http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/93433.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: сентябрь 2019 года.

Температура от +15°C до +25°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » man to man ‡флеш


man to man ‡флеш

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://i.imgur.com/QJJYuqf.jpg

06.18—09.18

Отредактировано Cillian McBride (13.09.2019 13:49:15)

+2

2

– Да, Рита Мэй, здравствуй, – Киллиан, закопавшийся по самое не могу в кипе бумаг, улыбается, практически не глядя поднимая трубку айфона. В этот час, ровно в тринадцать тридцать по лунному календарю, звонить ему может только один человек. Тот, которого он не пошлет сразу нахрен, сославшись на прорву неисполненных дел. Тот, кому он (какая по-киношному нелепая сцена) учится понемногу, по капле свежевыжатого апельсинового сока на поздний завтрак в постель, если не доверять, то по крайней мере – принимать со всей искренностью. Не требуя ничего взамен. Не ссылаясь на невероятные стечения обстоятельств. Не прячась в панцирь прошлогодних обид, которые вышли все вон, когда он целовал ее в заспанные глаза по утру.

Он улыбается, тот, единственный в этой час человек, которому известна ее первая  маленькая и такая незначительная тайна: обнимать обеими руками подушку, когда Киллиан осторожно, чтобы не потревожить ее покой, встает, и, обрядившись в рабочий костюм как в рабскую робу, вглядывается со стороны – из дверей – в умиротворенное со сна лицо.

Он улыбается, тот, единственный в этот час человек, которому известна ее вторая маленькая и такая незначительная тайна: подглядывать за ним укладкой, когда она уверена, что Киллиан, погруженный в отчеты арт-центры, ее совершенно не замечает – склоняя голову на перекрещенные запястья в наплоенной присутствием тишине.

Он улыбается, тот, единственный в этот час человек, которому известна ее третья маленькая и такая незначительная тайна: представлять времена, когда его больше не будет с ней – неосторожным словом и жестом.
Но все это совершенно не важно, потому что он думает лишь о том, что ей снится, когда он уходит от нее прочь? Какие мысли скапливаются в морщинках на лбу? Какие слова вертятся на кончике языка, когда она просыпается в одиночестве – без него – в холодной квартире? О чем вспоминает, запивая оставленную на столе еду терпким горчащим кофе? О чем мечтает, возвращаясь в просоленный морским воздухом дом на побережье Северо-Атлантического? Они не живут вместе, только встречаются изредка, по понедельникам, средам и субботам, чтобы насладиться друг другом, и это не считая долгих телефонных звонков и мимолетных свиданий – когда становится невыносимо ему и страшно ей – а вдруг это все не-нас-то-я-ще-е, придуманное, воображенное, и не существует их вместе, а только лишь порознь. И почему она звонит, каждый день, ровно в тринадцать тридцать по лунному календарю, чтобы спросить: Киллиан, точно ли у тебя все в порядке?
(точно ли ты любишь меня?)

Да, Рита Мэй, у него все в порядке, он ждет твоего звонка, не веря и не доверяя, с затаенной нежностью и печалью, ведь он точно тебя любит, и голоса твоего становится катастрофически недостаточно, тебя становится катастрофически недостаточно, когда солнце закатывается за горизонт – и так много всего, что необходимо решить, так много всего, требующего его внимания, но все внимание его уделяется только тебе одной, и от этого становится еще невыносимее и еще печальнее; он совершенно не умеет так жить.

Онодера неодобрительно качает головой: ее босс явно сходит с ума. Середина недели, плановое совещание с отделом маркетинга, проработка долгоиграющих планов – кому продать спонсорские пакеты, кого назначить главным лицом грядущего показа мод, и как сделать так, чтобы Догма 96 гремела на всю Америку, на все черное и белое, и желтое ее население, не считая туристов и европейско-азиатских экспатов.

А Киллиан МакБрайд лишь улыбается – его любви исполняется от роду четырнадцать дней. Недостаточно, чтобы проснуться. Недостаточно, чтобы отыскать в бушующем шторме тихий причал, чтобы расслабиться хоть на секунду, и от этого напряжения тоже невыносимо.

– Извини, Рита Мэй, прямо сейчас я чертовски и безнадежно занят. Но, может быть, встретимся на обед? Я скучал.
(правда органически переплетается с ложью – ему не жалко, ему боязно за свою независимость, но зависимость от Риты Мэй перевешивают чашу весов – ему ее чудовищно не хватает)

– Давай на нашем месте в пятнадцать часов.

Онодера закатывает глаза: она Киллиана совершенно не узнает.
Но да и хуй бы с ней.
Прямо сейчас Рита Мэй для него – важнее.

Отредактировано Cillian McBride (16.09.2019 09:11:30)

+1

3

Мы прозаичные, в меру воспитанные, в меру благонамеренные.
Мы осторожно доверчивые, до прозаичности трепетные, непривычно романтичные.
Мы пламенем на кончике фитиля свечи, запахом на подушке и невысказанным: "Останься ещё на пять минут".

Рита пробует на вкус это новое "мы" - ей нравится горчащая нотка узнавания. Как свежевыжатый апельсиновый сок на столе, вот так обещают не скучать, без слов - они повисли в воздухе, остались ароматом его парфюма, уводящим за дверь, вслед за хозяином. Но как бы ни тяжело было признавать, что в жизни Киллиана есть часть, где она лишняя, она принимала это - как принимала его порой чрезвычайно едкие комментарии, привычку курить порой несколько раз в час, и несмолкающий, ревнующий к их уединению телефон. Но ведь и Рита Мэй не идеальна - шумное недоразумение, ожившее по воле Киллиана - и кто знает, быть может, он уже тихо начинает ненавидеть её за это.
Оттого в её вновь побелевшей головке поселилась крамольная мысль о том, что счастье, их "мы", деленное на двоих - ненадолго. Но Рита Мэй молчала об этом - Киллиан обязательно усмехнется, назовёт её предположения как минимум беспочвенными и безосновательными.

Она вновь надевает исключительно белое. В её юбках выше колен путается ветер, за пальцы цепляется морской бриз, приветствует, горестно сожалеет, что они давно не виделись, просит искренне и горячо, чтобы она больше не исчезала. Рита Мэй улыбается - она будет пропадать, она будет исчезать, она будет с тем, кто делит с ней местоимение "мы", одно на двоих, выстраданное, выцарапанное, бережно хранимое.

Рита часто читала во взгляде Киллиана, устремленном на неё, вопрос. Незадаваемый. Но ощущаемый также остро, как его поцелуи. Она отвечала на него прикосновением к морщинкам, собирающимся у лба: "Ну, будет, без тебя моя жизнь совсем скучная. Я бы сказала, что без тебя и меня не станет, но ты же не поверишь".

