этаже, потому сам ничего не заметил, но окрик Нив не услышать было невозможно:

- Пуша, нет! – у них это было традиционным. Некоторые посетители пугались раньше, чем замечали, что это за «Пуша» - кот сразу же устремлялся на лестницу и стремительно несся на второй этаж, где его обычно успевали поймать, ведь он путался среди стульев и столов и будто забывал, что же именно ему тут было нужно. – Рауль, поймай! – Снова прокричала Нив, только после этого вспоминая о том, что она здесь работает и у нее, вообще-то клиент.

- Уже ловлю!

В такие моменты следовало бросать абсолютно все, чем ты занимаешься, и бежать за Пушей. Его, полностью белого, всегда было хорошо видно на фоне чего угодно, так что Рауль разжал руки, с грохотом роняя поднос на стол, и отработанным движением голкипера бросился за Пушей.

- Попался, – подытожил он, прижимая кота к себе, пока тот начал свою любимую песню жалобного воя в надежде, что кто-нибудь спасет его и потребует отпустить. Обычно желающие всегда находились – велись на кошачьи провокации, - но Рауль уже привык объяснять, что этот кот соседский и вообще попутал берега.

Еще немного, и Пушу можно будет включать в меню как дополнительный аттракцион, но пока с этим не торопились.

Под аккомпанемент воя на одной ноте Рауль понес Пушу вниз: его следовало выставить за дверь, при этом повернув мордой в сторону соседнего дома, куда он, оказавшись на улице, тут же убегал, но Рауль смог добраться только до предпоследней ступеньки, и уже стоя на ней он рядом с барной стойкой увидел Риту Мэй.

Сначала, конечно, он этого еще не понял. Нелегко не видеть человека полтора года и быть уверенным, что он, человек, вернулся в Европу к родителям, а потом вдруг наткнуться на него в собственном кафе! На нее, на Риту Мэй, которая на вид совсем не переменилась, и которой – но этого Рауль оценить был еще не в состоянии – интерьер небольшого кафетерия ужасно шел.

- Рита!

Он выпустил Пушу из рук так же резко, как парой минут ранее выпустил поднос, чтобы этого Пушу поймать. Теперь ловить следовало уже Риту Мэй, и Рауль едва не споткнулся о последнюю ступеньку, потому что совершенно о ней забыл, когда шел вперед.

Пуша, естественно, рванул обратно. Нив что-то возмущенно говорила – Рауль не обращал на нее внимания, ведь это он прекрасно умел, - и, вроде бы, она ушла наверх за котом, потому что рядом стало совсем тихо, когда Рауль наконец схватил Риту Мэй за предплечья и повернул лицо к свету так, словно рассматривал картину и хотел убедиться в ее подлинности.

- Боже мой, это правда ты! Здесь! Рита! – он перешел на французский, потому что она очень располагала к французскому. Наверное, Рауль порядком напугал ее своим напором, но отчета в этом он себе не отдавал. - Как хорошо, что ты пришла! Рита Мэй! Пойдем наверх, там есть мой любимый диван! Я принесу тебе какао с орехами, или лучше Нив принесет, – он смутно осознавал, что Риту оставлять одну нельзя, когда тянул ее к лестнице. - Самый лучший в Нью-Йорке какао, или, по крайней мере, на этом бульваре! Боже мой, правда Рита!

Определенно эта картина была подлинной.

+2

3

Строчки ломаются, проглатываются через одну. Они уходят в ветром.
Люди уходят с ветром. Люди приносят вьюгу и тянут назад. Люди шепчут заговоры на чужие следы, моросящий апрельский дождь. Побережье отвечает им тишиной.
Хрустальный пузырь звенит дождем.

Строчки ломаются, их осколки уносит вместе с криком чаек.
Холодно. Рита Мэй не может согреться, уже не умеет. Пальцы стынут, замирают в неестественной кривизне. Она ломает фаланги, заставляет их двигаться, но пропускает лишь пару ударов сердца. Не хватает воздуха, морской бриз - не помогает. Рита хватает воздух, будто полудохлая рыба, и лишь тогда осознает себя живой.

