http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/11825.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/93433.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: ноябрь 2019 года.

Температура от +7°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » dogma’ 96 ‡флеш


dogma’ 96 ‡флеш

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

http://images.vfl.ru/ii/1566066978/b52a33e4/27572264.png
Raul Rainier, Cillian McBride | May 2018 | NY

Сначала о нем нет никаких вестей два долгих года, а потом твой лучший друг открывает арт-центр посреди Нью-Йорка. Ну а ты узнаешь об этом из интернета и начинаешь действовать.

Отредактировано Raul Rainier (17.08.2019 20:53:19)

+3

2

no — wait. i’m coming back

после апреля эта земля не примет май.

Название этой выставки они придумывали еще вместе – Чарли, Дэшвуд и он – часами просиживая в этом же самом кабинете, в котором Киллиан сейчас, прикрыв глаза, слушает африканский джаз в ожидании журналистов из Art in America.

Вторая по счету масштабная инсталляция Догмы 96 привлекла внимание сообщества искусствоведов и им сочувствующих задолго до официальной даты. Они говорили – это манифест. И Киллиан, улыбаясь на камеру, как в самый первый день открытия арт-центра, когда зачитывал постулаты догмы с импровизированного помоста, говорил также – это манифест, осознанно умалчивая о том, что выставка – это, прежде всего, вывернутое наизнанку их общее прошлое.
Его и Чарли.

он не думает о ней: женщина, что оставляет зубную щетку в его ванной;
не думает о ней: ось проблем и молчаливых истерик;
не думает о ней: ложится спать, не раздеваясь, и кладет руки по швам;
он думает о наглых глазах Маркуса, когда сжимает руль черного порше,
и немного о Рите Мэй, но об этом лучше не думать вовсе.

А потом лагерь Эффи обстреляли боевики из ИГИЛ, и Чарли со всех ног побежала в Сирию, забыв совершенно о том, что там, где песок пересыпается в пули, связь с Большой Землей обрывается с первым же выстрелом.

абонент находится вне зоны доступа сети, перезвоните, пожалуйста, позже или же оставьте голосовое сообщение после короткого сигнала;
Шарлотта обещала вернуться и пропала без вести.

Поэтому, когда журналисты спросят его сегодня: «Почему центральная часть экспозиции называется lady of sorrows»? – Киллиан скажет: «Это в ее честь».
и что на самом деле он никогда не любил Чарли.

Постепенно звуки становятся тише. Нина Симон вытягивает свои последние and I'm feeling good, и его собственный голос, доносящийся из динамиков, начинает просачиваться сквозь стеклянные двери, соединяющие его кабинет с соседним. Это все Дэшвуд – безэмоциональная статуя, волосы сбились в ворох потасканных змей, оголенное плечо – теплый тауп; второй человек в Догме после бога (если бы бог родился в Ирландии, чтобы зарабатывать деньги)
Новый главный куратор.

Киллиан смеется. Онодера – сумасшедшая сука. Но, в конце концов, они только используют друг друга. И именно поэтому он позволяет ей сколько угодно раз экзистенциально дрочить на его все еще самую малость британское произношение, сидя в роскошном белом кожаном кресле – никаких обид.

Киллиан на записи увлеченно рассказывает:
– Догма 96 – это художественный эксперимент, призванный расширить границы творчества и сознания.
– Мы говорим НЕТ «определенным тенденциям».
– Мы говорим НЕТ правилам. Мы не государство, которое, обладая определенными институтами власти, может диктовать свои условия. Мы – сон, который вы видите, пока не прозвенит будильник.
– Мы говорим НЕТ искусству.
– Мы говорим НЕТ художникам
– Мы говорим: СТОЙТЕ В ГРАНИТЕ, ХОДИТЕ НА ДВУХ НОГАХ.

и никаких тебе костюмов, и гребанных галстуков.
самая настоящая мать его арт-революция.

Он открывает глаза и тянется за сигаретой. Табак немного горчит, но это сперва всегда так. Вкус – это исключительное дело привычки, как и привычки влюбляться – не в тех, кто ближе.
Когда Киллиан, наконец, встретился с отцом в Ирландии, тот напоследок, похлопав ему морщинистой рукой по плечу, сказал: каждый, сын, должен заниматься тем, что умеет.
И вот за неполные сорок два своей жизни он виртуозно умеет только одно – оставаться собой. Незыблемая константа – Киллиан-эстетствующая-скотина-МакБрайд. Остальное – социальные маски и навыки коммуникации.

Дэшвуд ставит интервью на повтор (Рита Мэй в ужасе шепчет: чудовище, Чарли по-птичьи наклоняет голову вбок: ну, и что ты расскажешь мне в этот раз, друже; Маркус прикладывает иглу к голубой вене – молча).

документы на развод все еще пылятся в верхнем ящике секретера, в ее комнате, вместе с заверением: когда придет время, я назову его Алистер. Там не хватает одной подписи – его. но когда придет время (когда закончится выставка), все будет кончено.

Телефон вздрагивает пронзительной трелью, и Киллиан подносит черную лакированную трубку к уху – это звонит Тедди.
– Да, Тедди? – его приветливый и самую малость веселый голос мягко стелется по проводам.
– Мистер МакБрайд, приехали журналисты из Art in America. Мне проводить их к вам?
– Не стоит, Тедди, я сейчас спущусь сам.

+2

3

Рауль тогда почти не знал Нив. В «Маленькой Франции» она работала всего на неделю дольше, потому что кафе только-только открылось, но вела себя так, словно была гуру в области кофейных зерен и подбора чашки под напиток. Рауль мог всему научиться и сам, и он был свято уверен, что нет никакой разницы между чашками, если нужный объем капучино туда помещается, но ему сказали еще на входе: «Нив всему тебя научит», и теперь Нив учила с такой самоотверженностью, будто за это ей доплачивали.

Через несколько дней он понял, что Нив просто очень разговорчивая, чересчур. Напоминала самого Рауля пару лет назад, и когда он это понял – захотелось извиниться перед всеми, кому приходилось иметь с ним дело. Что ж, радовало одно: он их никогда силой рядом с собой не держал. Нив – держала. Была неотъемлемой частью кафе, в котором Раулю пока что нравилось.

Приходилось терпеть.

И рассчитывать, что возьмут кого-то еще. Что смены с Нив будут чередоваться со сменами с кем-то нормальным, более молчаливым. Или даже что Рауль сможет оставаться здесь один – «Маленькую Францию» не назвать было популярным местом…

Но пока – Нив рассказывала ему все. Даже о всяких женских делах, пока Рауль ее не останавливал; плюсом было то, что Нив никогда не обижалась, как будто такого механизма в ее голове вообще не существовало. Просто умолкала, смеялась, заменяла тему, отвлекалась на что-то; первое время Рауль беспокоился, что задел какие-то ее чувства, а потом начал привыкать.

Еще – из Нив била нескончаемая энергия. Тут Рауль даже завидовал немного: после работы за ней заходили друзья, либо она упархивала куда-то с таким энтузиазмом, будто словно из постели встала, а на следующий день делилась впечатлениями, и рассказами, и фотографиями. Благодаря последним Рауль заочно был знаком с десятком ее подруг (с каждой второй Нив стремилась его познакомить, глаза при этом были хитрые, как у лисы), и знал о доброй половине мероприятий Нью-Йорка, не сходив при этом ни на одно.

Сегодня это был арт-центр. Открытие то ли выставки, то ли самого центра: Рауль не особо вникал, он уже разобрался с тем, как работает слух Нив, и старался просто вовремя поддакивать и задавать уточняющие вопросы, а когда на фотографиях были ее подруги, говорить:

- О, это же Тесс. Какое милое платье.

Нив от этого просто расцветала, словно он комплимент делал ей, а не платью ее подруги.

- Это мы вместе покупали, когда ездили в Квинс! Еще месяц назад или около, платье и правда волшебное. Смотри дальше!

Он знал по опыту, что фотографии скоро закончатся, и надеялся только, что Нив не снимала видео. Палец перелистывал влево, влево, влево, иногда Нив увеличивала какую-то деталь снимка, а потом снова перелистывала. Рауль уже начинал отъезжать, мысленно стараясь приманить хоть какую-нибудь заблудшую душу в это кафе, когда взгляд зацепился на лице из второго плана.

- …а на первой было совсем по-другому, хотя я, конечно, в этом не разбираюсь, не то что Тесс…

- Верни-ка назад, – попросил Рауль, беззастенчиво перебивая Нив и задерживая ее руку, уже готовую помчаться по кадрам дальше. - Кто это там был?

Нив перелистнула, и вопрос пропал сам собой: Рауль, теперь не рассредоточенный, узнал его сразу же, так что Нив уже могла не увеличивать картинку и не объяснять:

- Так это главный владелец арт-центра. Ну или директор. Хозяин. Как же его там зовут… я не запомнила, но это же открытие было, конечно, он там выступал.

- Конечно.

Нив говорила еще что-то, советовала Раулю сходить и посмотреть своими глазами, и друзей тоже позвать, а Рауль раздумывал над тем, как же глупо было пытаться достучаться до Киллиана на фейсбуке, если стоило просто погуглить его имя. Впрочем, вначале он так и делал, но кроме новостей из «Дэвид Моррис» там ничего не было, а в «Дэвид Моррис» он уже звонил, и не один раз, но кто бы мог подумать, что нужно было гуглить чаще, чем раз в год!..

Название арт-центра Нив говорила, но Рауль не акцентировал на нем внимания, а потому, удовлетворив наконец желание напарницы поболтать, взялся за поисковик, который теперь уж точно должен был стать более сговорчивым – если только Киллиан не сменил себе имя. Тогда придется спрашивать у Нив и пережидать волну негодования из-за того, что он неспособен запоминать с первого раза.