Домик на берегу преобразился вместе со своей хозяйкой. Рита заполнила дом теплом, раскрыла ставни, прикрывшие окна своим ворчанием, выкрасила стены в цвет лазури, что светилась в глазах Киллиана, заставила подоконники маленькими белыми розочками в глиняных горшках.
В его же доме Рита Мэй оставила за собой право оставаться лишь гостьей. Оставляла за собой право следить за работой Киллиана, которую он неотвратимо брал на дом. Она старалась беречь тишину, в которую погружалась гостиная, ей было спокойно и без какой-либо деятельности.

Иногда она засыпала, глядя на него, так и не дождавшись окончания бесконечной бумажной очереди.
Всё хочет попасть в его руки, всё хочет там остаться, но Рита была спокойна - Киллиан возьмёт своё, когда захочет, где захочет, и ей всего-то и остается, что быть рядом.
И она будет рядом, не полагаясь на вечность или завтрашний день - погибель всего, но не их трепетно взращиваемого "мы".

Рита Мэй никогда не могла ответить на вопрос Киллиана, чем она занималась, без него. Она ждала. Стоило только ему покинуть пределы её видимости, как она обращалась в ожидание, томимое воспоминаниями. Время дробилось лишь единожды, в тринадцать тридцать, когда у всех приличных работников офиса еще оставалось время до окончания ланча. Вот только Киллиан - самый неприличный трудоголик из всех, кого она только знала. Она чувствовала время, боялась упустить подходящую секунду, но страх, что она его не услышит, перешагивал через горло ровно в тринадцать тридцать - ну здравствуй, располагайся удобнее, только молчи, он тебя всё равно прогонит.

Ей достаточно просто молчать. Рита знает - он улыбается.
Его скупая улыбка, изменяющая рисунок на ладонях у Риты. Его опущенный потеплевший взгляд, спрятанный под ресницами - упаси всех святых, если посторонние увидят то, что предназначалось только ей. Она слышит это в замученном голосе, рассыпавшимся на короткие мгновения в теплоту солнечных зайчиков.

- Хорошо, я буду тебя очень ждать.
(Только береги себя, моя любовь, пожалуйста...)

"Наше место" звучит как тайна. Они прятались, хоть и не стремились скрываться. Им просто нужно было место, где, обнявшись, можно было бы встретить конец света, если он обрушится на Нью-Йорк в ближайшие два часа. Или просто выцепить, выцарапать Киллиана из оков бумаг и человеческой суеты. Для себя. Для него. Для их общего "мы".

Мы прячется ото всех за липовым цветом, за деревянной преградой, отделяющей кофейню от серого сплоха, что являл в своей сути бодрствующий деловой Нью-Йорк.
Рита Мэй, за их столиком, (не)спокойно ожидает Киллиана. На левом запястье - наручные часы (он смеялся, когда она объявила необходимость следить за временем) на тонком белом ремешке. Секунды, быстрые ли, медленные, упорно сдвигали минутную стрелку к нужному времени. Но даже если он опоздает, даже если не поспеет к трем часам - она будет ждать, как он сам ждал её когда-то, ждал несоизмеримо дольше.
И в тот момент, когда ожидание натянутым нетерпением пробегает по коже мурашками, тогда, когда хочется закрыть глаза и позвать Киллиана - ты услышишь меня, - когда Рита Мэй тихо вздыхает, когда секундная и минутная стрелка пересекают положенный порог, он появляется прикосновением на плече.
Рита не открывает глаз. Она прижимается к его руке щекой.
- Ты пришёл...

+1

4

Теперь Киллиан ее узнает. По черточкам на характере, медленно просыпающимся от затяжной зимней спячки – без прежнего цветового неистовства, но и без безразличия; по осторожным шагам, утопающим в мягком ковровом ворсе, когда Рита Мэй входит после полуночи в его кабинет, прислоняется плечом к косяку и молча смотрит, как он переворачивает страницы финансового отчета или, усталый, склоняет голову на перекрещенные на столешнице руки – нет, я не сплю, просто ненадолго закрыл глаза; по тому, как она садится на край постели, не зажигая торшер, чтобы случайно не разбудить – ее частенько посещают кошмары, о которых она ему не рассказывает, к чему тревожить? Но Киллиан итак о них знает – она разговаривает во сне, подушка промокает от слез –  но, как и Рита, старается не подавать виду: она боится, что Киллиан однажды исчезнет из ее только-только восстановившейся после крушения жизни, еще больше она боится того, что все, происходящее с ними сейчас – болезненное воспоминание в горячке растревоженного воображения на изломе того холодного ноября, когда она ответила ему злое «НЕТ». И, зная это, он часто сдерживает себя, чтобы не нагрубить, не выматериться на очередного конченного мудозвона, у которого руки растут явно не из нужного места – это же надо было так, блядь, накосячить в последний момент! – лишь плотно стискивает челюсти, до белого крошева и черноты, и проглатывает осколки. Он сдерживает себя, чтобы сохранить для нее обволакивающий покой и, вместе с тем, чувствует легкую вину за то, что не раскрывается до конца. Все-таки его Рита Мэй – это не ироничная Чарли, которую можно было без будущих сожалений послать от себя подальше, нарвавшись в ответ лишь на понимающую усмешку; не Эдди, которому, в принципе, было на все все равно, за исключением секса и алкоголя; не Рауль – этот заложник музыки и непостоянства даже не понимал иной раз, о чем Киллиан с ним говорит и чего хочет на самом деле, и не десятки других, уже практически полузабытых любовников и возлюбленных – ни имен, ни лиц –  и, уж тем более не Матильда (об этих Рита Мэй тоже от него никогда не узнает, легче проглотить язык, чем предоставить отчет; разницу в пятнадцать лет так просто не переписать). Его Рита Мэй – просто другая. Родная. Любимая. Льнущая к ладоням лоза в поисках скупой ласки и искренности. И именно поэтому он все еще способен чувствовать свою вину – перед ней – которую старается компенсировать каждодневными маленькими узнаваниями.

Он узнает ее вкусы: она любит сладкое, поэтому в холодильнике на его кухне теперь постоянно находится что-то из кондитерской через дорогу – выпечку приносит курьер. Она любит цветы, поэтому в гостиной появились через день сменяющиеся букеты – он поручил это домработнице. Она любит книги, и он оставляет на журнальном столе тома с пометками по полях – всем тем, что он прочитал сам когда-то давно, он щедро делится с ней – узнай и ты меня тоже.