Вот что случается со сломанными фарфоровыми куклами.

Рита хватает воздух, будто полудохлая рыба, и лишь тогда осознает себя живой. Сон не подобен смерти или воскрешению, сон - лишь переход из одного состояния в другое. Как вода: то леденеет, то обращается в пар, то течет сквозь расставленные широко пальцы, подобное времени. Рита Мэй не может согреться. Она держит в руках чашку горячего кофе, без сахара, чтобы чувствовать его горечь и приглушать собственную. Она застревает костью в горле. И не проходит.
Она различает время только по временам года.
Её маленький домик скрипит деревянными половицами, остывший и ворчливый, как заботливая умершая бабушка. Ветер разговаривает с ней, лижет пятки, но Рита Мэй прячется от него под пледом. Она не хочет с ним разговаривать. Она не хочет разговаривать ни с кем. Молчание не тревожит, тишина убаюкивает и обещает, что её больше не тронут.
Что же может прогнать Риту Мэй из своей маленькой крепости?

Холод.

Она никак не могла согреться, она болела (человеком), ей болело (временем). По позвоночнику - льдинки, на ресницах - иней, волосы - снежные хлопья.
А никто не обещал, что после смерти будет тепло. Никто не обещал, что живой труп научится жить вновь, научится шагать, разговаривать.
Рита Мэй Сорель ныне - памятник по прежней себе. И прилив ежедневно поет по ней панихиду. Не отпели, не успевают, оттого оставили её, как есть - неживой, немертвой, а так. Опустевшей.

Она боится выглядеть сумасшедшей, оттого вычесывает свои волосы с параноидальной тщательностью. Рита кутается в серое, бесформенное. Чтобы её не было видно. Чтобы демоны не распознали её в череде бетонных стен. Один уже нашел. Один уже переломал все её шарнирные суставы. После него - пальцы сводит холодом.

Рита Мэй берет с собой только телефон и ключи от дома, но даже не закрывает двери - нечего брать, некому брать, всё и так пусто. Нужно просто немного тепла, немного горького кофе, чтобы дожить очередной день, разменяв реальность на сны со скидкой.
Она даже не смотрит на вывеску, когда открывает дверь. Звонко радуются колокольчики. Рита почти не улавливает звук, но вздрагивает, замерев на входе. Прикосновение тепла и мягкой шерстки о щиколотки, настойчивое, беззащитно-славное
                                                                                         не заставляет чувствовать ничего.

Безмолвие.

- Черный кофе, без сахара.

Слова роняются Ритой небрежной мелочью на стол. Тишина отвечает ей грубым жужжанием кофе-машины. И самое время бы, чтобы оглядеться и осмотреть уютный уголок, спрятавшийся на улицах Манхэттена, будто клубочек тепла, но Рита Мэй ответила окружающему её миру трескающейся карамельной корочкой равнодушия.
Ей холодно. Ей хочется согреться.

Его голос поднимается из самых темных вод. Так может звать только прошлое, прячущееся за личиной человека, столь близкого когда-то, насколько далекого сейчас.
Его голос поднимает память огромной массой воды, которая обрушится на неё вот-вот. Как цунами.
Он обрушился на неё с высоты второго этажа. Обрушился вместе с воспоминаниями о тёплых днях, о самых светлых днях.

- Рауль... - Рита шепчет его имя тихо. Она смотрит на него пустыми глазницами и не говорит ничего.
Вина стоит горечью, комком в горле, отбивает ритм в черепной коробке. Головная боль - очередная волна, что захлестывает её. Она хочет уплыть из этого океана, но не справляется.
Руки с изломанными суставами свисают с её плеч, будто чужие. Но тело Риты настолько жаждет тепла, что она находит в себе силы, чтобы по-детски схватиться за него и прижаться.
Солнце.

- Скажи мне, - тихо бормочет она на французском, на единственном языке, который может вспомнить, - ты простил меня? Ты простишь меня?

Она обнимает его. Он тёплый, но ей уже не греет.
Для неё Рауль - мёртвое солнце.

