http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/93433.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: сентябрь 2019 года.

Температура от +15°C до +25°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » dogma’ 96 ‡флеш


dogma’ 96 ‡флеш

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://images.vfl.ru/ii/1566066978/b52a33e4/27572264.png
Raul Rainier, Cillian McBride | May 2018 | NY

Сначала о нем нет никаких вестей два долгих года, а потом твой лучший друг открывает арт-центр посреди Нью-Йорка. Ну а ты узнаешь об этом из интернета и начинаешь действовать.

Отредактировано Raul Rainier (17.08.2019 20:53:19)

+3

2

no — wait. i’m coming back

после апреля эта земля не примет май.

Название этой выставки они придумывали еще вместе – Чарли, Дэшвуд и он – часами просиживая в этом же самом кабинете, в котором Киллиан сейчас, прикрыв глаза, слушает африканский джаз в ожидании журналистов из Art in America.

Вторая по счету масштабная инсталляция Догмы 96 привлекла внимание сообщества искусствоведов и им сочувствующих задолго до официальной даты. Они говорили – это манифест. И Киллиан, улыбаясь на камеру, как в самый первый день открытия арт-центра, когда зачитывал постулаты догмы с импровизированного помоста, говорил также – это манифест, осознанно умалчивая о том, что выставка – это, прежде всего, вывернутое наизнанку их общее прошлое.
Его и Чарли.

он не думает о ней: женщина, что оставляет зубную щетку в его ванной;
не думает о ней: ось проблем и молчаливых истерик;
не думает о ней: ложится спать, не раздеваясь, и кладет руки по швам;
он думает о наглых глазах Маркуса, когда сжимает руль черного порше,
и немного о Рите Мэй, но об этом лучше не думать вовсе.

А потом лагерь Эффи обстреляли боевики из ИГИЛ, и Чарли со всех ног побежала в Сирию, забыв совершенно о том, что там, где песок пересыпается в пули, связь с Большой Землей обрывается с первым же выстрелом.

абонент находится вне зоны доступа сети, перезвоните, пожалуйста, позже или же оставьте голосовое сообщение после короткого сигнала;
Шарлотта обещала вернуться и пропала без вести.

Поэтому, когда журналисты спросят его сегодня: «Почему центральная часть экспозиции называется lady of sorrows»? – Киллиан скажет: «Это в ее честь».
и что на самом деле он никогда не любил Чарли.

Постепенно звуки становятся тише. Нина Симон вытягивает свои последние and I'm feeling good, и его собственный голос, доносящийся из динамиков, начинает просачиваться сквозь стеклянные двери, соединяющие его кабинет с соседним. Это все Дэшвуд – безэмоциональная статуя, волосы сбились в ворох потасканных змей, оголенное плечо – теплый тауп; второй человек в Догме после бога (если бы бог родился в Ирландии, чтобы зарабатывать деньги)
Новый главный куратор.

Киллиан смеется. Онодера – сумасшедшая сука. Но, в конце концов, они только используют друг друга. И именно поэтому он позволяет ей сколько угодно раз экзистенциально дрочить на его все еще самую малость британское произношение, сидя в роскошном белом кожаном кресле – никаких обид.

Киллиан на записи увлеченно рассказывает:
– Догма 96 – это художественный эксперимент, призванный расширить границы творчества и сознания.
– Мы говорим НЕТ «определенным тенденциям».
– Мы говорим НЕТ правилам. Мы не государство, которое, обладая определенными институтами власти, может диктовать свои условия. Мы – сон, который вы видите, пока не прозвенит будильник.
– Мы говорим НЕТ искусству.
– Мы говорим НЕТ художникам
– Мы говорим: СТОЙТЕ В ГРАНИТЕ, ХОДИТЕ НА ДВУХ НОГАХ.

и никаких тебе костюмов, и гребанных галстуков.
самая настоящая мать его арт-революция.

Он открывает глаза и тянется за сигаретой. Табак немного горчит, но это сперва всегда так. Вкус – это исключительное дело привычки, как и привычки влюбляться – не в тех, кто ближе.
Когда Киллиан, наконец, встретился с отцом в Ирландии, тот напоследок, похлопав ему морщинистой рукой по плечу, сказал: каждый, сын, должен заниматься тем, что умеет.
И вот за неполные сорок два своей жизни он виртуозно умеет только одно – оставаться собой. Незыблемая константа – Киллиан-эстетствующая-скотина-МакБрайд. Остальное – социальные маски и навыки коммуникации.

Дэшвуд ставит интервью на повтор (Рита Мэй в ужасе шепчет: чудовище, Чарли по-птичьи наклоняет голову вбок: ну, и что ты расскажешь мне в этот раз, друже; Маркус прикладывает иглу к голубой вене – молча).

документы на развод все еще пылятся в верхнем ящике секретера, в ее комнате, вместе с заверением: когда придет время, я назову его Алистер. Там не хватает одной подписи – его. но когда придет время (когда закончится выставка), все будет кончено.