***
Чувствовал он себя немного неуверенным. В арт-центре оказалось слишком много людей – стоило прийти сюда пораньше, но Рауль слишком много времени провел в магазине, и теперь немного жалел об этом. Не только из-за потраченного времени, но и еще потому, что он был здесь единственным с металлическим жирафом. Охрана предлагала оставить его в камере хранения, но он не влез, и Рауль сказал им, что ничего, жираф побудет с ним. Тем более, что предназначался он Киллиану, и нехорошо было бы идти за ним вдвоем к камере хранения.

Киллиана, к слову, нигде не было. Рауль понадеялся, что он будет где-то среди людей, ну просто почему бы и нет, но сделав пару кругов по залам, разуверился в этом. И тогда, поискав взглядом администратора и узнав его по болтающемуся на шее бейджу, пошел к нему.

- Привет, – администратор был выше Рауля, но тот все равно пытался держаться так, будто сто раз в месяц ходит по всяким арт-центрам и встречается с их владельцами. - Где мне найти Киллиана?

- Простите?

- Киллиан МакБрайд. Где мне его найти? Вы же говорите на английском, что не понятно?

- Если у вас назначена встреча, свяжитесь с его секретарем, или с ним самим.

Хороший это был администратор, непрошибаемый. Рауль не знал, как с такими иметь дело, но пока еще не сдавался.

- Ладно. Позовите того, кто у вас тут главный, раз вы не можете позвать Киллиана. У меня для него жираф, – добавил он. - Так что я жду.

Это сработало, администратор отрывисто кивнул и куда-то пошел, и целых двадцать секунд Рауль праздновал победу, а потом увидел, что возвращается эта падла с двумя охранниками.

- Так мы не договаривались. – Рауль скрестил руки на груди. - Я собираюсь увидеться с Киллианом, а не иметь дело с его миньонами. Немедленно скажите ему, что пришел Рауль… или просто проводите его ко мне, сейчас!

Люди уже начали к ним оборачиваться. Наверное, в арт-центр стоило вначале позвонить; почему-то задумался об этом только сейчас, отгораживаясь от охраны жирафом и еще громче требуя Киллиана сюда немедленно.

+1

4

Онодера читает вслух (латекс лопается на девичьей груди):
«Обрати мое лживое в фосфорирующую на губах правду». Что ты об этом думаешь, Киллиан?
Он поправляет очки – с тонкой оправой, почти паутинкой – незаменимые и незаметные. Розовые волосы – подарок беспечной подруги-Син (первородный ирландский грех), слегка топорщатся на голове, по моде.
(покажи же им, мистер, свое истинное лицо: Ортега до отъебись, пожалуйста).

Сейчас он, совершенно на себя не похожий, напоминает граффити Баксия, вступившего в клуб 27 намного раньше Курта Кобейна. Сейчас он, похожий на себя как никогда раньше не, насмешливо усмехается очертанием глаз, без рта.
Древний каменный идол.
Фальшивка из супермаркета.
копия копий

А что еще прикажете делать, когда затишье? Первая половина дня, будний день, месяц май. И перекати-поле медленно катится по потолку (второе открытие догмы состоялось неделю назад).
смертная скука.

Киллиан сцеживает зевоту в кулак. Дэшвуд перелистывает заявки на персональные выставки, стрелки часов ползут со скоростью черепахи по кругу – одиннадцать, двенадцать, час. В семь часов ровно должен приехать знаменитый артхаусный пианист, Марк Озон; рояль уже выкатили из кустов, билеты проданы, люди ждут.
так поведайте ж нам о пользе и вреде курения марихуаны на голодный желудок.

– Слишком много поэзии, дорогуша, – он будто четыре руки, что обмениваются тайными письмами под столом: отвечает только тогда, когда, когда Дэшвуд в нетерпении начинает елозить юбкой по белой обивке стула. В поэзии, как известно, Киллиан не понимает совсем ничего, еще даже меньше, чем понимает в искусстве (притворяется, ясное дело, но кто – смелый – правильно сможет задать вопрос? была одна, да практически канула в небытие)
– У нас все готово? – Киллиан тянется за табаком. Маленький огонек занимается на самом краю, когда он щелкает зажигалкой, поднеся никотиновую самокрутку ко рту. Он смотрит на женщину чуть прищурясь, сквозь терпкий дым с запахом спелой вишни и имбиря, ждет, пока она опускает голову, сверяясь с бумагами, и кивает.
– Да, Киллиан, у нас все готово. Озон приедет чуть раньше, где-то после шести… – телефон, лежащий на коленях, начинает вибрировать, и Дэшвуд отвлекается с виноватой улыбкой. – Извини.
– Не страшно.
Из вежливости Киллиан отворачивается, однако, даже сквозь дымную пелену и собственную полубританскую полувоспитанность, не может не заметить краем глаза, как брови Онодеры начинают сходиться у переносицы по мере того, как она прочитывает присланное ей сообщение.
– Что-то случилось?
– Самолет задержали в Сиэтле. Марк не приедет.
Случившееся выглядит как приговор. Киллиан наклоняется вперед и начинает барабанить пальцами по подлокотнику. Надо было что-то придумать. Причем катастрофически срочно. В качестве альтернативы – Эдди, но он, как назло, далеко, у Син съемки, Джастина носит вообще непонятно где, а кого-то же менее близкого, но популярного, найти за столь малый срок – сотворить второе пришествие в облике сатаны, с урезанной ставкой всадников апокалипсиса, сведенной до одной боевой единицы – на все полчища мертвых грешников.
– Что же нам делать, Киллиан? Отменять мероприятие слишком поздно.
– Начинай обзванивать всех, кому можно позвонить, и кто сейчас теоретически есть в Нью-Йорке, а я… – резкий звонок стационарного телефона обрывает Киллиана на полуслове. Он коротко чертыхается себе под нос и хватает пластиковую трубку – служба безопасности догмы 96 никогда не звонит просто так.
– Да, Зои, что случилось?
– Сэр, у нас инцидент. Некто на первом этаже пытается прорваться к вам, но мы его задержали. Какие наши дальнейшие действия, сэр? Вызвать полицию, или разрешим инцидент своими силами?
– Погодите, я сейчас к вам спущусь.

И если и существует игра на контрасте, то это про него, идущего по лестнице под руку со жгучей афроамериканкой в белом латексном платье, кричащего человек, распятого на полу под весом Алекса, Зои и Чарли, и железной скульптуры жирафа, валяющегося чуть поодаль, там, где посетители снимали на телефон.
Догма 96 – это анархия, это бардак, это отсутствие правил – говорил Киллиан в первом своем видео-интервью, для печатного журнала Art in America он уверял: Догма – это непрекращающаяся иллюзия.
И как же сейчас Киллиан был этому рад: любое происшествие в догме можно было списать на перформанс. Кроме убийства. И Киллиан уже практически почти… да.
(улыбаемся, улыбаемся)

– Спасибо за внимание, дамы и господа, надеюсь, вам было весело, – он кланяется перед толпой полунасмешливо, целует Онодеру в полные губы и медленно направляется вон, мимо тел, подальше от дел; Дэшвуд прекрасно сыграет свою коронную роль – королевы банкета. Справится и без него.
Но обойдя по правой стороне кучу-малу, Киллиан внезапно останавливается и, покачав головой, наклоняется, чтобы завязать шнурки на ботинках (Онодера блистает, нарушитель мычит – мешает кляп), и тихо, но отчетливо произносит:
– Ну и когда ты уже соберешься забрать свою машину из моего гаража? Дэшвуд уже несколько месяцев мечтает превратить ее в арт-объект, но я пока еще сопротивляюсь. Но силы мои, знаешь ли, уже на исходе.
Алекс, находящийся ближе, удивленно вытаращивается на него:
–  Сэр?..
Но Киллиан, распрямившись, лишь подносит палец к губам (тише), после чего жестом приказывается отпустить повязанного балагура. И улыбается. Улыбается. По-настоящему.
– Здравствуй, Рауль.

Отредактировано Cillian McBride (09.09.2019 09:12:33)

+1

5

Таких потрясений с Раулем не случалось уже очень давно, даже с учетом того, что за потрясение он теперь считает многие события, на которые прежде не обращал внимания. Поиск работы как раз был из подобных: тогда люди по ту сторону стола тоже смотрели на него свысока, а ему приходилось ощущать на себе зависимо положение и желание уйти отсюда сразу же, как только вошел в кабинет. Все в этих кабинетах как бы подчеркивало разницу между «ними» и «вами», чтобы проверить кандидатов на стрессоустойчивость.

Рауль не был стрессоустойчивым. Он был стрессоизбегающим, но сейчас решил настоять на своем, потому что он купил жирафа и у него есть полное право увидеться с Киллианом; только сам Киллиан и мог ему отказать, но… Все вышло совсем не так. Охрана арт-центра была уверена, что тоже может ему отказывать; возможно, не стоило спорить, когда оппонент превосходит тебя количеством и силой, но Рауль до последнего не верил, что что-то может пойти не так.

Потом он лежал на полу, пытаясь одновременно и вырваться, и удостовериться, что с жирафом все в порядке, потому что тот не был в поле зрения, и спрятаться от любопытных взглядов камер, которыми их снимали практически со всех сторон.

Чертово общество. Он бы не снимал, если бы оказался на их месте, сто процентов.

- Это уже не смешно, отпустите меня, у вас тут охрана хуже, чем у банка! – одна из многих случайно пришедших на ум фраз, которыми Рауль делился, пытаясь достучаться до противников или хотя бы высвободить руку. - А вы там, с телефонами, могли бы и помочь, каждый мог оказаться на моем месте, каждый!

Рауля никто не слушал. Из плюсов: никто над ним и не смеялся. Наблюдали как будто с предельной серьезностью, а охрана – как будто – не старалась особенно, его просто держали здесь, не давая ни встать, ни уйти, и ждали, пока кто-то решит их общую участь. О том, что «кто-то» наконец явился, Рауль вскоре понял по голосу спереди и сверху.