Отредактировано Rita May Sorel (10.08.2019 21:08:17)

+2

4

Нив внизу что-то бормочет себе под нос, наверняка ругается, потому что Рауль снова ведет себя не так, как ей хотелось бы, и совсем уж не так, как правильно. Она, почти не знающая французского, ненавидит, когда здесь происходит подобное – ее навыков хватает на меню и «спасибо-пожалуйста», сахар, корица, все, что предлагается в этом кафе, а еще мебель. Для общения с французами тут Рауль, и когда из всего, что он говорит Рите, совершенно не заботясь о тишине и подслушивающих ушах Нив, последняя разбирает только отдельные, но и те не точные слова.

На втором этаже Рауль отводит ее к угловому столику, диван там правда любимый – самый мягкий, самый широкий, самый удобный; половина его в полутьме, наверху картина с узорчатым мостиком над тонким ручьем, но ее почти не видно. Другая половина светлая, с обшитой радужными лентами подушкой, но подушка путешествует по всему кафе и оказалась здесь просто случайно.

Усадить Риту Мэй пока не удается, потому что она наконец обнимает Рауля, и ему это нравится. Никто его так не обнимал, кроме Риты, никогда – а он, подумать только, отвык от ее рук, и от волос, и от глаз, необычайных, ни на что не похожих. Сейчас держит ее за плечи и смутно беспокоится: что-то с Ритой не так, она не вполне та, которую Рауль помнил, но главное, что она.

- Рита… – она сходу роняет его в прошлое, в не самую приятную его часть, и Рауль чуть морщится, тянет с ответом. Его полностью устраивает то, как работает голова: забывает плохое и помнит только хорошее, но сейчас приходится отшагать назад и вспомнить тот день, конец октября, момент, в который Риты вдруг не стало ни в квартире, ни в жизни. - Все уже хорошо, – он отвечает правду, трогает ее волосы, гладит. Прошло время, Рауль грустил, потому что кто бы на его месте не грустил, но потом справился. - Я тебя искал, а потом случилось, что даже телефон потерял. Опять, ну да ты знаешь, это постоянно происходит. Давно уже дорогие телефоны не покупаю, пф, нет, только обычные, чтобы звонили, а такой если потеряешь, то считай, что потерял все, что там было. Номера, фотки, все. Вот недавно вообще пришлось выкинуть, – голос снова набирает обороты, как будто словами Рауль старается вытащить из прошлого не только себя, но и Риту заодно. - Конечно, не просто так: я бросил его в окно. Это вообще хороший район, спокойный, но ночью бывают неприятности, и тут есть люди, которым я не сильно нравлюсь, так что пришлось выкинуть телефон в окно, чтобы они сбежали. Ну, они подумали, что сейчас приедет полиция, зачем им проблемы. Садись, Рита.

Он наконец отпускает ее, следя, чтобы диван оказался позади, так что вариантов у Риты остается немного. Возможно она спешит, может быть, у нее какие-то дела, встреча, свидание, поезд, самолет – хотя где же багаж? – или что угодно еще, но у Рауля в голове эти нюансы не задерживаются надолго.

- Пару минут подожди, я принесу тебе какао. Может, есть еще зефирки, они все время заканчиваются, особенно радужные. Они не очень яркие, скорее только условно радужные, попробую найти.

Свесившись с лестницы в паре метров от дивана, Рауль кричит вниз, чтобы Нив сделала какао. Та отзывается, раздраженно, но весело, что девушка вообще-то хотела кофе, и Рауль цокает языком, бегом спускаясь вниз. Ничего Нив не понимает, он пообещал какао, но и правильно, он все равно делает лучше нее, а Нив пусть пока ищет зефирки.

- Твоя подруга? – спрашивает Нив, любопытная до всего нового.

Рауль смотрит вверх, как будто отсюда может увидеть что-то, кроме лестницы – Риту например, то, как она сидит на самом краешке дивана, как в руках перебирает разноцветные ленты подушки. Деваться ей оттуда некуда, вторая дверь закрыта, и если захочет уйти, придется спуститься по лестнице, мимо него, так что об этом Рауль не волнуется. Он все равно услышал бы шаги заранее, разве что Рита шла бы очень мягко и осторожно, как кошка. Она может.