Телефон вздрагивает пронзительной трелью, и Киллиан подносит черную лакированную трубку к уху – это звонит Тедди.
– Да, Тедди? – его приветливый и самую малость веселый голос мягко стелется по проводам.
– Мистер МакБрайд, приехали журналисты из Art in America. Мне проводить их к вам?
– Не стоит, Тедди, я сейчас спущусь сам.

+2

3

Рауль тогда почти не знал Нив. В «Маленькой Франции» она работала всего на неделю дольше, потому что кафе только-только открылось, но вела себя так, словно была гуру в области кофейных зерен и подбора чашки под напиток. Рауль мог всему научиться и сам, и он был свято уверен, что нет никакой разницы между чашками, если нужный объем капучино туда помещается, но ему сказали еще на входе: «Нив всему тебя научит», и теперь Нив учила с такой самоотверженностью, будто за это ей доплачивали.

Через несколько дней он понял, что Нив просто очень разговорчивая, чересчур. Напоминала самого Рауля пару лет назад, и когда он это понял – захотелось извиниться перед всеми, кому приходилось иметь с ним дело. Что ж, радовало одно: он их никогда силой рядом с собой не держал. Нив – держала. Была неотъемлемой частью кафе, в котором Раулю пока что нравилось.

Приходилось терпеть.

И рассчитывать, что возьмут кого-то еще. Что смены с Нив будут чередоваться со сменами с кем-то нормальным, более молчаливым. Или даже что Рауль сможет оставаться здесь один – «Маленькую Францию» не назвать было популярным местом…

Но пока – Нив рассказывала ему все. Даже о всяких женских делах, пока Рауль ее не останавливал; плюсом было то, что Нив никогда не обижалась, как будто такого механизма в ее голове вообще не существовало. Просто умолкала, смеялась, заменяла тему, отвлекалась на что-то; первое время Рауль беспокоился, что задел какие-то ее чувства, а потом начал привыкать.

Еще – из Нив била нескончаемая энергия. Тут Рауль даже завидовал немного: после работы за ней заходили друзья, либо она упархивала куда-то с таким энтузиазмом, будто словно из постели встала, а на следующий день делилась впечатлениями, и рассказами, и фотографиями. Благодаря последним Рауль заочно был знаком с десятком ее подруг (с каждой второй Нив стремилась его познакомить, глаза при этом были хитрые, как у лисы), и знал о доброй половине мероприятий Нью-Йорка, не сходив при этом ни на одно.

Сегодня это был арт-центр. Открытие то ли выставки, то ли самого центра: Рауль не особо вникал, он уже разобрался с тем, как работает слух Нив, и старался просто вовремя поддакивать и задавать уточняющие вопросы, а когда на фотографиях были ее подруги, говорить:

- О, это же Тесс. Какое милое платье.

Нив от этого просто расцветала, словно он комплимент делал ей, а не платью ее подруги.

- Это мы вместе покупали, когда ездили в Квинс! Еще месяц назад или около, платье и правда волшебное. Смотри дальше!

Он знал по опыту, что фотографии скоро закончатся, и надеялся только, что Нив не снимала видео. Палец перелистывал влево, влево, влево, иногда Нив увеличивала какую-то деталь снимка, а потом снова перелистывала. Рауль уже начинал отъезжать, мысленно стараясь приманить хоть какую-нибудь заблудшую душу в это кафе, когда взгляд зацепился на лице из второго плана.

- …а на первой было совсем по-другому, хотя я, конечно, в этом не разбираюсь, не то что Тесс…

- Верни-ка назад, – попросил Рауль, беззастенчиво перебивая Нив и задерживая ее руку, уже готовую помчаться по кадрам дальше. - Кто это там был?

Нив перелистнула, и вопрос пропал сам собой: Рауль, теперь не рассредоточенный, узнал его сразу же, так что Нив уже могла не увеличивать картинку и не объяснять:

- Так это главный владелец арт-центра. Ну или директор. Хозяин. Как же его там зовут… я не запомнила, но это же открытие было, конечно, он там выступал.

- Конечно.

Нив говорила еще что-то, советовала Раулю сходить и посмотреть своими глазами, и друзей тоже позвать, а Рауль раздумывал над тем, как же глупо было пытаться достучаться до Киллиана на фейсбуке, если стоило просто погуглить его имя. Впрочем, вначале он так и делал, но кроме новостей из «Дэвид Моррис» там ничего не было, а в «Дэвид Моррис» он уже звонил, и не один раз, но кто бы мог подумать, что нужно было гуглить чаще, чем раз в год!..

Название арт-центра Нив говорила, но Рауль не акцентировал на нем внимания, а потому, удовлетворив наконец желание напарницы поболтать, взялся за поисковик, который теперь уж точно должен был стать более сговорчивым – если только Киллиан не сменил себе имя. Тогда придется спрашивать у Нив и пережидать волну негодования из-за того, что он неспособен запоминать с первого раза.