Он ни о чем не спрашивает, ни о чем не просит, предоставляет ей полную, абсолютную и безоговорочную свободу, а она выбирает ждать его на открытой террасе кафе, как сейчас. И когда он кладет ладонь на ее покрытое белым шелком плечо, он узнает ее еще больше: Рита Мэй его ощущает, а это уже больше, чем просто любовь. Но как это называется, он не знает, да и вряд ли хочет узнать, поскольку это не имеет значения.
Значение имеет лишь то, что когда Киллиан целует Риту Мэй в выбеленную краской макушку – опрятная и аккуратная, она мягко светится изнутри, или же это солнечный свет расцеловывает ее с ним наперегонки – и кто успевает раньше? Обходит столик по кругу, выдвигает пластмассовый стул, садится, снимая очки и аккуратно выкладывая их в футляр, чтобы случайно не запылились, трет переносицу. Еще один нескончаемый день…
Киллиан улыбается Рите Мэй немного устало: еще один нескончаемый день встречает его маленькой передышкой от всех бесконечных забот, такой маленькой и такой незначительной для целого мира радостью, что перехватывает дыхание. Она так прекрасна в своем белом всецветии. И задорные искры начинают отплясывать по зрачкам, когда он, подперев подбородок рукой, глядит на ее, каждый раз по-новому не узнавая.
Рита Мэй – калейдоскоп образов и эмоций, не угадаешь, кто встретится за следующем поворотом, кроткая монахиня или бушующий ураган, но когда все карточки собраны воедино и разложаны в алфавитной последовательности по меню, им на двоих не останется ничего кроме высказанного вслух:
– Да, я пришел. И, если когда-нибудь не приду, или же опоздаю, это будет означать только то, что я умер.

Теперь его слова звучат не как обещание, сухая констатация факта, и в понимании этого (а что, так правда бывает?) его улыбка все более становится похожей на человеческую, не вымученную, не растраченную в пустоте – на не то и не тех. И от «умер» не становится страшно, может быть от того, что там где находится Рита Мэй, смерти нет.

– Ты уже что-нибудь заказала? Нет еще? Хорошо, – и Киллиан подзывает к себе официанта, не отрывая глаз от ее лица. Он хочет запомнить, как она выглядит – времени катастрофически мало, дела-дела, самолет… Блистательный Лос-Анжелес за горизонтом. Все это случилось слишком внезапно и крайне не вовремя. В его случае – как обычно.

– Мне американо без сахара и молока и что-то еще, что можно быстро приготовить и съесть. А этой леди…  Какие предпочтения на обед, Рита Мэй?
Киллиан бы предпочел не поехать. Но в этом он тоже ей никогда не признается, она ощущает его, и значит признания не важны. И пусть печаль всегда можно разделить на двоих и без слов, услышать сейчас ее голос для него намного важнее, чем услышать молчание.

– Прости, у меня есть буквально сорок минут, потом мне надо ехать в аэропорт, и несколько дней мы не увидимся. Черт.
Киллиан смеется. Вот уж действительно «черт».
А официант уже несет ему кофе.

Отредактировано Cillian McBride (16.09.2019 13:39:22)

+1

5

Сначала ощущение. Он появляется ощущением, пропускает под кожу тепло. Он раздается в воздухе интимными переливами рояля в вечерних сумерках, весенним цветением, грозой и бергамотом. Он становится предвосхищением.
И лишь потом Киллиан становится прикосновением. Бережным. Осторожным. Лишь побуждающим выйти из забытья.
Раньше Рита Мэй полагала, наивно, глупо, что нет более грубого и жестокого человека, чем Киллиан МакБрайд, но как же она ошибалась - он до неприличия нежен, до хрипоты ласков, и она, послушная девочка, хорошая девочка, желала его неприличия, его хрипоты.
И лишь после, возведя всё в Рите до нетерпения, он становится всем.

Рита очень надеялась, что Киллиан не видит всего того восторга, с которым она смотрит на него.
Как избавиться от прозаичности, когда все слова сказаны?
В далеком прошлом, в остывающем январе две тысячи шестнадцатого, он был исцарапанной, истлевшей фотографией себя настоящего. И Рита Мэй понимала, что узнаёт его только сейчас, когда, сблизившись до субатомных, она может нанести ему непоправимый вред. Но, приблизившись, она не понимала, как только могла подумать о таком.
В далеком прошлом, в припорошенном снегом январе две тысячи шестнадцатого, Киллиан, её трогательный, уставший Киллиан, казался тьмой, нарастающей неотвратимо. И тогда, забираясь с головой в несуществующее, она и не заметила, сколько в нём внутренней силы, как каждое движение превращается в эксклюзивный манифест - во славу стиля, изящества и вкуса. Ты можешь смеяться, так, чтобы искры ослепили тебя, ты можешь называть глупой - только позволь разбирать тебя на части, узнавать, вонзаться зубами, не будет больно, я обещаю.

Рита очень надеялась, что Киллиан не видит всего того обожания, с которым она смотрит на него. Потребуется лишь пара секунд, чтобы оно исчезло.
Секунда первая: он обходит их столик и садится напротив, удобно располагаясь на стуле и расстегивая пуговицы на пиджаке.
Секунда вторая: он снимает солнечные очки, одной рукой - до скрежета на зубах дерзко - и кладет их в футляр - до зевоты правильно.
И шутки о смерти, конечно же. Если вместе, то на разрыв, рука об руку, цепляться друг за друга, рьяно, до боли, до крови. Если же порознь - то обязательно до смерти. Несмотря на то, что клялся он о том, что только смерть разлучит их, совсем другой.
Он воспринимает смерть, как шутку, вот только:
- Не шути так больше, ладно? Это не так уж и смешно.

И в тот момент, когда глаза в глаза, когда её рука невольно тянется к нему, Рита Мэй понимает - попытка в игру со временем хорошая, но провальная. Она пугается своих порывов, прячет взгляд на поверхности стола, ладони сжимают подол платья на коленях - послушная девочка, хорошая девочка. Но, вновь поднимая глаза, она встречается с очаровывающей голубизной, искрящейся на солнце. И не может ничего с собой поделать - улыбка вспархивает из глубины.

- Нет, не заказывала. - Фраза, брошенная вникуда. Фраза, сливающаяся с его словами, теряющая свой смысл под пристальным взглядом Киллиана.
Взгляд, под которым она сама растворяется, становится предвосхищением творящегося между ними вязкого спокойствия, полыхающего сплохами тихого безумия.
- Я не голодна, Киллиан. - Рита смотрит на официанта с вежливой улыбкой. - Негазированной воды будет достаточно.