Голос он узнал: память на звуки у Рауля была хорошая. То, что появился Киллиан, заставило его временно замолчать – именно это, а вовсе не кляп – и поверить, что вот-вот МакБрайд решит все проблемы, которые из-за него же и начались.

Мне вот совсем не было весело.

Сначала ему видно ноги Киллиана, его блестящие ботинки; Рауль не смог бы определить именно его ноги среди всех прочих, но охранники смотрели в эту сторону, тут бы и тупой догадался. А потом уже Киллиан наклонился, Рауль увидел наконец его лицо, но не успел обрадоваться, потому что после лица еще увидел волосы.

Розового цвета. Такого настоящего розового, немного темноватого, но все же.

Рауль и до того был под жутким давлением охранников и стресса, а теперь ему стало совсем нехорошо. Про автомобиль он не понял, все еще занятый волосами Киллиана, и с пола вставал как-то медленно, неуверенно – и он был не уверен, и охранники тоже, и люди вокруг тоже. Никто (Рауль украдкой убедился в этом) больше не был удивлен тому, что видел перед собой, и Рауль подумал, не кажется ли ему, не ударили ли его головой о пол, пока держали, или может Киллиан просто его разыгрывает.

- Киллиан, я вот не понимаю, вот это, на твоей голове… – больше никто его не удерживал, и Рауль подошел поближе. Стоило вообще перенести этот разговор в более приватное место, но он просто не мог оторвать от волос Киллиана взгляд. И думать ни о чем другом тоже не мог, даже о жирафе. - Я же видел фото, совсем недавно этого не было.

Захотелось «это» потрогать. И вообще потрогать Киллиана; до Рауля только начало из-за потрясения доходить, что они наконец встретились, спустя так много времени, а Киллиан сказал про какой-то автомобиль и, похоже, был правда рад его видеть.

Рауль улыбнулся. На них все еще смотрели, но уже совсем не так пристально, как раньше, и никто не снимал – настоящее облегчение.

- Я принес жирафа, вон он лежит, – Рауль махнул рукой назад, себе за спину. Жирафа никто не трогал, а кто-то из охранников даже поднял его и поставил на лапы, как полагается. - Тебе нравится? Это подарок. А они не хотели пропускать к тебе. Я так рад тебя видеть! – Он наконец расслабился, обнял Киллиана, но не вполне так, как хотелось, а быстро, потому что не ощущал себя достаточно спокойным, когда рядом были все те люди. - Хорошая охрана, хотя без них мне было бы куда проще. Если ты не очень занят, давай мы отсюда выйдем? Они все на нас косятся, – последнее он добавлял уже шепотом, потому что загривком ощущал чужие взгляды. - Нив была здесь на открытии и показала мне фотографии, а я там тебя заметил, представляешь? Если бы не это, я бы мог никогда не узнать!

Насчет «никогда» он преувеличивал, но с этим понятием был определенно близко.

+1

6

Он совершенно не изменился.
Киллиан понимает это, с улыбкой вслушиваясь в такую знакомую быструю речь: за это он и любит Рауля. Не за болтовню, конечно, за постоянство. Вылезти из горнила адской печи, и остаться таким же солнечным, как две капли похожим на себя прошлого – для обычного (нормального) человека это практически невозможно.
Рауль никогда не был обычным.
Рауль никогда не был нормальным.
Он мог быть никчемным, непостоянным, по-детски жестоким или до идиотизма наивным, но таким, каким должен быть человек, мужчина, почти доживший до тридцати – нет, никогда.
И это, знаете, замечательно.

Поэтому, когда Киллиан молча глядит на него, пока тот рассказывает ему про жирафа (что это за несусветная дичь?), про Нив (кто это?), порывисто обнимает (можно было бы задержать объятия и подольше), в голове зарождается коварный во всех отношениях план. Не настолько, чтобы намеренно скомпрометировать старого друга (он уже не помнит обид, только расцелованные солнцем глаза, светящиеся вдохновением под хмурым парижским небом в середине апреля) и не настолько, чтобы потом – в который по счету раз? – чувствовать едкое разочарование после его очередного ухода (но море всегда возвращается к берегам, а Киллиан достаточно терпелив, чтобы ждать), но такой, чтобы соединить воедино приятное и полезное. Так часто говорит ему Эдди, закидываясь «колесами», когда садится за ноутбук – писать очередной хоррор-роман. Но Онодера с ним сперва, конечно же, не согласится: Киллиан уже отмечает краем глаз, как та, с грацией рассерженной кошки, отдаляется от медленно рассасывающейся толпы зевак и, звонко цокая каблуками по лакированному цементу, надвигается. Неотвратимо, как буря. Нетерпеливо.

Он приглаживает волосы – на руке остается заметный розовый след; Рауль таращится почему-то с непритворным недоумением – и черт бы с ней. Он хочет спросить: почему ты так на меня смотришь? Потом понимает, и серьезность облетает с лица шелухой – Киллиан смеется.
– Ты, наверное, под «никогда» имел ввиду это? – вытягивая вперед разукрашенную ладонь, он практически касается ею лба Рауля; и как бы назад не отпрыгнул от неожиданности, а то маловато еще перформенсов на сегодня – люди ждут
хлеба и зрелищ.

– Понимаешь, это все Син, – как будто это все могло объяснить, и то, почему у Киллиана сейчас на голове какая-то розовая херня вместо волос, и то, почему прошел целый год.
Но Рауль явно не собирается… «прыгать», поэтому Киллиан лишь беззаботно пожимает плечами: рассказ о том, как прошедшая вчера вечеринка на их общей с Син крыше обернулась превращением его самого в экспонат, мог растянуться не на один добрый час, а времени у него было катастрофически недостаточно. Вот когда закончится этот гребаный во все ирландские матюки недоконцерт, когда он сможет вздохнуть с облегчением и пригласить, наконец, Рауля выпить коктейль как в старые добрые времена – поговорить по душам, тогда он обязательно, однозначно, определенно расскажет ему обо всем, и, может быть, даже больше того, но пока…
– Скажи-ка мне, Киллиан, что это была за хуйня? – Дэшвуд дышит ему в затылок, и Киллиан ободряюще подмигивает Раулю: все хорошо.

И, когда он разворачивается на каблуках и делает шаг назад, чтобы, приобняв Рауля за плечи, скрестить свой насмешливой взгляд с разгневанной гарпией, он практически наслаждается. Готовиться сказать гадость.
– Прекрасная Онодера, смени гнев на милость – это мой друг. Тот самый, который уже целый год проебывает свою Камаро в моем гараже и которого я уже без малого целый век беззаветно и безответно люблю. Он выступит вместо Маркуса.

И после этого, в оглушающей тишине, он вручает Дэшвуд жирафа – надо же позаботиться о подарке.
***
Спустя два часа Рауля, наряженного в костюм зеленого человечка, усаживают за рояль. Дэшвуд деловито раздает последние указания, метаясь то здесь, то там, и ассистент раскладывает партитуру. На экране, в срочном порядке растянутом на стене, в прямом эфире выводится зал ожидания Сиэлта-Такома. Картинка немного «шумит» – все-таки айфон, хоть и последней модели, не заменяет профессиональную камеру. И пока Маркус Озон настраивает синтезатор на той стороне, люди медленно обступают его в полукруг.

Гаснет свет.

Зрители рассаживаются по местам. И по стенам белоснежного куба начинают расползаются абстрактные тени. Они стекают и на рояль, стоящий в самом центе его – на возвышении, высвечивают неоном костюм.
Киллиан, стоящий в самом последнем ряду, улыбчиво говорит в микрофон, он знает – Рауль обязательно его услышит, даже сквозь нарастающий шум, предваряющей музыку, что хрипло вырывается из динамиков.
– Прости, я никогда не видел, как ты играешь со сцены.

И в этот момент концерт начинается.

Отредактировано Cillian McBride (09.09.2019 19:04:57)

+1

7

Кто такая Син? Раулю одновременно и интересно, и страшно узнать об этом. Понять, какую часть из жизни Киллиана он пропустил - и так ясно, что громадную, но лучше уж иметь теоретическое представление, чем точно знать. Для самого Рауля все это время прошло наверняка не так насыщенно, хотя и ему было чем поделиться: сам же упомянул Нив, вскользь и в качестве объяснения, но Киллиан из его уст это имя слышит впервые.

Рассматривая порозовевшую ладонь Киллиана, Рауль подумал, что все дело так или иначе в женщинах. Все вокруг как-то с ними связано. “Син” и “Нив” - имена разные, но такие похожие, и легко представить, что рядом с каждым из них есть какая-нибудь женщина, в чьем имени всего три буквы, и которая заставляет людей красить волосы или срываться в магазин за жирафом.

- Пока не совсем понимаю, - признался Рауль, не начав расспрашивать только потому, что в их сторону двигалась спутница Киллиана, выглядящая так, что любые праздные разговоры хотелось моментально прекратить.

Вряд ли Син - это она. Всем своим видом эта дама заявляла о том, что зовут ее как-то иначе, и что даже если бы родители и совершили ошибку, назвав ее так коротко, она бы к нынешнему возрасту точно с этим справилась.

Коллега Киллиана. Рауль не мог определить ее как-то иначе, восприятие просто ломалось, стоило только представить их вместе как пару; но что тут странного - у Рауля не получалось представить Киллиана в паре с кем-либо вообще. Как будто тот всегда был один, или, по крайней мере, в мире Рауля это все обстояло именно так.

- Привет, - Рауль испытывал необходимость быть предельно вежливым, и он продолжил бы дальше, но Киллиан последовательно, одна за другой, сказал три вещи, каждая из которых поочередно оказала на Рауля сильнейшее влияние:

Камаро.