***
Чувствовал он себя немного неуверенным. В арт-центре оказалось слишком много людей – стоило прийти сюда пораньше, но Рауль слишком много времени провел в магазине, и теперь немного жалел об этом. Не только из-за потраченного времени, но и еще потому, что он был здесь единственным с металлическим жирафом. Охрана предлагала оставить его в камере хранения, но он не влез, и Рауль сказал им, что ничего, жираф побудет с ним. Тем более, что предназначался он Киллиану, и нехорошо было бы идти за ним вдвоем к камере хранения.

Киллиана, к слову, нигде не было. Рауль понадеялся, что он будет где-то среди людей, ну просто почему бы и нет, но сделав пару кругов по залам, разуверился в этом. И тогда, поискав взглядом администратора и узнав его по болтающемуся на шее бейджу, пошел к нему.

- Привет, – администратор был выше Рауля, но тот все равно пытался держаться так, будто сто раз в месяц ходит по всяким арт-центрам и встречается с их владельцами. - Где мне найти Киллиана?

- Простите?

- Киллиан МакБрайд. Где мне его найти? Вы же говорите на английском, что не понятно?

- Если у вас назначена встреча, свяжитесь с его секретарем, или с ним самим.

Хороший это был администратор, непрошибаемый. Рауль не знал, как с такими иметь дело, но пока еще не сдавался.

- Ладно. Позовите того, кто у вас тут главный, раз вы не можете позвать Киллиана. У меня для него жираф, – добавил он. - Так что я жду.

Это сработало, администратор отрывисто кивнул и куда-то пошел, и целых двадцать секунд Рауль праздновал победу, а потом увидел, что возвращается эта падла с двумя охранниками.

- Так мы не договаривались. – Рауль скрестил руки на груди. - Я собираюсь увидеться с Киллианом, а не иметь дело с его миньонами. Немедленно скажите ему, что пришел Рауль… или просто проводите его ко мне, сейчас!

Люди уже начали к ним оборачиваться. Наверное, в арт-центр стоило вначале позвонить; почему-то задумался об этом только сейчас, отгораживаясь от охраны жирафом и еще громче требуя Киллиана сюда немедленно.

+1

4

Онодера читает вслух (латекс лопается на девичьей груди):
«Обрати мое лживое в фосфорирующую на губах правду». Что ты об этом думаешь, Киллиан?
Он поправляет очки – с тонкой оправой, почти паутинкой – незаменимые и незаметные. Розовые волосы – подарок беспечной подруги-Син (первородный ирландский грех), слегка топорщатся на голове, по моде.
(покажи же им, мистер, свое истинное лицо: Ортега до отъебись, пожалуйста).

Сейчас он, совершенно на себя не похожий, напоминает граффити Баксия, вступившего в клуб 27 намного раньше Курта Кобейна. Сейчас он, похожий на себя как никогда раньше не, насмешливо усмехается очертанием глаз, без рта.
Древний каменный идол.
Фальшивка из супермаркета.
копия копий

А что еще прикажете делать, когда затишье? Первая половина дня, будний день, месяц май. И перекати-поле медленно катится по потолку (второе открытие догмы состоялось неделю назад).
смертная скука.

Киллиан сцеживает зевоту в кулак. Дэшвуд перелистывает заявки на персональные выставки, стрелки часов ползут со скоростью черепахи по кругу – одиннадцать, двенадцать, час. В семь часов ровно должен приехать знаменитый артхаусный пианист, Марк Озон; рояль уже выкатили из кустов, билеты проданы, люди ждут.
так поведайте ж нам о пользе и вреде курения марихуаны на голодный желудок.

– Слишком много поэзии, дорогуша, – он будто четыре руки, что обмениваются тайными письмами под столом: отвечает только тогда, когда, когда Дэшвуд в нетерпении начинает елозить юбкой по белой обивке стула. В поэзии, как известно, Киллиан не понимает совсем ничего, еще даже меньше, чем понимает в искусстве (притворяется, ясное дело, но кто – смелый – правильно сможет задать вопрос? была одна, да практически канула в небытие)
– У нас все готово? – Киллиан тянется за табаком. Маленький огонек занимается на самом краю, когда он щелкает зажигалкой, поднеся никотиновую самокрутку ко рту. Он смотрит на женщину чуть прищурясь, сквозь терпкий дым с запахом спелой вишни и имбиря, ждет, пока она опускает голову, сверяясь с бумагами, и кивает.
– Да, Киллиан, у нас все готово. Озон приедет чуть раньше, где-то после шести… – телефон, лежащий на коленях, начинает вибрировать, и Дэшвуд отвлекается с виноватой улыбкой. – Извини.
– Не страшно.
Из вежливости Киллиан отворачивается, однако, даже сквозь дымную пелену и собственную полубританскую полувоспитанность, не может не заметить краем глаза, как брови Онодеры начинают сходиться у переносицы по мере того, как она прочитывает присланное ей сообщение.
– Что-то случилось?
– Самолет задержали в Сиэтле. Марк не приедет.
Случившееся выглядит как приговор. Киллиан наклоняется вперед и начинает барабанить пальцами по подлокотнику. Надо было что-то придумать. Причем катастрофически срочно. В качестве альтернативы – Эдди, но он, как назло, далеко, у Син съемки, Джастина носит вообще непонятно где, а кого-то же менее близкого, но популярного, найти за столь малый срок – сотворить второе пришествие в облике сатаны, с урезанной ставкой всадников апокалипсиса, сведенной до одной боевой единицы – на все полчища мертвых грешников.
– Что же нам делать, Киллиан? Отменять мероприятие слишком поздно.
– Начинай обзванивать всех, кому можно позвонить, и кто сейчас теоретически есть в Нью-Йорке, а я… – резкий звонок стационарного телефона обрывает Киллиана на полуслове. Он коротко чертыхается себе под нос и хватает пластиковую трубку – служба безопасности догмы 96 никогда не звонит просто так.
– Да, Зои, что случилось?
– Сэр, у нас инцидент. Некто на первом этаже пытается прорваться к вам, но мы его задержали. Какие наши дальнейшие действия, сэр? Вызвать полицию, или разрешим инцидент своими силами?
– Погодите, я сейчас к вам спущусь.