Прочитав в чужих глазах отчужденное неудовольствие, Рита Мэй усмехается - они накладывают отпечаток друг на друга. Они становятся отражением, и в этом нет ничего предосудительного.
Её сказка про то, как приличная девочка, хорошая девочка обожглась о того, кого считала тьмой, олицетворением семи смертных грехов, но сгорела сама и стала плохой, очень плохой. Где-то в глубине души, для кого-то третьего, для посторонних. Но для Киллиана она навсегда останется Ритой, настоящей, распадающейся в преломлении прямого света на спектр, состоящий исключительно из нежности.
Ненужные, третьи люди уходят, и они вновь остаются вдвоём. Неотвратимое падение в искрящуюся глубину его глаз. И Рита Мэй тянется в Киллиану вновь, но сейчас её порывов хватает лишь на то, чтобы протянуть свои руки к запонке на рукаве его рубашки. Она полностью концентрируется на этой детали, медленно поглаживая большим пальцем гладкий камень в обрамлении приглушенного золота.

Но Рита никак не была готова встречать новость о скором - чересчур! - отъезде Киллиана. Она поднимает на него взгляд, осторожный, скорее вопросительный. Это точно ты сказал, что уезжаешь, мне не послышалось? Но его смеха, до скрежета ироничного, хватает, чтобы поверить - и правда уезжает. Оставляет одну, на не-сколь-ко-дней.
Вот уж действительно - "чёрт".

Рита Мэй убирает свои руки от теперь уже многострадальной запонки - она её ненавидела - и скрещивает на груди, откинувшись на спинку стула. Как раз к тому времени, чтобы официант вырос будто из-под земли рядом с их столиком и выгрузил со своего подноса заказ - она и его теперь ненавидела, своей детской ненавистью, когда виноват весь мир, но только не ребёнок.
На языке целый муравейник вопросов: надолго ли? как далеко? когда вернешься? можно ли будет тебе звонить? можно ли будет поехать с тобой? можно ли будет поехать с тобой хотя бы в чемодане? можно ли просто отменить поездку, отменить дела и остаться со мной - хотя бы на пять минут подольше?
Рита смотрит на часы. Время сходит с ума, издевается, торопится, сжирает время с фанатизмом пираньи.
Смотри, не подавись.
Она вздыхает. Не тяжело, не задыхаясь - скорее уж обреченно. Киллиан просто не оставляет ей выбора. Рита Мэй фак-ти-чес-ки остаётся босиком.

Вот уж действительно "чёрт".

- Ты же знаешь, что я буду очень по тебе скучать.
Слишком рано, Рита не надышалась Киллианом настолько, чтобы быть способной отпустить его от себя хотя бы на несколько дней. Нет, она не понимала, какого это - не иметь возможности позвонить в тринадцать тридцать (вдруг не ответит), не ехать к нему в любое время суток (это будет затруднительно), не иметь возможности уснуть рядом (нельзя оставаться предощущением).
На несколько дней впустить в свою жизнь серый цвет, разговаривать с ним и мёрзнуть в грядущий июльский зной. Нельзя оставаться самым лучшим, самым тёплым воспоминанием, когда их любви исполняется от роду четырнадцать дней.
- Но если ты уезжаешь, то, я надеюсь, это не будет звучать слишком эгоистично, если я захочу знать, куда ты направляешься? - Куда тебя от меня забирают? - И больше ничего, нет, больше ничего я знать не хочу. Я тебе верю, я знаю, просто так ты меня бы не оставил, есть причина. Я не буду задавать лишних вопросов. Хотя, конечно, я сейчас больше говорю, много говорю, но это просто потому ч... - Рита останавливается, вдыхает поглубже. - Я просто хочу знать, куда ты направляешься. Чтобы знать, чьё солнце будет садиться раньше - ведь от этого зависит, кто кому подарит рассветы, а кто - закаты.

Она улыбается неловко. Будто говорит совершеннейшую глупость - разницу в пятнадцать лет не перечеркнуть, и, кажется, она говорит избитыми фразами, то, что Киллиан наверняка слышал тысячу раз и даже раньше. Но для Риты это - почти впервые (прошлое вычеркнуто красным, сожжено шестнадцатого июня и отправлено до (недо)востребования).

Рита Мэй не меняет положения, только смотрит на Киллиана - слишком мало времени они были вместе, слишком мало времени осталось, и нужно выжечь в памяти его улыбку, трогательную в своей беззащитности перед обстоятельствами.
Это наше маленькое, первое препятствие. Оно - часть "мы".
Босые ступни Риты ложатся на колени Киллиана. Под глубиной стола их близость кажется на грани, хотя на поверхности ничего не меняется - просто двое, сидящие за одним столом, и нет ничего особенного в том, что они не могут насмотреться друг на друга. Она скользит кнаружи, чтобы, спрятав свои ступни под его бедром, закончить смысл молчания на ноте недосказанности.

Отредактировано Rita May Sorel (17.09.2019 21:48:48)

+1

6

Когда она смотрит на него так – с немым восхищением, что оседает бирюзой на длинных ресницах; когда она касается его руки так – с непререкаемой жаждой близости и бескорыстного обладания (костяшки едва задевают полоску кожи у обшлага – приличие соблюдено); когда она дышит вместе с ним одним горячим июньским зноем, ему, видит бог, хочется с ней остаться.

Но плавящийся асфальт уже застывает патиной на губах, и они, едва тронутые бесцветной помадой, складываются в трагическую гримасу – ещё не разочарование, но уже досада, по-женски горькая. Он чувствует это, отпивая из чашки свежезаваренный кофе, замечает в нервном дрожании рук, когда она перекрещивает их под грудью в таком естественном жесте самозащиты (пальцы барабанят по локтям: не уходи). Рита Мэй, все еще хорошая девочка, хмурится, и к её ногам осыпается белизна, тускнея за раз, словно возвращая к реальности из тщательно продуманного и взлелеянного полусна – слишком быстро, слишком резко, они еще недоснились друг другу.

И в этой резкости и быстроте всякое вмешательство из вне отдается грубостью у висков: когда официант с дежурной улыбкой выкладывает на стол тарелки с салатом и сэндвичем, она его практически ненавидит. Когда он берется за столовый прибор, нанизывает на вилку кусочек поджаренного на углях хлеба, обмакивая в соус песто, она практически ненавидит его. За это чертовое спокойствие, за эту его отрешенность, за то, с какой легкостью он раз за разом переворачивает ее жизнь, играя со случайными вероятностями, за то, что Рита Мэй никогда не станет ему важнее работы, хоть и займет почетное первое место среди равных и прочих – тот еще утешительный приз. Но Киллиан сидит перед ней с открытым забралом и только лишь понимающе улыбается – ненавидь.

– Я буду скучать по тебе в городе ангелов. И обещаю, что никогда больше не буду так говорить.

