http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/11825.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/93433.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css

http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет · Ви

На Манхэттене: ноябрь 2019 года.

Температура от +7°C до +12°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » here we go again ‡флеш


here we go again ‡флеш

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

10.19 — 11.19

https://i.imgur.com/MnSUS5a.jpg

+1

2

Октябрь приносит с собой беспокойство. Черешневые ладони, отпечатки пальцев на запотевшем стекле, ореол камерной святости – жухлые листья, собранные в осенний букет. И, когда он смотрит, как она сидит, подобрав колени к груди, ширины подоконника оказывается недостаточно, чтобы вместить в себя ощущение забытого сна: песок просыпается сквозь ладони, а под ногами – разорванная островками земля; по ней не ходить, танцевать с лунными девами в канун ледяного безвременья. И душа, потеряв отпущенное ей терпенье, рвется наружу: хмурыми вечерами – седеющей на излете улыбкой, расцеловывающей лицо тонкой линией изморози, бесследно следующей попятам; молитвами и многоточиями, разбросанными между не озвученных строк, записками на полях – живой кровью и мертвой водой: возвращайся скорее домой, ты человек древнего запада, твое место на затерянных пустошах, припорошенных первым растаявшим снегом.

Но дом его находится там, где успокоится сердце (октябрь проносится с беспокойством; оно бьется не в такт, подчиняясь иноземным мотивам, но пока он может сопротивляться, он будет)
Но дом его находится там, где она, насмешливая девчонка, подбирает колени к груди, чтобы исподволь, не мешая, наблюдать за проступающим нетерпением, что теряется в морщинках у глаз (октябрь манит статическим волшебством; дотронься неосторожно и заискрит – всполохом болотного ковыля из-под копыт одичавшего кельпи).

И однажды наступает момент, когда Киллиан понимает: он больше не может. Ни выныривать на поверхность сквозь толщи повседневных забот, ни хватать обескровленными губами нефтяной воздух, забивающий легкие вязкой вонючей чернью; ни нанизывать бузинные бусины вместо оберега от силы зла на пальцы и пяльцы – чтобы вышить ко времени яркий узор человеческого естества в противовес инаковой сущности из-под-холмов.  Он понимает это и сразу же успокаивается: отражением в зеркале – вызолоченный зрачок; хороводом опадающих листьев – плащ из высушенной на солнце слезы и тумана; зарубкой на памяти – они, воплощенные обоюдоострым кошмаром, не одиноки.

В какой-то момент дороги все исчезают, остаются только одни направления. И его безумие, у которого тысяча лиц, сдерживаемое любовью в узде, встряхивает смоляной гривой, чтобы сорваться в полет – надо всем человеческим, туда, где пылают костры, туда, где на оставшемся пепелище можно сотворить новую сказку. Потому что, если и падать в безвременье – с ней одной, потому что, если и искать нехоженными тропинками, где кончается настоящее – с ней одной, потому что, ей одной – доверять свое растревоженное сознание – песнями мертвецов, брызгами света, стекающего в огарок свечи; сколько ни молчи, Киллиан МакБрайд, Рита Мэй догадается.

она красивая, когда лежит в темноте, и свет отражается в сгибе ее локтей, костлявых коленей.
она красивая, когда поворачивает голову – и что-то вроде горечи спускается вниз по гортани – вниз, вниз. не замечаешь, как пачкаешься.
она красивая, когда бездумно выцарапывает его счастье – ногтями по позвоночнику.
зрачки подведены, а под ними белладонна, бездна без дна. и если бумагой можно порезаться, то это будет как ее имя – ри-та. язык упирается в нёбо, кувырком ныряет в расщелину между зубами. так атлеты на пленках показывают раз за разом бесстрашие. аффект и катарсис.
чувствительные кончики пальцев, узкая ладонь: постановочный кадр – на горячем камне поправлять лямку бюстгальтера, вести губами по ссадине; не после того, что между ними было, но это каждый раз откровение: ты – мой единственный ключ к спасению от меня самого.

Поэтому, когда он врывается в ее дом с порывом холодного ветра в середине дождливого дня, чтобы со смехом, клокочущем в глотке, затянуть в свой, взлелеянный воздержанием, круговорот, он знает – она пойдет за ним без вопросов.
– Скорей собирайся. Мы уезжаем.

Куда?
С востока на запад, с запада на восток; вывернутые наизнанку шкафы оседают под ноги шелком и жухлыми листьям, и октябрь тянется благословить с улыбкой на ярко-алых устах; пламянеющее совершенство.

Зачем?
По велению нетерпеливого сердца, которому теперь тесно на месте; во всех местах, где они вместе, им будет дом и покой – бес-по-кой-ный, утопающей в их со-вер-шен-ной любви.

Отредактировано Cillian McBride (31.10.2019 15:16:36)