И если и существует игра на контрасте, то это про него, идущего по лестнице под руку со жгучей афроамериканкой в белом латексном платье, кричащего человек, распятого на полу под весом Алекса, Зои и Чарли, и железной скульптуры жирафа, валяющегося чуть поодаль, там, где посетители снимали на телефон.
Догма 96 – это анархия, это бардак, это отсутствие правил – говорил Киллиан в первом своем видео-интервью, для печатного журнала Art in America он уверял: Догма – это непрекращающаяся иллюзия.
И как же сейчас Киллиан был этому рад: любое происшествие в догме можно было списать на перформанс. Кроме убийства. И Киллиан уже практически почти… да.
(улыбаемся, улыбаемся)

– Спасибо за внимание, дамы и господа, надеюсь, вам было весело, – он кланяется перед толпой полунасмешливо, целует Онодеру в полные губы и медленно направляется вон, мимо тел, подальше от дел; Дэшвуд прекрасно сыграет свою коронную роль – королевы банкета. Справится и без него.
Но обойдя по правой стороне кучу-малу, Киллиан внезапно останавливается и, покачав головой, наклоняется, чтобы завязать шнурки на ботинках (Онодера блистает, нарушитель мычит – мешает кляп), и тихо, но отчетливо произносит:
– Ну и когда ты уже соберешься забрать свою машину из моего гаража? Дэшвуд уже несколько месяцев мечтает превратить ее в арт-объект, но я пока еще сопротивляюсь. Но силы мои, знаешь ли, уже на исходе.
Алекс, находящийся ближе, удивленно вытаращивается на него:
–  Сэр?..
Но Киллиан, распрямившись, лишь подносит палец к губам (тише), после чего жестом приказывается отпустить повязанного балагура. И улыбается. Улыбается. По-настоящему.
– Здравствуй, Рауль.

Отредактировано Cillian McBride (09.09.2019 09:12:33)

+1

5

Таких потрясений с Раулем не случалось уже очень давно, даже с учетом того, что за потрясение он теперь считает многие события, на которые прежде не обращал внимания. Поиск работы как раз был из подобных: тогда люди по ту сторону стола тоже смотрели на него свысока, а ему приходилось ощущать на себе зависимо положение и желание уйти отсюда сразу же, как только вошел в кабинет. Все в этих кабинетах как бы подчеркивало разницу между «ними» и «вами», чтобы проверить кандидатов на стрессоустойчивость.

Рауль не был стрессоустойчивым. Он был стрессоизбегающим, но сейчас решил настоять на своем, потому что он купил жирафа и у него есть полное право увидеться с Киллианом; только сам Киллиан и мог ему отказать, но… Все вышло совсем не так. Охрана арт-центра была уверена, что тоже может ему отказывать; возможно, не стоило спорить, когда оппонент превосходит тебя количеством и силой, но Рауль до последнего не верил, что что-то может пойти не так.

Потом он лежал на полу, пытаясь одновременно и вырваться, и удостовериться, что с жирафом все в порядке, потому что тот не был в поле зрения, и спрятаться от любопытных взглядов камер, которыми их снимали практически со всех сторон.

Чертово общество. Он бы не снимал, если бы оказался на их месте, сто процентов.

- Это уже не смешно, отпустите меня, у вас тут охрана хуже, чем у банка! – одна из многих случайно пришедших на ум фраз, которыми Рауль делился, пытаясь достучаться до противников или хотя бы высвободить руку. - А вы там, с телефонами, могли бы и помочь, каждый мог оказаться на моем месте, каждый!

Рауля никто не слушал. Из плюсов: никто над ним и не смеялся. Наблюдали как будто с предельной серьезностью, а охрана – как будто – не старалась особенно, его просто держали здесь, не давая ни встать, ни уйти, и ждали, пока кто-то решит их общую участь. О том, что «кто-то» наконец явился, Рауль вскоре понял по голосу спереди и сверху.