Киллиан сдержит слово – это их тайна людей на грани  –  ну а пока напряжение между ними искрит статическим электричеством (глаза в глаза и сотни не озвученных фраз: только попроси, только не разомкни своих губ в молитвенной просьбе остаться), и нестройная идиллия его дорогостоящей строгости и ее внебрендовой неуверенности на разрыв медленно облачается в форму до нельзя интимного прикосновения (поверила уже, но еще проверяет на (не)возможное неприличие – плохая, плохая девочка, Рита Мэй). И только тогда он опускает глаза, пряча свой огненный взгляд за ресницами. Остывающий кофе все также горчит, но эта горечь становится необходимой, потому что иначе…

от предвосхищения поцелуя кружится голова. белесые волосы рассыпаются по обнаженным плечам, и посетители кафе с удивлением вскакивают, вскрикивают, чуть ли не крестятся, когда он буквально выдергивает Риту со стула. осколки разбитой посуды со звоном падают вниз, на дощатый пол, и стол протестующе накреняется и скрежещет, оказавшись совершенно неподготовленным ко встрече с тяжестью тел. но Киллиану уже все равно – поцелуй опьяняет, пробуждая в нем воспоминания об огне, который теперь беспрестанно тлеет в его грудине под ребрами. стоит лишь поднести сухую лучину, это её мимолетное: будь со мной, это её бесхитростное: дотронься, мне это чудовищно необходимо, чтобы сорваться в пожар. давешний официант протестующе машет руками и, кажется, уже вызывает полицию, и кажется кто-то начинает сыпать проклятиями – распутники, не пугайте ребенка, тут много детей! – но он в ответ только неодобрительно морщится: как же ему нескончаемо все они надоели, и сразу же забывает об этом, потому что Рита смеется. и вот уже пуговицы рассыпаются попранным бисером на столешнице – не разберешь где и чьи – ее тяжелое дыхание обращается стоном, когда она откидывает голову в огненную пустоту за спиной, доверившись, предоставляя шею и грудь его поцелуям, и задранная до неприличия юбка путается в его руках, когда он притягивает ее к себе еще ближе – до абсолютного и нескончаемого небытия двух (не)одиноких людей.

И Киллиан вновь поднимает глаза – это их тайна людей на грани. Ладонь осторожно смыкается на лодыжке, вычерчивая пальцами беззаботный узор. Никто их не замечает. И нет ни любопытных, ни вездесущих, ни порицающих человеческих глаз – стол надежно скрывает мгновения ласки, которую он ей дарит сейчас без оглядки на всех остальных – чужаков. И только легкая испарина на его лбу, и только темный затуманенный взгляд, способны поведать о большем.

– Не шути так со мной, Рита Мэй. Это немного несправедливо.

Их общие шутки – та еще червоточина и та еще беспредельщина. Их общие шутки – это то, что Киллиан в ней обожает, с тех самых пор, когда она стала плохой.

И в этом своем обожании к ней – к её опасной и притягательной стороне, которую Рита перед ним без стеснения обнажает,  он отворачивается. Босая ступня, лежащая у него на бедре, жжется сквозь ткань, и смотреть на Риту Мэй кажется самую малость невыносимым. Ему нестерпимо хочется закурить, но кофе горчит, и недоеденный сэндвич вопиет об отсутствии нравственности и манер. Впрочем, какая ему теперь разница?

Поэтому он безо всякой нравственности и без манер продолжает гладить ее ступню, так медленно и совершенно неосторожно, холодные пальцы очерчивают цветной педикюр и связки проступающих мышц, когда он поднимается выше по ее стройной ноге. Киллиан улыбается, но не Рите, бушующей зелени на фальшивой ограде, расплавленному солнцем  асфальту и тысяче лиц случайных людей, улыбающихся в ответ, которых он, впрочем, совершенно не замечает – пусть немного помучается, она заслужила.

и будет тебе, Рита Мэй, наградой его любовь –
но не сразу
через два нескончаемых дня
когда он придет, усталый, чтобы найти в твоих объятьях покой.

– Принесите нам, пожалуйста, счет! –  минутная стрелка замирает ровно без двадцати, и он равнодушно отсчитывает купюры, не дожидаясь. И, когда застегивает пуговицу на пиджаке, а после надевает очки, чтобы не показывать ей своих, по-деловому собранных и холодных глаз – совершенно других, практически не знакомых для Риты Мэй, вдруг вспоминает то, что хотел ей сегодня сказать.

– Купи себе самое красивое платье. Я приглашаю тебя на свидание.

Отредактировано Cillian McBride (18.09.2019 17:48:21)

+1

7

Когда он смотрит на неё вот так - с темнеющей пеленой, накаляющей воздух до кислящей вязкости; когда он прячет свой взгляд вот так - с ощутимой силой пытаясь сдержаться, Рита Мэй понимает - последует пламя. Мир пылает в его разуме, и она пылает вместе с ним. Где-то там они, ненадышавшиеся, изголодавшиеся друг по другу даже в моменты близости, пускают под расстрел последние приличия. Холодное прикосновение к щиколотке бьет током - притяни к себе, никто не осудит. Она повинуется рукам Киллиана, ловит его ласку кожей, в летний зной его холодные пальцы до неприличия (не)отрезвляющие. Растерянность сходит на нет, за три цента разменянная на ощущения, воспоминания: они - пламя, цепляющееся за спинку кровати, они - близость расцелованной кожи, терпкой горечью бликующей в свете недремлющего Нью-Йорка, они - эйфория, настигающая в тот момент, когда звуконепроницаемые стены являются единственным спасением от бесконечных жалоб соседей, они - любовь, без прелюдий, излишеств и прикрас. Они - это "мы", остающееся на смятой постели, отливающее кошачьи спокойствием Киллиана, сверкающими жизнью глазами Риты.

- Да какие же это шутки, любовь моя. - В такие моменты Рита Мэй говорит с ним исключительно на французском. Она полна жадного эгоизма, она не хотела делить ни с кем другим свои слова любви к Киллиану. Не вам. Не для вас. Подите вон. В этом мире не должно остаться никого, кроме них двоих, иначе рано или поздно их "мы" спалит всё подчистую. - Твой внезапный отъезд - вот что действительно несправедливо. Я всего лишь беру своё, за те дни, когда ты будешь отсутствовать.

На дне его глаз плавают спокойные звёзды.
Рита поудобнее откидывается на спинку стула и, уперев локоть на подлокотник, перебирает свои волосы. Она смотрит на него с нескрываемой жадностью - запомнить, отпечатать, забрать в себя, не отпускать просто так. Измучается Рита Мэй после - но об этом она предпочитала не помнить. А пока наслаждение прокатывается морским бризом пальцев Киллиана, по коже, красиво, бесстыдно - кто из нас двоих более непристоен?
Принадлежащее только ей умиротворение. Принадлежащий только ей покой, вьющийся змеёй по коже, откликаясь на руки Киллиана. Если самый опасный яд на вкус подобен ему - то Рита Мэй безнадёжно отравлена, и довольна.