Люблю.

Выступит.

- Что? Киллиан, что? - в попытках разобраться со всем и сразу Рауль терпел поражение, его мозг никак не мог переключиться на один конкретный момент, а внимание перепрыгивало с одного на другое, и на третье, и еще на Онодеру (незнакомый элемент, непредсказуемое поведение), а потом на Киллиана (элемент стабильный, обнадеживающий.

Объяснять конкретно и последовательно никто и ничего не собирался. Больше всего было о выступлении, потому что именно здесь Онодера говорила охотнее всего, и только из ее диалога с Киллианом Рауль улавливал, что происходит и, главное, что будет происходить. Киллиан держался спокойно, Рауль знал эту его манеру - все уже окончательно решил и теперь ему оставалось уладить нестыковки. Договориться с Онодерой; почему-то договариваться с Раулем никто не считал нужным, но Рауль понимал это - он мог быть сто раз не готовым, но Киллиан знал прекрасно, что играть он умеет и сцены не боится. Что нужно еще?..

А нужно было предупредить о костюме. Узнай Рауль про него раньше, ни за что бы не надел это на себя; спасало лишь то, что костюм закрывал лицо, поэтому никто из зрителей не увидит ничего лишнего. Ничего из того, что Рауль честно сказал Киллиану:

- Если бы не ты, я бы ни за что так не оделся, - утверждение было более чем очевидное, но Раулю хотелось знать, что Киллиан точно это усвоил. - После этого мы с тобой идем в бар. Даже если будет два часа ночи.

Сама мысль о баре Рауля успокоила: он слишком давно не проводил с Киллианом время, и будь хоть два, хоть четыре ночи, а он все равно пойдет. Даже несмотря на то, что утром рабочий день (еще нужно было сказать Киллиану, что Рауль теперь работает, но уж точно не сейчас).

К началу выступления Рауль уже смирился со своей участью и вместо негодования начал чувствовать беспокойство. Помнит ли он, что играть? Нормально ли слушаются пальцы? Несколько лет, еще в юности, у него были повторяющиеся кошмары на тему того, как он выходит на большую сцену, садится за инструмент и не представляет, как извлекать из него музыку. Но сейчас, если забыть о том, что на нем было надето, все шло нормально. Он даже смог найти среди людей Киллиана, не в последнюю очередь благодаря его фразе, заставившей Рауля улыбнуться.

Это не совсем правда. Киллиан видел его выступление, самое первое в Нью-Йорке, оно было на сцене, да еще на какой, но наблюдал за ним Киллиан с экрана.

Впрочем, какая разница. Все равно куда больше удовольствия Рауль получил бы, играя для Киллиана лично, безо всяких связок с аэропортом Сиэтла - хотя трудно не признать, что это было оригинально и необычно. Настолько, что даже вдохновляюще; Рауль заразился этим настроением, и под музыку из динамиков, начиная встраивать в нее свои аккорды, понял, что сможет так же заразить и остальных.

Никакой зеленый костюм этому не помешает.

Уже после, когда все было кончено, а в голове на минимуме громкости продолжала звучать музыка, Рауль чувствовал себя немного пьяным, будто от шампанского. Настоящее шампанское тоже не помешало бы, но сперва - нормальная одежда, потому что дышать ему хотелось намного больше, чем пить.

Возвращаясь к Киллиану, Рауль чувствовал, что состояние “опьянения” уже почти прошло, и потому он торопился, чтобы не упустить его совсем:

- Нужно шампанское! Немедленно прямо сейчас, да? - вопросом это, впрочем, не звучало. Рауль взял Киллиана под руку и добавил: - Тут пусть закончит кто-нибудь другой, идем скорее. И что ты там сказал насчет Камаро?..

+1

8

Когда истончается музыка, гаснет свет, и зал погружается в чернильную и такую пугающую – до исступления – темноту, на кубе огненными буквами прорастают слова, которые оглушают своим ядовитым беззвучием. Он знает их едва ли не наизусть (Дэшвуд предпочитает декламировать во весь голос, чеканя шаг по всем 1400 метрам выставочного пространства), но все равно начинает читать вместе со всеми, поправляя на переносице почти не существующую оправу – это эффект заразительности Гюстава Лебона.

Сотни голосов сливаются в один, единственный, голос, такова финальная сцена.

Таков результат их совместного титанического кураторского труда, который пошел бы коту под хвост, не объявись из вязкого небытия прошлых годов Рауль, тот, единственный, который мог и должен был справиться. Но Киллиан пока не готов думать об этом.

Музыка опьяняет и облагораживает. Доводит до эстетического экстаза, сравнимого с первым сексом.
Нет больше Моцарта и Шопена, нет больше Вивальди и Хайдна. Все ваше классическое искусство, не способное пробудить разложившегося в ушедшей эстетике мертвеца, давно и прочно мертво. Будущее за эклектикой, будущее за компиляцией, будущего нет и не будет. Вы живете в эпоху постмодернизма – так ставьте же над собой нержавеющий крест, накрывайтесь сотканной современностью полотном, душите себя своими руками и, может быть, когда-нибудь, вы воскресните. И, может быть, когда-нибудь, вы скажете: хватит. И, может быть, когда-нибудь, вы переложите своей бессмысленный крик на музыкальную партитуру – «нет больше драмы» – выплеснутую единым живым потоком на

голову не сведущего (просто)людина, привыкшего все членить на нон-фикшен и вымысел; это практически «путешествие, которого не было» Пьера Юига; это практически перезвон японских серебряных колокольчиков на чилийских курганах Кристиана Болтански, повторяющий рисунок звездного неба; это практически неоновые «иконы» Дэна Флавина; это практически – большее. Чистая фантасмагория. Свет, направляемый звуком, исполинские вспышки прожекторов, и маленький человек, восседающий за роялем, который отныне и вовсе не человек, лишь его аудиовизуальная оболочка, механическая машина, исторгающая из другой машины нестройный ряд, от которого щемит в груди. Мы, Марк Озон, завещаем вам это в своей причудливой эпитафии. И, может, когда-нибудь, вы восстанете и скажете: с нам достаточно

И даже тогда, когда Рауль, сняв с себя зеленый обтягивающий костюм, находит его в толпе, он все еще оказывается не готовым. Мысли путаются, ворочаются сонными мотыльками, и Киллиан только кивает (впопад-невпопад, нечет на чет; шампанское так шампанское, гулять по ночному Нью-Йорку, значит гулять, и не важно с кем), продолжая, как завороженный, вглядываться в медленно рассеивающуюся темноту. И только рука, сжимающая его предплечье, удерживает его на этой земле, не позволяя сорваться в зияющую под ботинками хищную пропасть. Он знает: оттуда возврата не будет, и если уж падать, то на самое дно.

Музыка для Киллиана становится самым тяжелым наркотиком.
Такое пугающее и вместе с тем завораживающее ощущение.
Эффект вовлеченности, описанный Насимом Талебом.

Знакомое имя срабатывает как переключатель: Киллиан смаргивает. С глаз точно падает пелена, голову наполняют звуки оваций, и от этой резкости ему даже немного больно, и даже немного нечем дышать, только смеяться. И он смеется, обнимая Рауля у всех на глазах – к черту все, пускай глядят и оценивают. Его друг, живой и настоящий, вернулся, подарив ему настоящее чудо – и к черту же прошлое.

– О, Рауль. Это было… необыкновенно и фантастически. И я так рад, что это был именно ты.

Он с легкостью переходит на французский язык, смешивая на эмоциях сразу оба культурных кода. Когда Киллиан по-настоящему счастлив, это получается так естественно и легко, словно ходить. А прямо сейчас он счастлив по-настоящему.

– Пойдем, я должен тебе ее показать.

Кого «ее» больше уже не требует уточнения. Двух раз будет вполне достаточно, а если и нет, то, что же, значит  Рауля ожидает сюрприз, отложенный на целый год в долгий ящик, но по-прежнему ценный.
Жаль, конечно, что сегодня не его день рождения, но планы на то планы, чтобы их можно было видоизменять – согласно предлагаемым обстоятельствам. А эти – предлагали увести Рауля прочь от людей: сначала по винтовой лестнице, после на лифте, в подвальное помещение, где свет вспыхивал сам по себе, от звука шагов.

Именно тут находилось бережно охраняемое сокровище: двухдверное купэ ss 68го, лазоревое с серебром, которое было все ещё на ходу, несмотря на выслугу лет —Киллиан заменил все детали на оригинальные, не сам, конечно, но так ли важна эта не существенная деталь?

– Если ты скажешь, что эта малышка тебе не пришлась тебе по душе, то, клянусь дьяволом, я прямо здесь тебя и убью.

Он смеётся. Опьянение музыкой так просто не отпускает, но это не имеет значения, так даже лучше. Значение имеет только одно – реакция человека, укрытого в полумрак, но Киллиан сейчас не желает ни вчитываться в сигналы его лица, ни дешифровывать их, тем более он абсолютно и даже отчасти эгоистично совсем не желает думать, поэтому  только лишь улыбается, когда распахивает со всем возможным своим изысканным гостеприимством дверь единственного пассажирского сидения (ключи находятся в бардачке, бак заполнен бензином – ждёт хозяина), а после вопросительно глядит на Рауля – садишься, мол, или где?

– Что-то мне подсказывает, что права с собой ты явно не прихватил. Поэтому не обессудь, если по-прежнему хочешь выпить со мной. И не обессудь ещё один раз, ведь тебе придётся сейчас выбирать: круглосуточный бар, или же ящик шампанского, который нам придется ещё реквизировать из стратегических запасов для афтепати, ночь, машина и кони айленд. Что из этого ты предпочитаешь, Рауль?