Голос он узнал: память на звуки у Рауля была хорошая. То, что появился Киллиан, заставило его временно замолчать – именно это, а вовсе не кляп – и поверить, что вот-вот МакБрайд решит все проблемы, которые из-за него же и начались.

Мне вот совсем не было весело.

Сначала ему видно ноги Киллиана, его блестящие ботинки; Рауль не смог бы определить именно его ноги среди всех прочих, но охранники смотрели в эту сторону, тут бы и тупой догадался. А потом уже Киллиан наклонился, Рауль увидел наконец его лицо, но не успел обрадоваться, потому что после лица еще увидел волосы.

Розового цвета. Такого настоящего розового, немного темноватого, но все же.

Рауль и до того был под жутким давлением охранников и стресса, а теперь ему стало совсем нехорошо. Про автомобиль он не понял, все еще занятый волосами Киллиана, и с пола вставал как-то медленно, неуверенно – и он был не уверен, и охранники тоже, и люди вокруг тоже. Никто (Рауль украдкой убедился в этом) больше не был удивлен тому, что видел перед собой, и Рауль подумал, не кажется ли ему, не ударили ли его головой о пол, пока держали, или может Киллиан просто его разыгрывает.

- Киллиан, я вот не понимаю, вот это, на твоей голове… – больше никто его не удерживал, и Рауль подошел поближе. Стоило вообще перенести этот разговор в более приватное место, но он просто не мог оторвать от волос Киллиана взгляд. И думать ни о чем другом тоже не мог, даже о жирафе. - Я же видел фото, совсем недавно этого не было.

Захотелось «это» потрогать. И вообще потрогать Киллиана; до Рауля только начало из-за потрясения доходить, что они наконец встретились, спустя так много времени, а Киллиан сказал про какой-то автомобиль и, похоже, был правда рад его видеть.

Рауль улыбнулся. На них все еще смотрели, но уже совсем не так пристально, как раньше, и никто не снимал – настоящее облегчение.

- Я принес жирафа, вон он лежит, – Рауль махнул рукой назад, себе за спину. Жирафа никто не трогал, а кто-то из охранников даже поднял его и поставил на лапы, как полагается. - Тебе нравится? Это подарок. А они не хотели пропускать к тебе. Я так рад тебя видеть! – Он наконец расслабился, обнял Киллиана, но не вполне так, как хотелось, а быстро, потому что не ощущал себя достаточно спокойным, когда рядом были все те люди. - Хорошая охрана, хотя без них мне было бы куда проще. Если ты не очень занят, давай мы отсюда выйдем? Они все на нас косятся, – последнее он добавлял уже шепотом, потому что загривком ощущал чужие взгляды. - Нив была здесь на открытии и показала мне фотографии, а я там тебя заметил, представляешь? Если бы не это, я бы мог никогда не узнать!

Насчет «никогда» он преувеличивал, но с этим понятием был определенно близко.

+1

6

Он совершенно не изменился.
Киллиан понимает это, с улыбкой вслушиваясь в такую знакомую быструю речь: за это он и любит Рауля. Не за болтовню, конечно, за постоянство. Вылезти из горнила адской печи, и остаться таким же солнечным, как две капли похожим на себя прошлого – для обычного (нормального) человека это практически невозможно.
Рауль никогда не был обычным.
Рауль никогда не был нормальным.
Он мог быть никчемным, непостоянным, по-детски жестоким или до идиотизма наивным, но таким, каким должен быть человек, мужчина, почти доживший до тридцати – нет, никогда.
И это, знаете, замечательно.

Поэтому, когда Киллиан молча глядит на него, пока тот рассказывает ему про жирафа (что это за несусветная дичь?), про Нив (кто это?), порывисто обнимает (можно было бы задержать объятия и подольше), в голове зарождается коварный во всех отношениях план. Не настолько, чтобы намеренно скомпрометировать старого друга (он уже не помнит обид, только расцелованные солнцем глаза, светящиеся вдохновением под хмурым парижским небом в середине апреля) и не настолько, чтобы потом – в который по счету раз? – чувствовать едкое разочарование после его очередного ухода (но море всегда возвращается к берегам, а Киллиан достаточно терпелив, чтобы ждать), но такой, чтобы соединить воедино приятное и полезное. Так часто говорит ему Эдди, закидываясь «колесами», когда садится за ноутбук – писать очередной хоррор-роман. Но Онодера с ним сперва, конечно же, не согласится: Киллиан уже отмечает краем глаз, как та, с грацией рассерженной кошки, отдаляется от медленно рассасывающейся толпы зевак и, звонко цокая каблуками по лакированному цементу, надвигается. Неотвратимо, как буря. Нетерпеливо.