Время против них. Мгновение падает в руки, останавливаясь в пределах их столика, но время, злорадная насмешка человечества, берёт ускорение на посекундный отсчёт минут.
Прощание бьет горечью недопитого кофе, одиночеством оставленного на тарелке сэндвича, едва тронутым салатом - и чувствовать бы вину, что Киллиан не перекусил в достаточной мере, но, видит бог, Рита Мэй не оставила его изголодавшимся. Не досыта, но до опьянения. Когда в голову бьет не алкоголь, а человек, чувства по оголенным нервам бьют отчётливей, сильней. Собственное тело отзывается остротой, воскрешая в памяти вновь и вновь, пока он рядом, как будет далеко - его прикосновения - кубики льда на оголенной коже.
Трепет, спрятанный за публичную игру в невинность.
"Мы" - на грани, на границе пламени и воздуха.

Рита Мэй прячет ноги в босоножки и встаёт вместе с Киллианом. Отведенный им срок окончен, нужно двигаться в объятия реальности, но...

- Для тебя - только самое красивое. Тебе понравится. - Рита ловит его руки, разница температур между ними бьет контрастом, и хочется его преодолеть, ещё бы пару минут, но Киллиан прячет свои глаза за стеклами солнцезащитных очков - отсекает, и она улыбается. Пусть будет так, но ещё немного, ещё чуть-чуть.
Оставайся искушением перед грядущей разлукой. Предвосхищение скорой встречи оставим на потом.
Рита Мэй обвивает шею Киллиана руками и мягко, целомудренно целует - всё в рамках приличия, не уводите детей, они в спальне, в замочной скважине, увидят намного более ужасающее не-по-треб-ство.
- Думай обо мне так, чтобы я чувствовала тебя рядом с собой. Иначе - больше никогда не отпущу.

Она уходит первой. Ветер дёргает за подол платья, уговаривает вернуться, но Рита Мэй непреклонна - отсекать, пока не больно, пока опьянение человеком, не алкоголем, не перешло ту грань, когда станешь умолять - останься ещё ненадолго, ещё хотя бы на пять минут, опоздай на свой самолёт, а ещё лучше, не уходи, никогда.

☻☻☻
Кошмары бьют под рёбра в ту же ночь. Когда Киллиан превратился в россыпь пикселей на экране смартфона, двумя голубыми галочками - бледная копия, подмена, неравноценно. Эту ночь они должны были провести вдвоём, его тепло должно было принадлежать Рите, а не простыням в отеле Лос-Анджелеса.
Рита чувствовала, что без Киллиана рассыпается в изморозь ноября, его душную слякоть, промозглый смех под растянутым свитером. Так легко представить, что его не существует, что их "мы" - лишь хрупкий сон, разбившийся о побережье. Рита Мэй срывается - с места. В ночи она едет к нему, чтобы хотя бы запахами, воспоминаниями уговорить своё сознание - Киллиан МакБрайд, её искусанная до крови на пальцах любовь, просто покинул её ненадолго. Оставшийся запах на подушке - её новый кислород, и она засыпает, кое-как.
Следующий день ощутимо бледнеет, и Рита Мэй не находит в себе сил, чтобы притронуться к сладкой выпечке или смотреть на букеты цветов. Без него - это всё ничего не значит. Без него - это всё будто вспарывать сквозную рану в груди. Без него - всё это отправляется в мусорный бак, прямо из окна. 
Магазины, брендовые, мать их, бутики, кажутся невыносимо серым ширпотребом. Рита становится невыносимо капризной - она обещала самое красивое, самое лучшее, для него. Но как это объяснить другим людям?
Она - рыба, хватающаяся за слова, будто за воздух, но вымолвить не может. Вся магия мира обрушивается на Риту, и она теряется в своей беспомощности.
Она замыкается на воспоминаниях.
И лишь однажды, потеряв надежду найти хоть что-то, она замечает - потому что видит в воспоминаниях терпкую улыбку Киллиана, его пылающий взгляд в горечи отражавшейся в них зелени, а по ногам бьёт прохлада - нужное платье.

Ты вспоминаешь обо мне, хоть иногда?

"Какой твой любимый цвет?" - остаётся двукратной галочкой, до отвращения серой.

Очередные сумерки, очередная ночь в обнимку с подушкой Киллиана - Рита кусает губы, кусает свои пальцы - нечем дышать. Кошмары склоняются над ней, растворившейся в ночной синеве и закрывают глаза.

Он обещает тебе присниться. Он сдержит своё обещание.

+1

8

Когда Киллиан возвращается, в Нью-Йорке уже глубокая ночь, самая темная её, предрассветная, мгла. Желтое такси подвозит его прямо к многоэтажному дому — всю дорогу он спит, голова мотается на поворотах из стороны в сторону, хотя водитель не особо спешит. Да и куда бы ему спешить — все дороги открыты, свободны и спящи, и только уличные фонари, перемигивающиеся на своём странном наречии со светофорами на перекрёстках, сохраняют подобие урбанистического, до нельзя очеловеченного ландшафта.

Ему снятся тревожные сны: огонь пожирает сухие колокольчики вереска и уже неумолимо и ласково начинает облизывать его ноги, не собираясь расставаться со своей законной добычей. Ещё не больно — по крайней мере, ещё не ему.
Табун, загнанных в огненное кольцо лошадей, беснуется и хрипит. Их крики разносятся по долине, и в этом отчаянии ни для кого нет спасения. Потому что белоснежный ворс уже осыпается на почерневшую землю серыми хлопьями. Потому что одежда обращается копотью и золой.  И тьма, такая спокойная и уравновешенная, протягивает к нему свои руки, сплетенные из жгучей крапивы: какое тебе дело до моих дел, глупый ты человечишка?

— Мы приехали, сэр.

Незнакомый мальчишеский голос возвращает Киллиана из забытья. Он с усилием смаргивает —сны отступают не сразу. Объятые пламенем вересковые пустоши просачиваются наружу сквозь блочный конструктивизм, как будто на одну фотографию неловко наложили другую, на максимум снизив резкость. Но вот проходит минута, вторая, и видения растворяются. А копоть на губах оказывается всего лишь давешним никотином — сколько Киллиан выкурил, не пересчитать.

Он расплачивается с таксистом. Коричневый чемодан, вынутый из багажника, встаёт колёсами на мокрый асфальт. Толи прошёл мелкий дождик, толи очистительная машина — пока не понятно. Он берётся за его железную ручку, тонкий механизм щёлкает, вставляя нужные винтики в нужные пазухи, чтобы было удобно катить, и Киллиан, прикурив по-привычке, поднимает глаза.
Темные окна. Беззвездное небо. Влажный, удушающий кислород, которого  ему всегда здесь так не хватает. И впереди лишь только пара жалких часов на то, чтобы отдохнуть. А он так чертовски устал за эти два дня.