Отредактировано Cillian McBride (17.09.2019 10:46:51)

+1

9

Постепенное движение вниз - почему лифт ползет так медленно? Рауль быстрее был бы там, спускайся он по лестнице! - и нетерпение нарастает пропорционально, так, что к полной остановке он уже не может удержать ноги на месте, топчется по глянцевой поверхности лифтового дна и пальцами то и дело перебирает по предплечью Киллиана вверх-вниз.

Все выглядит как часть нового представления в “Догме”. Этот рывками распространяющийся свет, гулкое помещение, кажущееся почти пустым (Рауль задумывается над тем, какой была бы здешняя акустика), и не хватает только зрителей, потому что они с Киллианом, без сомнения, на эту роль не подходят.

Камаро воплощается из слова сначала в воспоминание, потом - в нечто наделенное силуэтом, затем цветное и наконец трехмерное. Рауль останавливается рядом, трогает пальцами глянцевую поверхность капота; ему слишком трудно сдержать улыбку, потому что она зарождается глубоко внутри, а вовсе не на лице. Если бы он не кусал губы от нервного возбуждения, то смеялся бы точно так же, как Киллиан, а так Рауль обходит автомобиль кругом, гадая, сколько он тут простоял и где был до, и, самое главное, откуда Киллиан мог знать.

- Это же Камаро, - он улыбается, снова трогает, не может не трогать - руки тянутся к металлу сами. Если Рауль и был когда-то привязан к какой-то вещи, к неодушевленному предмету, то это именно “Камаро”, на которой обкатал половину Европы и которую потом продал ради того, чтобы и сейчас стоять здесь.

Нет уж, если кто и мог знать, так именно Киллиан.

Музыка звучит где-то у него в голове. Очень знакомая, без слов, но Рауль все равно думает и движется в ее ритме, и все вокруг тоже подчиняется мелодии. Он обнимает Киллиана одной рукой, потому что другая держится за открытую Киллианом дверцу, и садится внутрь.

- У меня даже нет американских прав, - признается он, вспоминая, что и европейские уже просрочены. Придется вспоминать заново все эти правила и знаки, но Рауль быстро учится. - Но я все равно отлично вожу. Ты прокатишь меня, пока мы на Манхэттене, а потом я тебя - на Кони-Айленде.

Идея кажется ему великолепной, и самое главное - она отлично резонирует с той самой музыкой. Плечи уже двигаются в ее ритме, приходится сдерживаться, и Рауль вовремя переключается на новую мысль:

- Ты имеешь в виду “похитить”? Похитим целый ящик шампанского? - он воодушевляется мгновенно. - Садись! Нужно подъехать прямо ко входу, есть же запасной вход… Ты будешь отвлекать их, потому что ты их начальник, а я в это время вынесу шампанское. Никто ничего не заподозрит. Главное, скажи, где они его хранят. И, черт, целый ящик для нас двоих - многовато. Угостим кого-нибудь!

Ящик в воображении Рауля намного больше, чем он оказывается на самом деле: это коробка на шесть бутылок, приходится заглянуть внутрь, чтобы понять - внутри то, что нужно. Сначала Рауль хочет поставить коробку в багажник, но быстро передумывает и засовывает под ноги. Киллиану за рулем пить нельзя, а вот ему, сидящему на пассажирском, никто не сможет помешать.

Вечерний Нью-Йорк медленно сменяется на ночной, пока Камаро наталкивается на пробки даже в тех местах, где быть их сейчас не должно. Раулю не сидится на месте, но он успокаивается, откупорив бутылку - пробка улетает куда-то в приоткрытое специально для этого окно, пена катится по зеленому стеклу ровно до салфетки. Острее всего ощущается отсутствие бокалов, от этого Раулю прямо-таки неуютно: это ведь неплохое шампанское, черт возьми!

Стоило подумать об этом немного раньше, совершить грабеж в два захода. Так даже вкус у игристого какой-то другой.

- Никуда не уезжай, - требует он, когда Камаро пристраивается в очередной медленно ползущий хвост. Запихивает в узкое горлышко салфетку и пристегивает бутылку вместо себя; на противоположной стороне улицы вывеска “Butlers”, там обычно дорого и от этого нет очередей, так что Рауль возвращается быстро, очень довольный, с видом победителя. Не огорчает его даже то, что за время отсутствия Киллиан протащил Камаро только на несколько метров вперед. - Теперь полный порядок.

Под хрустящим целлофаном твердый картон, который еле-еле разрывается, потому что Рауль игнорирует разметку. Бокалы сверкают оранжевым в отблесках уличных фонарей, очаровательно звенят при соприкосновении; от этого звука нетерпение возвращается, Рауль высовывает из окна голову, чтобы проверить, долго ли там до ближайшего поворота.

- Давай в объезд? Им с нами все равно не по пути.

И достаточно просто разминуться с главными выездами из Сити и к аэропорту, чтобы оказаться на свободной дороге, ведущей прямиком на Кони-Айленд.

+1

10

Когда лазурная синева под небом Нью-Йорка подкрашивается первыми чернильными каплями, и Киллиан, наконец, выруливает на пустую дорогу, уже достаточно поздно. В мае это всегда так — время, кажется, намертво застывает на отметке «не спать», и накопленная за сутки усталость, не находя естественного разрешения в пошатнувшемся биологическом ритме, прорывается легким безумием — практически нестерпимой жаждой до большого человеческого приключения длинной в саму жизнь, которая может происходить только здесь и сейчас. Поэтому Рауль пьёт шампанское из бокала, по личным ощущениям Киллиана потихоньку уже допивая первую бутылку из тех шести, что им довелось прихватить, и оранжевое стекло вперемешку с зелёным играет причудливую цветовую симфонию на его расслабленном и уже отчасти захмелевшем лице. Поэтому сам Киллиан улыбается, одной рукой беспечно придерживаясь за руль, а второй — ловя потоки свежего воздуха, немного влажного от близости к океану, через опущенное до придельной точки окно. И ему в этот момент чертовски спокойно, практически как тогда, когда они едва познакомились, и не было всех тех проблем, приведших по неосмотрительности и эгоизму к своеобразной дуэли на крыше — между отчаянием и усталостью — которая могла и должна была закончится чьей-то смертью. Но — не судьба.

Теперь Киллиан думает, искоса поглядывая на своего старого друга, пока тот не видит, что им просто не повезло, как не везёт профессиональному игроку в покер, когда в самом разгаре партии на миллион карты неожиданно осыпаются рубашками вниз, и расклад, суливший фул-хаус, становится для всех очевидным, а значит и вся игра проиграна разом. Им просто не повезло — со временем и собой. И пока он думает так, порыв свежего ветра с ласковостью возлюбленного приглаживает растрепавшиеся от быстрой езды волосы на голове, и вместе с тем пропадают последние отголоски застарелой печали, нет её больше в его системе жизненных координат. И Киллиан тихо смеётся, припоминая уже совершенно другую историю, в которой однажды Рауль чуть было практически не разбил об ограду любимый его Мини Купер. И вряд ли с тех пор что-нибудь поменялось.

— Знаешь, Рауль, я тут подумал: ты сядешь за руль только через мой труп.

Впрочем, когда они на двоих прикончат шампанское, ему и самому будет опасно водить. Но Киллиан отгоняет прочь от себя эти конструктивные до зубовного скрежета мысли — время намертво застывает на отметке «не спать», а, значит, приходит пора маленьким слабостям и безумствам — и сворачивает с пустынного бульвара Ориентал по направлению Манхеттан-бич (возле Брайтон-бич нормально припарковать столь дорогую машину практически негде).

Кромка темного океана утопает в насыщенной зелени парка и серых камнях. Киллиан аккуратно  ставит Камаро на пустое парковочное место, вполоборота откидываясь на сидение.

— Ну что, Рауль, станция «вылезай» — и смешливо подмигивая своему визави (Киллиан уже практически пьян — встречей, воздухом и весной), он выходит из машины на улицу, не хлопая дверью, и прислоняется к разгоряченному от поездки капоту.

— Боже мой, как же всё-таки хорошо, — вырывается у него совершенно непроизвольно; глаза сияют, подсвеченные просыпающимися фонарями и яркой луной, и тогда, постояв так немного, Киллиан снимает ботинки и засучивает брюки до щиколоток — обручальное кольцо насмешливо и понимающе блестит на безымянном пальце правой руки, но в этом блеске не чувствуется укора — это уже тоже тень прошлого, которую надлежит отпустить. И Киллиан её отпускает, прочь, по лунной тропе, оставленной на песке, в самое сердце тёплого океана.

— Идём плавать? Или сначала... шампанское!

Отредактировано Cillian McBride (03.10.2019 00:44:58)

+1

11

Еще полчаса назад Рауль не преминул бы сказать, что сейчас слишком еще холодно для того, чтобы идти плавать, но половина бутылки шампанского внутри порядком поднимает температуру. Из салона он не прихватывает как недопитую, так и целую бутылку, зажимает в пальцах хрупкие ножки обоих бокалов, бедром закрывает дверцу - руки более чем заняты.

- Вот, - он расставляет все это по капоту; тот словно нарочно создан для того, чтобы удерживать на себе бутылки и бокалы, и Киллиана с Раулем тоже. - Хочешь открыть вторую? В первой еще осталось, но не так уж много.

Ему давно не доводилось пить шампанское. Оно ассоциируется с праздником или хотя бы весомым поводом; служит для того, чтобы придавать моменту торжественности - уместнее где-то в “Догме”, и конечно не после того, что там произошло благодаря Раулю. Но здесь, около пляжной кромки в темно-фиолетовом бархате надвигающейся ночи, шампанское будто и кстати: по крайней мере, Рауль не собирается против него возражать. Особенно если оно бесплатное и хорошее одновременно.