Он приглаживает волосы – на руке остается заметный розовый след; Рауль таращится почему-то с непритворным недоумением – и черт бы с ней. Он хочет спросить: почему ты так на меня смотришь? Потом понимает, и серьезность облетает с лица шелухой – Киллиан смеется.
– Ты, наверное, под «никогда» имел ввиду это? – вытягивая вперед разукрашенную ладонь, он практически касается ею лба Рауля; и как бы назад не отпрыгнул от неожиданности, а то маловато еще перформенсов на сегодня – люди ждут
хлеба и зрелищ.

– Понимаешь, это все Син, – как будто это все могло объяснить, и то, почему у Киллиана сейчас на голове какая-то розовая херня вместо волос, и то, почему прошел целый год.
Но Рауль явно не собирается… «прыгать», поэтому Киллиан лишь беззаботно пожимает плечами: рассказ о том, как прошедшая вчера вечеринка на их общей с Син крыше обернулась превращением его самого в экспонат, мог растянуться не на один добрый час, а времени у него было катастрофически недостаточно. Вот когда закончится этот гребаный во все ирландские матюки недоконцерт, когда он сможет вздохнуть с облегчением и пригласить, наконец, Рауля выпить коктейль как в старые добрые времена – поговорить по душам, тогда он обязательно, однозначно, определенно расскажет ему обо всем, и, может быть, даже больше того, но пока…
– Скажи-ка мне, Киллиан, что это была за хуйня? – Дэшвуд дышит ему в затылок, и Киллиан ободряюще подмигивает Раулю: все хорошо.

И, когда он разворачивается на каблуках и делает шаг назад, чтобы, приобняв Рауля за плечи, скрестить свой насмешливой взгляд с разгневанной гарпией, он практически наслаждается. Готовиться сказать гадость.
– Прекрасная Онодера, смени гнев на милость – это мой друг. Тот самый, который уже целый год проебывает свою Камаро в моем гараже и которого я уже без малого целый век беззаветно и безответно люблю. Он выступит вместо Маркуса.

И после этого, в оглушающей тишине, он вручает Дэшвуд жирафа – надо же позаботиться о подарке.
***
Спустя два часа Рауля, наряженного в костюм зеленого человечка, усаживают за рояль. Дэшвуд деловито раздает последние указания, метаясь то здесь, то там, и ассистент раскладывает партитуру. На экране, в срочном порядке растянутом на стене, в прямом эфире выводится зал ожидания Сиэлта-Такома. Картинка немного «шумит» – все-таки айфон, хоть и последней модели, не заменяет профессиональную камеру. И пока Маркус Озон настраивает синтезатор на той стороне, люди медленно обступают его в полукруг.

Гаснет свет.

Зрители рассаживаются по местам. И по стенам белоснежного куба начинают расползаются абстрактные тени. Они стекают и на рояль, стоящий в самом центе его – на возвышении, высвечивают неоном костюм.
Киллиан, стоящий в самом последнем ряду, улыбчиво говорит в микрофон, он знает – Рауль обязательно его услышит, даже сквозь нарастающий шум, предваряющей музыку, что хрипло вырывается из динамиков.
– Прости, я никогда не видел, как ты играешь со сцены.

И в этот момент концерт начинается.

Отредактировано Cillian McBride (09.09.2019 19:04:57)

+1

7

Кто такая Син? Раулю одновременно и интересно, и страшно узнать об этом. Понять, какую часть из жизни Киллиана он пропустил - и так ясно, что громадную, но лучше уж иметь теоретическое представление, чем точно знать. Для самого Рауля все это время прошло наверняка не так насыщенно, хотя и ему было чем поделиться: сам же упомянул Нив, вскользь и в качестве объяснения, но Киллиан из его уст это имя слышит впервые.

Рассматривая порозовевшую ладонь Киллиана, Рауль подумал, что все дело так или иначе в женщинах. Все вокруг как-то с ними связано. “Син” и “Нив” - имена разные, но такие похожие, и легко представить, что рядом с каждым из них есть какая-нибудь женщина, в чьем имени всего три буквы, и которая заставляет людей красить волосы или срываться в магазин за жирафом.

- Пока не совсем понимаю, - признался Рауль, не начав расспрашивать только потому, что в их сторону двигалась спутница Киллиана, выглядящая так, что любые праздные разговоры хотелось моментально прекратить.

Вряд ли Син - это она. Всем своим видом эта дама заявляла о том, что зовут ее как-то иначе, и что даже если бы родители и совершили ошибку, назвав ее так коротко, она бы к нынешнему возрасту точно с этим справилась.

Коллега Киллиана. Рауль не мог определить ее как-то иначе, восприятие просто ломалось, стоило только представить их вместе как пару; но что тут странного - у Рауля не получалось представить Киллиана в паре с кем-либо вообще. Как будто тот всегда был один, или, по крайней мере, в мире Рауля это все обстояло именно так.

- Привет, - Рауль испытывал необходимость быть предельно вежливым, и он продолжил бы дальше, но Киллиан последовательно, одна за другой, сказал три вещи, каждая из которых поочередно оказала на Рауля сильнейшее влияние:

Камаро.