- Это Рита Мэй. Мы прилетели из Марселя вместе. – Пересказывать эту историю слишком долго, и уж точно не следует делиться подробностями с Нив. Рауль тогда никуда не денется от ее советов, а с него этого добра и так достаточно. - Зефирки где, нашла? Они в были в коробке с красной крышкой.

Радужных зефирок нет, Рауль кидает в пузатую чашку с какао белые, а потом зажимает подмышкой коробку на случай, если захочется еще. На верх поднимается без труда, разве что ускориться не может из-за того, что какао выплеснется – маршмеллоу уже потаяли, но все равно от катастрофы не спасут.

- Горячий, – он ставит чашку, коробку, подтягивает ближе плетеное кресло (не ему ли изначально принадлежала эта подушечка?), чтобы тоже сесть. - Знаешь, мне пришлось отдать пони. То есть, сперва все было в порядке, а потом мне показалось, что у нее депрессия, а ветеринар сказал, что она неправильно живет, питается, гуляет, и копыта надо чистить – все не так. Чертовы ветеринары. Но Карамелька в надежных руках, я за нее не очень-то беспокоюсь, разве что в начале. А ты как?

Не нужно было много думать, чтобы понимать – с Ритой изменений произошло больше, чем с Карамелькой. Рауль хотел услышать об этом, но одновременно боялся: столько времени прошло, чудо, что она еще в Нью-Йорке; от волнения он снова начал говорить сам:

- Я здесь работаю, а живу в квартире наверху. Это хорошее место, а два дня в неделю разговорный клуб французского, приходится его вести, но это не очень сложно, иногда интересно поговорить с людьми. Ты ездила во Францию? Как там сейчас?

Снова попытка перевести разговор на Риту, снова Рауль начинает волноваться, но теперь сдерживает себя, тянет из коробки горсть зефира, передает ей право говорить.

+2

5

Мёртвое солнце больше не греет. Она обнимает не своё - чужое. Ощущение инородное - Рита отвыкла от Рауля.
И ей становится противно от самой себя, что бы он ни говорил.

Тогда, тридцать первого октября, Марк забрал её с собой. И он не придумал ничего лучше, чем предложить Рите выпить. Она, выбитая из ощущения реальности, не глядя глотнула двойной виски, чем вызвала неподдельное удивление у кузена. А сама Рита Мэй закашлялась - тьма лезла из легких наружу. Не становилось легче, но становилось теплее.
- Ладно, Рита, тебе больше не наливаем.
- Нет.

Что бы Рауль ни говорил - Рита Мэй слышит его будто с той стороны, из-под толщи воды. Он, быть может, не видит, что она тонет, солью в волосах и на зубах; солью в лёгких. Быть может, это даже к лучшему. Рита оставляет понимание сказанного на кромке сознания, она просто смотрит на (теперь уже оставленного где-то в прошлом) друга. Теперь она решается называть его только другом.

Марк включает тяжелый рок. Они в вязкой тьме, и Рита ей подобна. Она танцует на столе, с бутылкой виски в руках, полупустой по умолчанию, и светлые волосы на ощупь, что нефть, становятся частью звуковых волн. Легче растворить все свои переживания в чём-то инородном, не принадлежащем ей самой. Но Марк смеётся, утверждает, что это только начало вечеринки. Рита Мэй останавливается - пошатывает, головокружением сносит мысли - и смотрит на брата. Но между ними появляется маленький мешочек с белым порошком.