Когда в бокалах танцуют крошечные сферы, Рауль устраивается на теплом капоте с ногами, осторожно прислоняется поясницей к лобовому стеклу - будто хочет соприкасаться с Камаро так плотно, как это вообще возможно. Он смотрит в сторону океана, но не видит его из-за темноты, разве что удается усмотреть светлую пену на накатывающих волнах. Зато слышно превосходно, мерный гул, который сливается с окружающими звуками, если на него не обращать внимания, и отчетливо проступает, если задуматься.

Хочется закрыть глаза, но Рауль смотрит на Киллиана и ждет, чтобы тот прикоснулся своим бокалом к его.

- Я по-прежнему не умею плавать, - он делает глоток, и напиток горчит где-то у основания языка. - Но с удовольствием постою с тобой в воде, если только ты разденешься полностью или полезешь туда в одежде.

Ясно, что Киллиан способен на оба варианта, но Раулю хочется знать, что же он выберет.

- У меня бывают странные сны последнее время. Как будто я где-то нахожусь - в автобусе, или в кафе, или где угодно, - и вдруг перестаю ощущать свое тело. Смотрю на руки, а они как будто чужие, и делать я ими тоже ничего не могу. И вроде бы понимаю, что на самом деле это мои руки, но не чувствую. Потом утром мне даже страшно бывает смотреть в зеркало - вдруг снова окажется, что руки не мои, и все остальное тоже.

Где-то вдалеке по пляжу идет компания. Из переносной колонки слышится ритмичная бессмысленная музыка, и Рауль слегка морщится, надеясь, что они либо пройдут побыстрее, либо куда-нибудь свернуть. Нечего было и рассчитывать, что тут окажется абсолютно пусто, но ровно до этого момента Рауль о чужих людях даже не думает.

- Там, на пляже, алкоголь пить нельзя. Только я не помню - из стеклянных бутылок или вообще. Но вроде бы никто не следит... - вопрос был в том, нарушать правила поведения и общественные нормы или нет. Рауль, даром что во всем остальном был уже почти прежним собой (взрослее только), но с полицией не хотел иметь никаких общих дел даже в теории. Хватит с него этого опыта.

Он отставляет пустой бокал в сторону, развязывает шнурки на кроссовках. При этом думает почему-то о жирафе, который остался в “Догме” - где он сейчас, о нем хоть позаботились?.. Надо будет заглянуть к Киллиану через недельку, чтобы проверить, не нужен ли ему новый жираф, вдруг этого кто-то сопрет?

- Я, кстати, не сказал тебе, - тут не так и просто сказать, но шампанское в голове Рауля открывает для него новые возможности, - но я теперь работаю в кафе. Это долгая история, - на самом деле нет, просто вдаваться в банальные подробности ему не хочется. - Но будет круто, если ты как-нибудь зайдешь. Это французское кафе. Я дам тебе адрес, только надо, чтобы ты обязательно написал мне, вдруг у меня будет выходной.

Помнится, у Рауля все еще нет номера Киллиана, и наоборот. Но теперь это уже не так важно - есть нечто гораздо большее, что их объединяет. Рауль думает об этом, и словно трезвеет (или просто осознает, что был уже не трезв).

В моих краях море с примесью бензина.
В моих краях бензин с примесью моря.

- Я очень соскучился. - По капоту прямо к Киллиану, чтобы обнять его со спины и умостить подбородок на плече. Как будто только сейчас Рауль чувствует, что все происходит на самом деле, что он это не выдумал. - Много всего произошло. Мне подождать, пока ты сам расскажешь о кольце, или уже можно спрашивать?

+1

12

Киллиан щурится — так снисходительно, как крайне довольный своей донельзя беззаботной жизнью кот, которому от щедроты душевной отгрузили целую миску наисвежайшей сметаны. Шампанское пузырится в бокале, и, кажется, за этим можно наблюдать бесконечно, но только какой от наблюдения прок, когда можно пить — снимать потихоньку, как за слоем неудобной одежды слой, с плечей накопившуюся усталость в перемешку с понемногу сходящим на нет отголоском адреналина, в приятной компании и приятном месте, практически без никого, не считая пары случайных гуляк, которым вечер и море ударили в голову. И звон бокалов, это мелодичное прикосновение стекла к стеклу, и монолог со стороны Рауля, не несущий в себе никакого особого смысла (Киллиан смеётся: что, он все ещё не умеет плавать? да как это так, когда все детство и добрую часть юности провёл на берегу тёплого Средиземноморья? он никогда не мог этого осознать, не может осознать и теперь) — все это мягко и ненавязчиво напоминают о тех временах, когда Киллиан ещё знакомился в социальных сетях, а после водил знакомцев в пабы — попробовать настоящего пива.

Нет, сейчас так знакомиться вполне ещё тоже возможно, но толи люди не те — сплошь радикальный феминизм и трансгендерность — толи он устал от людей — каждый день, нескончаемыми вереницами ходят и ходят — но кроме Рауля и той девочки из прироссийской страны под названием Белорусь друзей по переписке у него больше нет. Впрочем, в социальные сети он тоже больше не ходит — по этой причине, но также и потому, что за время своего годичного путешествия по белому свету, которое началось в Марселе ещё весной 2016, он напрочь потерял интерес к интернету. Да и какой интернет, когда страны менялись перед его глазами со скоростью принятого решения — куда пойти дальше.

Но может быть это и хорошо. Единственно что, благодаря этому они с Раулем встретились только сейчас — столько часов разговоров собаке под хвост. Впрочем, тот человек, которым Киллиан был раньше, до Чарли, Маркуса, Флоренс, арт-центра и Риты Мэй,  Раулю бы явно пришёлся не по душе — зло во плоти, утопающее в наркотиках и постиронии. А значит — начинай веселится сначала, правда без крыши и револьвера в руке.

Теперь же — шампанское, капот автомобиля, звездное небо и шум прибоя. Время и место для встречи лучше не подберёшь.

И что же мне рассказать тебе, друг любезный, об этом кольце? Если я и сам не понимаю откуда оно и для чего взялось на моем безымянном пальце.

Безумие — заразительно.

И Киллиан прикрывает глаза, чтобы немного собрать в кучу мысли — смеяться над собой легче легкого, да только информации тьма, и как бы её уместить, не растекаясь словесами по многоточиям — хорошая, блин, загадка.

Ощущение живого тела у позвоночника, тяжесть подбородка, уткнувшегося в ключицу, едва уловимый аромат кофейных зёрен (а Киллиан ещё гадал, почему он чувствует этот запах, ведь Рауль никогда особо не любил кофе, а вон оно как — бариста) мало способствуют сосредоточенности. Киллиан слишком расслаблен, впрочем, как и всегда — рядом с ним, и с этим уже ничего не поделать.

— Понимаешь, — начинает он говорить, когда молчание становится уже почти неприличным, — я совершил феерическую херню, будучи заебанным и под наркотой. Под Новый год я женился, по договору, но теперь уже практически разведён. Осталось подписать бумаги, с моей стороны и, что называется, финита ли комеди. И, знаешь, я не считаю это таким уж чём-то существенным, поэтому можешь не утешать: она мне даже не нравилась, но как друг, которого можно было послать в плохом настроении, была неплоха. Опять-таки много помогла по арт-центру. Поэтому могу ей только пожелать счастья со своей женщиной и отпустить с миром, хотя, по контракту, за ней числится неустойка. И, отвечая на твой первый вопрос: в море я пойду без одежды. Салон, знаешь ли, жалко. Только сначала разопью с тобой бутылки две или три, и тогда...

И он улыбается, поворачивая голову к Раулю, настолько, насколько позволяют их позы — Киллиана, прислоняющегося к капоту, и Рауля, сидящего на нем с ногами верхом — и поднимает бокал, мол — чин-чин! — медленно пьёт, с насмешливой нежностью разглядывая профиль своего старого  друга, уже не такой наивно-мальчишеский, боле спокойный чтоли и более...взрослый. Теперь будто заново узнавать, заново учиться — понимать с полуслова.

— Знаешь, думаю, пришло время плавать тебе таки научиться. Я по тебе тоже скучал. Но это форменное безобразие: если  я случайно потопну в пучине морской, кто будет меня спасать? Никто. То-то же...

Отредактировано Cillian McBride (13.10.2019 22:17:25)

+1

13

Он заранее и не знает, какой ответ хочет получить. Будет ли Рауль радоваться, если окажется, что Киллиан встретил женщину - или мужчину, есть ли разница, - с которой решил связать свою жизнь? Он пытается обдумать это, но в голову не идет ничего, кроме шипящих пузырьков шампанского. Наверное, он хотел бы с ней познакомиться, а может и не хотел бы знать о ней вообще ничего, лишь бы не рушить образ Киллиана, который Рауль частично создал в своем воображении сам.

А когда он говорил, что никого подобного вовсе и не встретил, Рауль ощущает облегчение, за которое ему почти становится стыдно. Должно быть, все из-за того, что теперь они с Киллианом в более-менее равном положении, даже несмотря на то, что у Рауля на пальцах никаких колец нет. Он делает глоток, думая, что ничего там и никогда не будет - вначале он был не приспособлен к супружеской жизни, а теперь с трудом может думать о том, чтобы вообще снова иметь с кем-либо отношения.

- У вас прямо свадьба была? С настоящими гостями?

Ему непонятно, для чего Киллиану фиктивный брак, но влезать в эту тему слишком глубоко он не хочет. Дело уже прошлое, да и никогда не был он силен в такого рода светских беседах. Разве что обидно немного: его-то на свадьбу никто не приглашал, но куда обиднее было бы, если бы свадьба была настоящей, а Рауль на ней не присутствовал. А так можно и рукой махнуть, разве что…

- Когда будешь праздновать развод, я жду приглашение.

Теперь, по крайней мере, они не потеряются.