Люблю.

Выступит.

- Что? Киллиан, что? - в попытках разобраться со всем и сразу Рауль терпел поражение, его мозг никак не мог переключиться на один конкретный момент, а внимание перепрыгивало с одного на другое, и на третье, и еще на Онодеру (незнакомый элемент, непредсказуемое поведение), а потом на Киллиана (элемент стабильный, обнадеживающий.

Объяснять конкретно и последовательно никто и ничего не собирался. Больше всего было о выступлении, потому что именно здесь Онодера говорила охотнее всего, и только из ее диалога с Киллианом Рауль улавливал, что происходит и, главное, что будет происходить. Киллиан держался спокойно, Рауль знал эту его манеру - все уже окончательно решил и теперь ему оставалось уладить нестыковки. Договориться с Онодерой; почему-то договариваться с Раулем никто не считал нужным, но Рауль понимал это - он мог быть сто раз не готовым, но Киллиан знал прекрасно, что играть он умеет и сцены не боится. Что нужно еще?..

А нужно было предупредить о костюме. Узнай Рауль про него раньше, ни за что бы не надел это на себя; спасало лишь то, что костюм закрывал лицо, поэтому никто из зрителей не увидит ничего лишнего. Ничего из того, что Рауль честно сказал Киллиану:

- Если бы не ты, я бы ни за что так не оделся, - утверждение было более чем очевидное, но Раулю хотелось знать, что Киллиан точно это усвоил. - После этого мы с тобой идем в бар. Даже если будет два часа ночи.

Сама мысль о баре Рауля успокоила: он слишком давно не проводил с Киллианом время, и будь хоть два, хоть четыре ночи, а он все равно пойдет. Даже несмотря на то, что утром рабочий день (еще нужно было сказать Киллиану, что Рауль теперь работает, но уж точно не сейчас).

К началу выступления Рауль уже смирился со своей участью и вместо негодования начал чувствовать беспокойство. Помнит ли он, что играть? Нормально ли слушаются пальцы? Несколько лет, еще в юности, у него были повторяющиеся кошмары на тему того, как он выходит на большую сцену, садится за инструмент и не представляет, как извлекать из него музыку. Но сейчас, если забыть о том, что на нем было надето, все шло нормально. Он даже смог найти среди людей Киллиана, не в последнюю очередь благодаря его фразе, заставившей Рауля улыбнуться.

Это не совсем правда. Киллиан видел его выступление, самое первое в Нью-Йорке, оно было на сцене, да еще на какой, но наблюдал за ним Киллиан с экрана.

Впрочем, какая разница. Все равно куда больше удовольствия Рауль получил бы, играя для Киллиана лично, безо всяких связок с аэропортом Сиэтла - хотя трудно не признать, что это было оригинально и необычно. Настолько, что даже вдохновляюще; Рауль заразился этим настроением, и под музыку из динамиков, начиная встраивать в нее свои аккорды, понял, что сможет так же заразить и остальных.

Никакой зеленый костюм этому не помешает.

Уже после, когда все было кончено, а в голове на минимуме громкости продолжала звучать музыка, Рауль чувствовал себя немного пьяным, будто от шампанского. Настоящее шампанское тоже не помешало бы, но сперва - нормальная одежда, потому что дышать ему хотелось намного больше, чем пить.

Возвращаясь к Киллиану, Рауль чувствовал, что состояние “опьянения” уже почти прошло, и потому он торопился, чтобы не упустить его совсем:

- Нужно шампанское! Немедленно прямо сейчас, да? - вопросом это, впрочем, не звучало. Рауль взял Киллиана под руку и добавил: - Тут пусть закончит кто-нибудь другой, идем скорее. И что ты там сказал насчет Камаро?..

+1

8

Когда истончается музыка, гаснет свет, и зал погружается в чернильную и такую пугающую – до исступления – темноту, на кубе огненными буквами прорастают слова, которые оглушают своим ядовитым беззвучием. Он знает их едва ли не наизусть (Дэшвуд предпочитает декламировать во весь голос, чеканя шаг по всем 1400 метрам выставочного пространства), но все равно начинает читать вместе со всеми, поправляя на переносице почти не существующую оправу – это эффект заразительности Гюстава Лебона.

Сотни голосов сливаются в один, единственный, голос, такова финальная сцена.

Таков результат их совместного титанического кураторского труда, который пошел бы коту под хвост, не объявись из вязкого небытия прошлых годов Рауль, тот, единственный, который мог и должен был справиться. Но Киллиан пока не готов думать об этом.