Киллиан качает головой. Все как обычно. И, сщелкнув недокуренную сигарету под ноги — он не может быть джентльменом, только не в этот раз — зябко поводит плечом. Нет, это все-таки прошёл дождь. И пока сырость пробирается к нему под одежду, уютно сворачиваясь под тонким льняным пиджаком аккурат на груди, он успевает дойти до подъезда по мерное шуршание колёс.

Сонный консьерж приветствует Киллиана кивком головы, едва он распахивает перед собой тяжелую парадную дверь, но он не настроен к светским беседам или приветствиям и просто проходит мимо — не замечая.
Лифт спускается на первый этаж слишком медленно. Слишком медленно поднимается. Поэтому, когда он открывает дверь своей стильной квартиры нестильным ключом, проходит, кажется, целая вечность.

— Ну вот я и дома — ироничная усмешка — калька— проступает у него на бледном лице, когда Киллиан оставляет чемодан в широкой прихожей. Разминает шею. Не включает свет. Да и зачем? В мягкой темноте, чуть подкрашенной красным неоном, очертания предметов выглядят более настоящими. Лишь мрак и кровь.

И он заходит в гостиную. Расстёгивает пиджак. Не глядя кидает его на пол — потом, когда-нибудь уберёт, или же это сделает Барбара, которая придёт в положенное время выметать сор и менять букеты — день через день, ровно в двенадцать часов. Тогда Киллиана обычно не бывает дома. Ну а пока он на ощупь извлекает из бара початую бутылку Бурбона и чистый стакан и заполняет его не несколько пальцев — согреться. Пить не то чтобы хочется, но он пьёт, чтобы пить, и чтобы немного почувствовать, что живой — алкоголь не опьяняет в достаточной мере, лишь разгоняет по венам застоявшееся истрепанное сознание, оседая терпкой горечью на губах. А неона, сочащегося с потолка, хватает ровно на то, чтобы случайно не напороться на кресло, его любимое, в которое он сейчас с удовлетворённым вздохом опускает своё усталое тело.

И Бурбон всё ещё не пьянит.

И Киллиан наливает ещё, не замечая как в бутылке не остаётся даже самой маленькой капли. Не замечая, как кирпичные стены, подкрашенные алым и золотым, начинают крениться перед глазами под странным углом. И стрелки часов отбивают пять тридцать утра, танцуя медленный вальс с удлиняющимися тенями.

И только шум, доносящийся из его спальни, принуждает его немного очнуться. Стакан выскальзывает из руки — Киллиан чертыхается в голос — и разбивается на осколки:
— Кто здесь?

Ответа, разумеется, не последует.
Но шум повторяется вновь, усиленный многократно, и, кажется, ближе.
И Киллиан, немного пошатываясь, встаёт. Усталость и алкоголь — это странное комбо, слетают с него подобно жухлой листве, пока он преодолевает расстояние ровно в три метра четырнадцать, чтобы рывком распахнуть плотно закрытые двери.

Только воров ему не хватало, бог их всех сохрани.

Но свет, а не вор, бьёт в лицо. И Киллиан отворачивается, закрывая глаза ладонью, пока вновь не обретает возможность видеть в отсутствии темноты. И ничего — абсолютно —не происходит: только разбросанные подушки, вывернутые пухом, только разбитые рамки для фотографий, на которых они улыбаются с Чарли — счастливая семья на показ, только растерзанные бутоны завядших цветов и только она, сидящая с растрёпанными волосами по  середине кровати — живым воплощением скорби.

— Какого хрена? Рита Мэй, что ты здесь делаешь?

И можно бы рассмеяться, и можно бы привычно натянуть по-человечески добрую удивленную маску, но Киллиан слишком устал, но Киллиан слишком пьян — всеми этими вашими  перелетами и горчащим на губах алкоголем, и он сегодня просто не может быть джентльменом. Или не хочет.

Поэтому он мрачно смотрит на скорбящую Риту Мэй, не делая попыток приблизится и, может быть, пожалеть в объятиях — Рита Мэй хочет жалости, и это понятно — разлука им обоим делать не легко. Но только вот не сегодня. Сегодня — ночь демонов, которых он не желает делить ни с кем. Даже с ней.

Сегодня — ночь демонов, и он — главный их предводитель— мечтает об одиночестве.

— Я буду досыпать  в соседней комнате. Приберись тут, пожалуйста. Барбара, конечно, моя домработница, но показывать ей такое, я не хочу. Мы с ней не настолько близки, если ты понимаешь о чем я.

Все дело, конечно же, в репутации.

Киллиан всклокочивает волосы на голове пятерней — все это, конечно, отвратительная ситуация, и без репутации и с ней вместе. И, чтобы хоть как-то сгладить своё поведение, хоть на чуть, он засовывает руку в карман мятых брюк, чтобы достать ключи. Этот подарок должен был быть вручён Рите Мэй явно не в таких обстоятельствах, но ничего уже не поделаешь.

— Я подумал, что razvani beast alpha идеально подойдёт под твоё красиво платье.

Отредактировано Cillian McBride (19.09.2019 21:50:26)

+1

9

"Рита Мэй, ответишь мне на вопрос?"
Она смотрит на него снизу. Ей от силы пять лет, их маленький дом в Серфонтене грустит вместе с дождливым летом. Она сидит на ковре, у ног отца, рисует на ненужных копиях договоров исключительно цветы - если разрисовать, то обязательно явится фея, красивая, искрящаяся такая, с маленькими прелестными крылышками.
Рита поднимает вопросительный взгляд на отца и кладет в ротик карандаш - на языке только в детстве знакомый вкус сухого дерева и грифеля.
"Ты любишь виноград?"
Она не знает, что ответить - из-за виноградной косточки ей пришлось лечить зубы. Было больно и ужасно страшно. Но как объясняла потом мама, ягода в этом не виновата - никто не виноват, просто так получилось.
"Люблю", - отвечает она и улыбается. А после она вздыхает, с той самой детской тяжестью и обреченностью, которая поднимает взрослых на смех, и возвращается к своему рисунку. Фея, милая фея, ну где же ты заблудилась?
"Вот и я, милая, люблю. Я устал от работы, сил моих нет, перекусим?"

Она просыпается медленно, будто выплывает из глубины холодных вод, подёрнутых тонкой коркой льда. Глаза принимают лиловые сумерки с приятным спокойствием. Рита смотрит на прикроватную тумбу - на Чарли осталась трещина её, Риты Мэй, одиночества. Оторванные головы гортензий бледным хризолитом покоились, как выяснилось, повсюду. На пальцах - сизого цвета пух. Рита заснула на нерасправленной кровати.