Море, стоит представить его объектом будущего погружения, становится одновременно опасней и привлекательней. Рауль смотрит в его сторону, как смотрел бы на врага, будь у него враги; потом достается еще бутылку, снова устраивается на капоте, хоть металл там и жесткий до болезненного. Пробка никуда в этот раз не улетает, остается в ладони, и Рауль передает уже раскрытую бутылку Киллиану, чтобы тот разлил.

Пена течет по ножке бокала, по пальцам, Рауль вытягивает руку, чтобы ее клочья падали под колеса Камаро.

Пахнет почему-то земляникой, какой Рауль ее помнит.

Потом Рауль стоит босыми ногами по щиколотку в воде и смотрит на волны, на белые их барашки. Бутылка зарыта в песок там, где он из мокрого превращается в сухой, бокал оставлен там же; в него наверняка уже налетело полно песчинок, которые будут потом похрустывать на зубах.

- Холодно, - говорит он, не представляя, как кто-то вообще может при такой температуре снять с себя одежду и полезть в воду, но Киллиан делает именно это.

- Там могут оказаться медузы, - добавляет он, тревожно вглядываясь в абсолютно черную воду. Медузы мерещатся после этих слов буквально всюду, их скользкие тельца, длинные и жгучие щупальца.

- Плавать учатся в бассейне, - продолжает он, складывая джинсы и заворачивая в них рубашку, чтобы потом, когда он наконец выберется на спасительный берег, было что-то сухое, во что можно переодеться.

- Полиция тебя обязательно оштрафует, - он не уверен, можно ли купаться голым, но если что Киллиана волнует, то явно не это.

Рауль на такие эксперименты не идет, и поэтому бродит по колено в воде в трусах, теребит ремешок браслета и не торопится двигаться дальше.

- Оба утонем, вот так похороны будут... - ворчит себе под нос, жалея, что бутылка осталась на берегу. Впрочем, утонуть пьяным вероятность намного больше, а прямо сейчас Рауль пьяным себя как раз и не чувствует - холод отрезвил его, а мысль о медузах не дает рассредоточиться.

Несколько следующих шагов глубже в холод даются Раулю на чистом упрямстве, а потом, когда он готов уже плюнуть на это дело и развернуться к сухим вещам и шампанскому, предательская ладонь хватает его за ногу и тянет резко. Рауль зажмуривает глаза за миг до того, как над головой смыкается темная вода, а потом отплевывается, дрожит, выровнявшись на ветру, ругается и гонится за Киллианом, чтобы окунуть и его точно так же.

Останавливается, когда вода доходит до плеч - дальше никак нельзя, уже здесь его покачивает от неустойчивости, приходится судорожно проверять ногами дно (действительно ли оно все еще там) и озираться в поисках медуз и Киллиана.

- Учитель из вас так себе, мистер МакБрайд, - говорит, когда ловит его голову, обрезанную по шею водой, в фокус. - Хоть бы спасательный круг какой.

Но, однозначно, теперь ему уже не так холодно.

+1

14

Поднеся бокал близко к лицу, он коротко усмехается: свадьба была у него – настоящий фарс. Начать хотя бы с того, Рита Мэй, эта странная девочка с большими глазами и безудержным воображением, чуть ли не грохнулась в обморок, когда внезапно осознала разом две вещи. Первая: невеста – Шарлотта – ее подруга, и она шла под венец (как на каторгу) со злейшим врагом, если и не всего человеческого рода, то точно одной, конкретной персоны (их странная недо love story была окрашена в красный и золотой на пороге снежного января; бред бредом, настойка из горькой полыни, выпитая натощак, и абсолютно никакого ни смысла, ни логики). Вторая: Маркус оказался – не больше не меньше – ее двоюродным братом.

Впрочем, он – это вообще отдельное трагикомедийное происшествие; ну какой, с позволения сказать, порядочный шафер, любовник и друг (нужное и ненужное подчеркнуть жирной чертой) нажрется в такой дурман-драбадан, что вывернет единовременно все кишки на алтарь, сразу же после того, как в воздухе отзвучит синхронно-равнодушное «да». И все это на фоне золота и бриллиантов, горностаевых воротников, платьев в пол и блестящих лацканов пиджаков от ведущих мировых кутюрье. Раулю бы, определенно, понравилось.

Понравилось бы, наверняка, и самому Киллиану, тогда еще, впрочем, как и сейчас, не знающему, насколько их дорожки плотно переплетаются, пересекаются и с ехидной улыбкой, сталкиваясь в самый неподходящий момент, звонко и приветливо окликают: «Привет»!

Но пока (неведенье – благо) он только смеется, с толикой горечи, с капелькой сожаления, которые проглатываются до дна вместе с шампанским, и клятвенно заверяет:
– Приглашу непременно.

Пир горой и хрустальное сердце вон – разобранное на неровные кубики оно идеально разбавит компанию крепкого алкоголя: ирландского виски, бурбона, абсента, всего того, одним словом, что имеет значок 40+ (играйте дети, с легко воспламеняющимися продуктами труда человеческого аккуратнее).

Но пока Киллиан лишь беззаботно вливает в себя остатки игристого, не чтобы согреться, но чтобы немного сильней опьянеть. Холодное море манит мерным спокойствием и темнотой; за горизонтом не различить уже ту черту, когда вода перетекает в состояние беззвездного неба – огни за спиной слишком яркие, и тьма вокруг слишком уж осязаемая, чтобы сопротивляться душевным порывам, которые в нормальном состоянии разума сошли бы по меньшей мере за непотребство. Но сейчас Киллиан пьян – осознанно – ему хорошо, не хочется ни о чем думать, ничего взвешивать, рационализировать, только плыть по течению в прямом и переносном значении этого слова. А если что, Рауль же вызовет 911? Вызовет. Но до этого «непотребство», конечно же, не дойдет – шампанского, как и любви, слишком уж недостаточно, чтобы по глупости и невезению утонуть в морской глубине между берегом и буйками.

Поэтому тьма надежно окутывает его тело, когда Киллиан, почувствовав, что настала пора, снимает с себя всю одежду, кидает ее на капот, чтобы, после того как вернется на сушу, не искать в панике – сверкая голым задом под ритм отбивающих чечетку зубов – чем бы быстро прикрыться от поджидающего во мраке мистраля.
Интересно, в воде градусов 18-то хоть наберется?

Впрочем, ему, выросшему не в самом теплом климате, который только существует на этой земле, холод был не так уж и страшен: в горных ручьях вода не прогревалась даже в самую жаркую пору, что, однако же, ничуть не мешало плавать до посинения – часами. А вот до полиции ему было даже больше чем все равно, и об этом Киллиан, смеясь, сообщает Раулю, когда, дойдя по песку до неровно пенистой глади, пробует воду пальцами ног – рискнуть или же все-таки нет?

– Читай по губам, Рауль: наплевать. Видишь ли, мне теперь, как человеку искусства, можно практически все. И почему я раньше этого не понимал, ахаха? Ну, а в случае чего, позвоню адвокату…

Рискнуть.
Сперва вода доходит до щиколотки, потом до колена. Киллиан идет вперед, туда, где обещает быть глубоко, насвистывая что-то под нос и запрокидывая голову, с плотно зажмуренными глазами. Все равно не видно, куда ступать, но скоро, когда глаза привыкнут к отсутствию искусственного освещения – будет можно.

Вода достает до пояса, и Киллиан, не прекращая движения, резко заныривает под нее – иначе, может и не соберется никогда вовсе, все-таки немного холодновато – и плывет, плывет, пока хватает дыхания, черт его знает куда, а после назад, по широкому кругу, практически не создавая всплесков руками. Благо что надо сильно постараться, чтобы упустить из виду скорбную фигуру друга, плетущегося по воде как на тот свет. А где он, так и берег. А где берег, там слишком много цивилизации, толи дело здесь и сейчас, когда можно, подкравшись, совершить коварное нападение, провоцирующее падение. Киллиан – гораздо опасней медуз. В отличие от них он умеет смеяться. В том числе и над страхами.

– Эй! Медузы тебя сожрут раньше, если ты будешь и дальше стоять столбом, – но это, конечно же, не серьезно. Не сожрут. К тому же в это время года они и не водятся на побережье, для них слишком холодно. Холодно и Раулю, хоть и немного уже побегавшему за ним наперегонки. А вот Киллиану – тепло. Движение разогревает.

– Тебе не понадобится круг, если ты мне доверяешь. Доверяешь? – пара сильных гребков, и он оказывается снова возле Рауля, правда, на этот раз он не собирается никого топить. Волн почти нет, и море практически не отличается от бассейна не считая легкой, незначительной качки, которая скорее успокаивает, чем пугает.

– Ложись на воду спиной, – командует Киллиан Раулю, – сначала тебе надо научиться чувствовать воду и не бояться ее, это самый первый урок, как плавать – это уже потом, и причем, это будет намного легче, потому что уже без страха.

Пока он все это говорит, холодные мокрые ладони осторожно ложатся на плечи Рауля и Киллиан мягко вынуждает его откинуться и опуститься назад, на поверхность воды, и, когда это, наконец, происходит, после четырех неудачных попыток, Киллиан подхватывает его одной рукой под спину, второй под колени, и выдыхает с облегчением: ну, наконец.

– Не задирай голову и не барахтайся, ради бога. Вода должна касаться твоих ушей. Слышишь? Как с тобой разговаривает океан? Он тебя не укусит, и медуз в нем нет. Закрой глаза. Расслабься. Попробуй получить удовольствие от этого общения. И, может быть, я тебя даже не отпущу, ахаха.

Не отпустит. Протащит на буксире до глубины и обратно. Заморозит – скорее всего так и будет, наверняка. Но не отпустит.
Все-таки жить ему самом настолько еще сильно не надоело.