Музыка опьяняет и облагораживает. Доводит до эстетического экстаза, сравнимого с первым сексом.
Нет больше Моцарта и Шопена, нет больше Вивальди и Хайдна. Все ваше классическое искусство, не способное пробудить разложившегося в ушедшей эстетике мертвеца, давно и прочно мертво. Будущее за эклектикой, будущее за компиляцией, будущего нет и не будет. Вы живете в эпоху постмодернизма – так ставьте же над собой нержавеющий крест, накрывайтесь сотканной современностью полотном, душите себя своими руками и, может быть, когда-нибудь, вы воскресните. И, может быть, когда-нибудь, вы скажете: хватит. И, может быть, когда-нибудь, вы переложите своей бессмысленный крик на музыкальную партитуру – «нет больше драмы» – выплеснутую единым живым потоком на

голову не сведущего (просто)людина, привыкшего все членить на нон-фикшен и вымысел; это практически «путешествие, которого не было» Пьера Юига; это практически перезвон японских серебряных колокольчиков на чилийских курганах Кристиана Болтански, повторяющий рисунок звездного неба; это практически неоновые «иконы» Дэна Флавина; это практически – большее. Чистая фантасмагория. Свет, направляемый звуком, исполинские вспышки прожекторов, и маленький человек, восседающий за роялем, который отныне и вовсе не человек, лишь его аудиовизуальная оболочка, механическая машина, исторгающая из другой машины нестройный ряд, от которого щемит в груди. Мы, Марк Озон, завещаем вам это в своей причудливой эпитафии. И, может, когда-нибудь, вы восстанете и скажете: с нам достаточно

И даже тогда, когда Рауль, сняв с себя зеленый обтягивающий костюм, находит его в толпе, он все еще оказывается не готовым. Мысли путаются, ворочаются сонными мотыльками, и Киллиан только кивает (впопад-невпопад, нечет на чет; шампанское так шампанское, гулять по ночному Нью-Йорку, значит гулять, и не важно с кем), продолжая, как завороженный, вглядываться в медленно рассеивающуюся темноту. И только рука, сжимающая его предплечье, удерживает его на этой земле, не позволяя сорваться в зияющую под ботинками хищную пропасть. Он знает: оттуда возврата не будет, и если уж падать, то на самое дно.

Музыка для Киллиана становится самым тяжелым наркотиком.
Такое пугающее и вместе с тем завораживающее ощущение.
Эффект вовлеченности, описанный Насимом Талебом.

Знакомое имя срабатывает как переключатель: Киллиан смаргивает. С глаз точно падает пелена, голову наполняют звуки оваций, и от этой резкости ему даже немного больно, и даже немного нечем дышать, только смеяться. И он смеется, обнимая Рауля у всех на глазах – к черту все, пускай глядят и оценивают. Его друг, живой и настоящий, вернулся, подарив ему настоящее чудо – и к черту же прошлое.

– О, Рауль. Это было… необыкновенно и фантастически. И я так рад, что это был именно ты.

Он с легкостью переходит на французский язык, смешивая на эмоциях сразу оба культурных кода. Когда Киллиан по-настоящему счастлив, это получается так естественно и легко, словно ходить. А прямо сейчас он счастлив по-настоящему.

– Пойдем, я должен тебе ее показать.

Кого «ее» больше уже не требует уточнения. Двух раз будет вполне достаточно, а если и нет, то, что же, значит  Рауля ожидает сюрприз, отложенный на целый год в долгий ящик, но по-прежнему ценный.
Жаль, конечно, что сегодня не его день рождения, но планы на то планы, чтобы их можно было видоизменять – согласно предлагаемым обстоятельствам. А эти – предлагали увести Рауля прочь от людей: сначала по винтовой лестнице, после на лифте, в подвальное помещение, где свет вспыхивал сам по себе, от звука шагов.

Именно тут находилось бережно охраняемое сокровище: двухдверное купэ ss 68го, лазоревое с серебром, которое было все ещё на ходу, несмотря на выслугу лет —Киллиан заменил все детали на оригинальные, не сам, конечно, но так ли важна эта не существенная деталь?

– Если ты скажешь, что эта малышка тебе не пришлась тебе по душе, то, клянусь дьяволом, я прямо здесь тебя и убью.

Он смеётся. Опьянение музыкой так просто не отпускает, но это не имеет значения, так даже лучше. Значение имеет только одно – реакция человека, укрытого в полумрак, но Киллиан сейчас не желает ни вчитываться в сигналы его лица, ни дешифровывать их, тем более он абсолютно и даже отчасти эгоистично совсем не желает думать, поэтому  только лишь улыбается, когда распахивает со всем возможным своим изысканным гостеприимством дверь единственного пассажирского сидения (ключи находятся в бардачке, бак заполнен бензином – ждёт хозяина), а после вопросительно глядит на Рауля – садишься, мол, или где?

– Что-то мне подсказывает, что права с собой ты явно не прихватил. Поэтому не обессудь, если по-прежнему хочешь выпить со мной. И не обессудь ещё один раз, ведь тебе придётся сейчас выбирать: круглосуточный бар, или же ящик шампанского, который нам придется ещё реквизировать из стратегических запасов для афтепати, ночь, машина и кони айленд. Что из этого ты предпочитаешь, Рауль?

Отредактировано Cillian McBride (17.09.2019 10:46:51)

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » dogma’ 96 ‡флеш