Рауль говорит о телефоне. Он говорит о таких простых вещах, что Рите Мэй почти хочется улыбаться. Жизнь, циркулирующая живым ручьём. Его слова - птичий щебет в весеннюю пору, под конец самой страшной войны. Рауль говорит о районе, о людях, так, как будто она сама - живой человек.
Но мы-то знаем правду, не правда ли? Мертвецы не улыбаются. Мертвецы движутся по чужой воле.
Рита Мэй усаживается на диван, смотрит на свои колени и гладит обивку ладонью. Ей не важно, где она сама, вокруг полумрак, и лишь единственный источник света желтым светлячком напоминает о том, что тьма - не конечна, не абсолютна.
Какао?
Рита вновь не успевает за бегом его слов. Она скучает по медленной плавности речи - он говорил мало, преимущественно по делу, она и сама не знала, не замечала, не принимала, что ловит каждое его слово.
- Но я же хотела кофе... - тихо произносит Рита Мэй, поднимая растерянный взгляд на Рауля, но говорить больше было некому.
Странно, она отвыкла улыбаться, но улыбка всё же трогает её губы полутенью впечатления.
Рауль Ранье - таким он был всегда. Звучащая струнная, эмоция на излете понимания, попробуй поймай, когда ветер перемен несет его подальше от родных берегов. Ему не ведомо постоянство, как бы ни хотел он обрести дом. Хоть в цепи закуй - не пленишь.
Когда он говорил Рите о любви, и сейчас она это понимала, он говорил это не совсем ей. Он любил свободу Риты Мэй, вместе с ней он любил создаваемые ей сказки, весь её мир, что отражался радужными бликами на реальности.
Возможно, он всё ещё любил воспоминание о ней.

А говорил бы он Рите о любви в тот момент, когда Марк, скучивая оливково-зелёный доллар в трубочку, объяснял сестрице, что такое кокс, как его нужно употреблять и почему об этом никому нельзя рассказывать?
Рита Мэй хлопала глазками, возможно, уходящими в темноту от количества выпитого.
Она следит за движениями Марка.
Она делает то же самое.

Рита дёргает подушку за ленту - она о чем-то напоминает. Через пару вянущих секунд она вспоминает впечатление - с такой же неудержимой гладкостью мягкие волны у берегов Марселя шептали ей свои сказки. Рита Мэй слышит шаги Рауля, слышит, как он садится рядом, и лишь тогда поднимает глаза. Лишь тогда улыбается ему. Она протягивает стылые ладони к кружке какао. Пахнет шоколадом, уютом, но не теплом - нет причины, чтобы согреться. Но становится немного легче.
Она слушает Рауля, он раскидывает слова, будто плетет кружево, и прежняя жизнь кажется далекой. Карамелька, её маленький боевой конь, кажется далёкой. Разве это была она, Рита Мэй, кто любил её, кто дал ей это нелепое имя?

Это была она, кто смотрел на свои ладони в скачущем ультрамарине. Это была она - та, кто, слушаясь брата, обезличил собственные страдания здесь и сейчас, на месте, без посредников. По мыслям струился восторг, ангелы и демоны, ад и рай, яркие звезды и невыносимая глубина - всё в прошлой жизни. Они смеялись, будто дикие животные, они были ими. Белый порошок рассыпан по столу - не рассказывай, что это не чудесная пыльца, уводящая в другую страну. Бутылки были разбросаны по полу - не молчи о том, что алкоголь не может утолить внезапно обрушившееся горе. Они смеялись, так громко, так гротескно, будто их и не существовало вовсе.
Нет ни Принцессы, ни Кардинала, ни роз - одно сплошное небытие.

- Я не была во Франции. Всё это время я была здесь, в Нью-Йорке. Но я рада слышать, рада видеть, что у тебя всё в порядке. И с Карамелькой... если ты говоришь, что с ней всё в порядке, то вряд ли мне стоит переживать. За меня тоже не стоит, наверное. Если тебе интересно, я отказалась писать, точнее, я не могу. Спасибо папе, он понимает и поддерживает, не требует того, чтобы я возвращалась домой. Иногда он рассказывает, что иногда приглашает твоего отца на барбекю. Они вроде даже подружились. А что твоя музыка? Ты всё еще занимаешься ей, я надеюсь? Ты закончил Джульярдскую школу? И, надеюсь, - она усмехается так, будто полынь горчит на языке, - мой подарок тебе пригодился?

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » homecoming ‡флеш