+1

15

Сложно представить, с кем бы Рауль еще мог вот так стоять по грудь в темной воде после того, как только что его предательски в эту воду обмакнули. Кому бы еще он позволил затащить себя в воду вообще - похоже, Киллиан единственный человек, которому вообще это удается, время от времени, не часто, но и не редко. Поэтому Рауль улыбается в ответ на вопрос; ну конечно он доверяет Киллиану, впрочем, это доверие никак не прибавляет желания ложиться спиной на воду.

Он вздыхает тяжело и тревожно, всем этим вздохом без слов сообщая Киллиану, что он думает о его затее. Медуз нет, повторяет себе мысленно, и Киллиан не станет больше топить. Ну что такого может случиться?

Вода лезет ему в уши, сразу становится холоднее и тревожнее, мышцы - будто камень, так что Рауль несколько раз подряд не справляется с инстинктами, хватает Киллиана за плечи и намеревается уже отказаться от этой идеи. Если бы не спокойствие друга и его флегматичная уверенность, Рауль не довел бы эту затею до конца, но когда он наконец ложится на воду так, как Киллиан и имел в виду, он чувствует себя победителем.

- Моим ушам не нравится вода, - он говорит медленно, словно слишком резкий звук может нарушить тот баланс, которого Рауль достиг с огромным трудом. - Не отпускай...

Закрыть глаза он все же не решается, но зато смотрит на темное небо, поглощающее городские огни. Если бы не близость Нью-Йорка, видны были бы звезды. В Марселе их точно видно, и поэтому Рауль воспроизводит белые точки на темном бархате по памяти. Было бы красиво, если бы он не сосредотачивался на том, как в воде двигается его тело. Не поддерживал бы сейчас Киллиан, Рауль уже боролся бы со стихией, пытаясь выбраться к берегу.

Он даже самую малость успевает свыкнуться с происходящим. Думает, что попробовал бы точно так же еще разок, но лучше в июле, когда наверняка будет тепло, и, в идеале, где-нибудь посреди неглубокого бассейна. Когда положение рук Киллиана меняется и Рауль понимает, что можно уже не лежать, он сперва (цепляясь за плечи Киллиана, конечно), пробует ногами дно, а потом, обретя уверенность, двигается к берегу.

На сегодня моря с него достаточно.

Выходя, он уже ощутимо дрожит от холода, подхватывает с сухого песка одежду и натягивает на себя прямо так. Лучше, чем по примеру Киллиана голым идти к Камаро; Рауль хотя бы согревается по пути в движении, и время от времени трясет головой, будто собака, чтобы сбить капли с волос.

- Я теперь совсем трезвый, - выискивая новую бутылку, говорит он. - И соленый… И потерял бокал.

Он вспоминает, что бокал оставался в песке, и Рауль в темноте просто не заметил его. Возвращается обратно (море враждебно плещется), забирает его, вместе с ним и недопитое шампанское (допивает по пути обратно, чего уж там).

- Идем гулять, - уже одетого Киллиана Рауль тянет за рукав. - Знаешь есть уличная еда, где на мангале готовят бургеры? Я бы постоял возле такого мангала, честное слово, у меня зубы стучат.

Поежившись, он перепоручает нераскрытую бутылку Киллиану, и напоследок проверяет, чтобы дверцы Камаро было надежно заперты.

- Хэй, зато только посмотри - твои волосы больше ни капли не розовые! - Рауль зарывается пальцами в волосы Киллиана, чтобы проверить, ухмыляется удовлетворенно: наконец Киллиан стал больше походить на себя самого. - Не очень надежная краска!

Вот только он все еще не согласен с тем, что обязательно было лезть в воду, чтобы это выяснить.

Вдоль береговой линии постоянно теперь встречаются люди, киоски с мороженым, на которое Рауль даже смотреть не согласен, лотки с сувенирами. Хот-доги и сладкая вата (неплохо), поп-корн (разве тут кинотеатр?), кофейные фургончики (но теперь-то Рауль знает толк в кофе), и ни одного мангала, будто назло. Костры никто не жжет - здесь запрещено, - и Рауль устает уже высматривать что-нибудь подходящее по пути, потому что никому, кроме него, должно быть, не холодно.

- Ну все, сдаюсь, - подводит он итог. - Нам придется согреваться шампанским. Я бы для этого дела предпочел ром или там… текилу, но времена сложные.

+1

16

А вот Киллиану, как ни странно, совершенно не холодно, причем что в море, что на земле – разницы никакой. Это Рауль – неженка, не перестает стенать, точно приведение старой ключницы в высоком готическом замке где-то под Брюгге: то ему мокро, то ему трезво, то зуб на зуб хочет попасть, да все время промахивается. Ну, разве же, не смешно?

Влага с волос и у него стекает на плечи, но в отличии от Ранье, пытавшегося, по-видимому, вместе с соленой водой вытрясти наружу мозги, Киллиан поступает умней: использует рубашку вместо махрового полотенца, одного из тех, что каждодневно мадам Барбара Вонг добросовестно меняет в его ванной комнате. Впрочем, у него-то еще имеется при себе жакет, который можно накинуть прямо на голое тело, и брюки, и совершенно сухое белье (плавать без ничего – осознанный шаг, и совершенно никакого распутства), а вот Раулю в этом плане немного не повезло, а все из-за внезапно проснувшейся в нем стеснительности (в том числе и перед органами правопорядка).

– Слушай, ты бы хоть трусы с себя снял, а то гулять со здоровенным мокром пятном на…ээм…заднице… Ну, я прямо не знаю, короче.

И он пожимает плечами, хотя, зрелище, которое являет собой Рауль – краше в гроб кладут, а если не в гроб, то в ближайшей участок, как жертву неудавшегося покушения. Киллиан так и видит заголовки в утренней желтой прессе: миллионер пытался утопить друга детства (пытался, пытался, да так и не утопил). И уже не столь важно, что один из них недостаточно молод, а другой недостаточно стар – факт есть факт.

С усмешкой Киллиан кидает мокрую рубашку в багажник, предварительно заручившись разрешением на подобное самоуправство; потом, когда-нибудь, заберет, если не забудет или ему напомнят.

А после они с Раулем идут гулять. Манхеттан-бич плавно перетекает во Брайтон, и количество забегаловок, раскиданных вдоль побережья, растет в арифметической прогрессии, впрочем, как и людей. Ночь – время шальных компаний, любовников и котов, но они, не являясь не первыми, не вторыми, не третьими, нисколько не сочетаются с этим внешним, веселящимся, миром (шампанское, явно, не в счет). К тому же, опять-таки, мокрое пятно на заду… После того, как, наверное, девятый по счету человек с удивлением оглядывается на Рауля, Киллиан не выдерживает (до мифических костров далеко, а замерзающий друг в тонкой и уже порядком влажной рубашке, не беря во внимание джинс, катастрофически близко) и, приметив палатку, разбитую прямо тут, на песке, решительно направляется к ней.

Знакомая речь, русская речь, которую он за годы без практики порядком успел подзабыть, режет уши: в русском языке нет никакой логики, сплошные эмоции – прямо то, что им, двоим, сейчас чуть ли не жизненно необходимо.

– Дорогуша, – Киллиан насмешливо подмигивает Раулю, несчастно маячащему за спиной (ну, хоть шампанское откупорил и на том хорошо; времена, они тут действительно сложные – никакого рома, текилы, в лучшем случае суровая водка, в худшем – пей то, что есть; впрочем, история не о том) – надеюсь, размер за три года у тебя не сменился?

Хотя, судя по весу, вроде бы нет. И это было, однозначно, великолепно: Киллиан помнил далеко не все цифры.

И вот, спустя какое-то время, расплатившись с продавцом помятой купюрой мелкого наминада, он уже был счастливым обладателем спортивного костюма с нашивками abibas и довольно вместительного рюкзака, с которым можно смело ходить на рынок – по грибы и по ягоды (грибы, кончено же, предпочтительней) без риска быть обворованным.

– Давай, за палатку, и переодевайся. А то смотреть на тебя – нет никаких сил. Ладно, меня тебе не жалко, так хоть почтенную публику пожалей, – а публика тут как на грех была вся татуированная да косая; Киллиан смеется в ладонь: что же, все могло оказаться и хуже.

К тому моменту, когда Рауль возвращается, он уже успевает познакомиться с некоторыми людьми, которые хоть и выглядят как настоящие гангстеры на минималках, но все же оказываются не плохими ребятами. По крайней мере пистолеты из-за пазухи не достают и ничего не имеют против его чудовищного акцента.

– О, Рауль, а вот, наконец-то и ты. Познакомься, это мои новые друзья, Влад и Сергей, и они говорят, что где-то совсем рядом находится место, где ты сможешь согреться.

И, словно вторя ему, Киллиану МакБрайду, тот, которой, вроде бы, Влад, тянет сквозь застрявшую в зубах самокрутку, короткое yes my friend, а после указывает мясистой рукой в сторону забегаловки, находящейся прямо на бревенчатой пристани в шагах от них около полуста.

Но это при условии, если твой друг сможет пить водку, – с долей неприкрытого скептиса добавляет тот, который Сергей, басовито на русском, из принципа: когда на Дерибасовской хорошая погода, на Брайтон-бич идут дожди – на знании этого фильма они и сошлись. – Скажи Алексею, что ты наш братан, и тогда вас обслужат со всем размахом русского гостеприимства.

– О, супер, Сергей. Спасибо. Я есть твой должник.

Прощаясь, они пожимают друг другу руки. И Киллиан, забирая бутылку шаманского у Рауля (тот не расставался с ней даже в импровизированной раздевалке), чтобы промочить горло, лениво размышляет о том, насколько хорошо все-таки знать несколько языков. Но вслух, естественно, он произносит совершенно другое, намного более, как ему кажется, важное:
– Ну что, Рауль, идем? Говорят, ко всему прочему, там бьют отменные татуировки.

И, хотя Киллиан не собирается ничего себе бить, еще, как говориться, не вечер.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » dogma’ 96 ‡флеш