Это всё сделала она.
Признай вину - расцарапанными костяшками по стене, до крови. Бьёт наотмашь - почти не больно, кошмары намного больнее.

Это всё сделала она, в забытьи, недоразбитая, перепутала сон и реальность.
Сон, в котором оставленные воспоминанием гортензии смеялись. Когда Чарли с фотографии - смеялась. Когда подушки, смеясь, будто обезумевшие клоуны, пытались сожрать её ладони.
Там, в сонном королевстве кривых зеркал, она окончательно потерялась в могиле, стены которой состояли из смеха. Её хоронили в гомерический хохот и не слышали крика о том, что она, Рита, живая. А когда последний ком смеха упал ей на глаза - она услышала его.
"Ты любишь виноград?"
"Ты любишь того, с кем никогда не сможешь сосуществовать?"
"А любишь ли ты виноградные косточки, Рита Мэй?"
"А любишь ли ты того, с кем никогда не сможешь сосуществовать? Действительно ли?"

Когда последний ком смеха забивался в лёгкие, настолько, что она дышала сухим песком, она услышала её.
"Разве ты забыла обо мне? О моём праве на собственность?"
И вместе они сливались в крещендо из смеха, над Ритой Мэй. Оно множилось, растворялось, становилось последним гвоздём в гроб похороненного заживо чувства значимости себя в этом мире.

Гортензии смотрели на неё со смиренной серостью хризолита. После голоса отца, из воспоминания со вкусом грифеля для цветного карандаша, становилось спокойнее.

Рита Мэй не помнила, как вновь провалилась в сон.

Это всё сделала она. Преисполненная страхом уничтожить всё то, что так или иначе хотело навредить ей. Разве же это преступление?

Рита Мэй медленно, замерзшими движениями по тонкому льду, поднимается с кровати и включает в комнате свет. Гортензии множатся на розовый - не смеются, подушки, вывернутые наизнанку - не смеются, одна лишь Чарли исходится в рядовой улыбке, что должна присутствовать на лице у теперь уже замужней женщины. Она не обращает внимания на другую часть фотографии, где незнакомец прячется под маской Киллиана - он может рассмеяться так, что Риту можно будет хоронить прямо на месте, без эпитафии и молитв священника. Рита Мэй садится на кровать и смотрит на беспорядок, который она натворила.
Она думала о том, что нужно было возвращаться во Францию. Не на два дня, а еще тогда, в ноябре, что со скрежетом дверей лифта прошелся по её телу. Тогда бы не было - ничего, и может даже оно и к лучшему.
Они бы, порознь, никогда не остались бы одни. Было бы что-то другое, лучше, совершеннее...
Рита, недоразбитая, смеётся внутри себя, эхом своим мыслям.
"Ка-а-ак прозаично".

Дверь в комнату распахивается настолько резко, что Рита Мэй пугается.
Она смотрит на Киллиана, не моргая, и кто знает, за что он принимает испуг в её глазах. Немая сцена, подобная гоголевской.
Но в Рите Мэй всё успокаивается.
Киллиан хуже, чем общий наркоз, чем тяжелый наркотик, чем опьянение. Он, уставший, похож на демоническое безумие, но как ей нравится наблюдать за ним, пусть сейчас издалека. Но вслед за собой он приносит запах алкоголя - кукурузный шлейф обезумевшего от усталости короля.
"Люди пьют вино для того, чтобы опьянеть. Не напиться, и не стать пьяным, для этого они придумали другой алкоголь." - Он говорил это. Семнадцать дней назад. Рита Мэй едва улыбается - "Ка-а-ак прозаично, напился".
Его слова не бьют под дых, под дыхание  - хотя могли бы, настолько, что захотелось бы кричать, громко, в его ухо (правое или левое - какое подставишь?) - но Рита Мэй лишь сидит и слабо, едва заметно улыбается.
Зато Киллиан вернулся. Пусть пьяный, пусть уставший, пусть демоны, кружащие над ними хищным вороньем, смогли приблизиться к нему настолько, что напомнили упрямо о том, кто он - он и не забывал, конечно же, не забывал, просто, со временем, он стал более человечным.

Она молча выслушивает сквозящий холодом упрёк промеж рядовых фраз - заслужила. Глупая девочка, пакостливая девочка - заслужила. И Рита готова исполнить всё, что он говорит - так совпало. Рита Мэй не собиралась оставлять следы собственного отчаяния у Киллиана на виду - они оба знали, что любят друг друга, но неполностью. Они ещё прячут в за плотной бархатистой портьерой изъяны, пусть и знают, что никто не идеален.

Три месяца. Три месяца в абсолютном холоде. Три месяца в абсолютном холоде деформируют всех, даже хорошую девочку Риту Мэй. Она принимает Киллиана с совершенным спокойствием - в его арсенале есть демоны пострашнее.

Он закрывает за собой двери.
Рита Мэй смотрит на оставленные ключи - задумчиво. Это до неприличия дорого. Это до неприличия - ни к чему.
Она обрушивается спиной на царство пуха - и приглушенно смеётся. До слёз.

Через полчаса, когда мир замирает на стрелке часов, шесть утра, просыпайтесь, ранние пташки, гортензии кровят хризолитом на покрывале среди искареженных рам и крупных осколков стекла. Пух похож на рассыпавшееся облако.
И земля всему этому беспорядку пухом.

Рита Мэй аккуратно сворачивает собранные остатки тревожной ночи в покрывало. Она заберет его с собой. Оставит только улыбающуюся обаятельной улыбкой невесты фотографию Чарли и ключи от до неприличия дорогого автомобиля. Рита находит в одной из прикроватных тумбочек аспирин и прихватывает его с собой.
Она открывает дверь как можно тише и на цыпочках, прижимая к груди завернутые в простынь кошмары одной рукой.
Киллиан действительно досыпал в соседней комнате, успокоенный сном, о котором он ничего не вспомнит. Рита улыбается ему, но не подходит близко - боится растревожить. Его кожа в свете слабого, сонного рассвета похожа на розовое золото. Сама же Рита Мэй обращается в тень, что прячется от света на стенах лофта. Тень, что скользит мимо барной стойки и оставляет на ней аспирин. А дальше, к выходу, чтобы комнату окончательно затопило солнце.
Тени уважают необходимость в чужом одиночестве.
Киллиан позовет её, если ему это будет необходимо.
А Рите Мэй нужно домой, к океанской лазури, чтобы устроить там потрясающее пожарище из своих ночных кошмаров.

Наступил мелодичный, солнечный вторник. День, когда они должны были быть порознь.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » man to man ‡флеш