+1

3

Приди к моему порогу, преклони голову в попытке найти покой. Но не осенью, когда ветра, перерождающиеся в зимнюю вьюгу, растревожат твой покой. Приди ко мне, когда потеряешь последнюю надежду остаться нетронутым своим безумием. Ступай медленно, по раскаленным осколкам времён, ступай аккуратно, пока ещё сердце способно биться.
Приди ко мне, наследный принц пустой короны, тогда, когда путь твой становится никчемной линией из точки А в точку В, всего лишь линия между двумя точками, зудящая, надоедливая.
Приди ко мне.
Веди его ко мне.
Верни его мне.
Для меня.
Канун Самайна, подступающего к горлу горечью гниющих листьев, приди ко мне, приведи его ко мне.
Останься.
Дай взглянуть на тебя в размазанных дождем мазках. Как время изменило то, чего не должно было касаться - твоего несчастья. Не мне спрашивать, что за тепло затаилось в твоей душе, но в моей воле это изменить, и я могла бы этим заняться всенепременно, если бы не такой же силы тепло во мне.
Стоило только взглянуть на тебя, такого несчастного, такого уставшего, и всё (чужое) существо бросилось к тебе, чтобы успокоить, утешить, утолить твои печали и стать единственным спасением против любой способной тронуть тебя тоски. И объятия твои, знакомые, откликаются цветущим нежным ландышем покоем. Одного прикосновения достаточно, чтобы мир обрушился на наши бедовые головы лепестками давным-давно отцветших роз.
Видишь, я не сошла с ума, я смотрю на тебя прямо, глазами из пустых глазниц, и торжествую.
Я торжествую, ведь осень вступает в ту пору, когда вам не скрыться от нас. Это предрешено. Стоило октябрю перешагнуть за лист календаря, за осенние костры, мы будем звать вас, будем взывать к вам, а пока наслаждайтесь.
Взращивайте семена сомнений, что растут в вас.
Хватайтесь друг за друга, крепко держите в объятиях, будто в последний раз, но вспоминайте, по-своему, что каждый может покинуть каждого в любую минуту. Найти повод. Уйти, не попрощавшись. Проклинать за бутылкой виски или кружкой остывшего кофе. Ненавидеть, изничтожая всю ту драгоценную, совершенную, любовь, что вы сотворили.
Время прощается с вами, оно дает вам еще немного времени, чтобы надышаться.

Время непримиримо замирает, когда Рита Мэй обнимает Киллиана.
Она всегда по нему скучает. Когда засыпают огни осени, когда телефон весь день молчит, и она, послушная девочка, хорошая девочка, не тревожит его покой, хотя знает, чувствует, что что-то происходит. Рита превращается в тревожную тень, запертую в четырех стенах. Ожидающую - чего? - неизвестности.
И когда он все же появляется на пороге её дома, уставший от собственных мыслей - это видно по углубившимся морщинкам - она только и может, что прижиматься к нему, в отчаянной, глупой попытке согреть хоть немного. Отдать ровно столько, чтобы Киллиану хватило сил на сегодняшний день, а об остальном, холодном, слякотном, размазанном по побережью неопределенным "завтра" они подумают позже.
Ей не страшно обнимать его, промокшего от моросящего дождя. Даже в похмелье - это они уже проходили.
И в болезни, и в здравии - прозаичная клятва для тех, кто обручается у алтаря, произносится Ритой Мэй просто так, потому что с Киллианом нельзя иначе.
Когда он, преисполненный самого настоящего могущества, смотрит на мир, готовый преподнести подарок в виде многочасовой работы, с совершеннейшим холодным равнодушием.
Когда он смеётся над глупыми шутками, что подкидывает им жизненный путь, так бесхитростно и светло, что невольно не верилось, что это именно Киллиан был когда-то её самым большим страхом.
Когда его глаза закрываются, и ресницы переплетаются с нежностью - прирученная боль, так целомудренно целующая пальцы.
Моя любовь, им не вернуться, нет, им больше не вернуться. Тени сгущаются над нами, и среди них объемными масками проступают они, но мы не позволим им, нет, не позволим, мы отныне другие, мы отныне - сильнее. Все наши ошибки, весь тот путь, что казался тропинкой, полной битого стекла, мы пройдем вновь, держась за руки, и мы всё исправим. Пообещай мне, что мы всё исправим, и я обещаю, что ты никогда не останешься один, я буду рядом.
Оттого когда Киллиан предлагает уехать, Рита Мэй безоговорочно соглашается.
Она не хочет иначе - иначе просто и не может быть.
Когда он - единственная причина улыбаться по утрам.
Когда он - единственная причина пичкать свой организм кофе и ждать, бесконечно ждать, когда дела оставят его хоть ненадолго.
Когда он - единственная причина не потерять надежду на хоть какое-то светлое будущее.
И Рита Мэй не хочет оставлять Киллиана в тот миг, когда его реальность становится старой краской, что осыпается. И на обозрение предстаёт пугающий их двоих кошмар.
Рита берет Киллиана за руки и заводит в дом. Дождь остается у порога вместе с одеждой. И уже рядом с пыхтящим, греющимся чайником, она целует его - бытовая романтика во всей её красе и неповторимом обаянии, обостряющимся в межсезонье.
И хочется сказать, что она с ним поедет хоть куда, хоть на край света, ради него - умирать, воскресать, чтобы снова умереть. Но это вновь кажется прозаичным, и, кажется, добавь к одному простецкому моменту еще один - и мир выкрутит зернистость до уровня телевидения шестидесятых.
- Паспорт, кошелек, ключи. Что ещё мне нужно взять?
Без вопроса о том, куда и для чего.
Киллиан зовёт Риту за собой - и это единственное, что должно её хоть как-то беспокоить.

+1

4

… а начиналось все будто во сне – долгом, холодном, безграничном кошмаре, в котором чудовище настигает в самый неподходящий момент, когда ты просто переступаешь порог ванной комнаты, а оно – тут как тут, ощеренное щербатой пастью, сотканной из беспросветного мрака, и ты не успеваешь ни оттолкнуть, ни позвать кого-то на помощь: чудовище вгрызается в шею, до смерти, и ты просыпаешься. А за окном светит яркое солнце, и небо такое необычаенно голубое, что спросонок начинают слезиться глаза, и ничего не случилось, но тень примерещившегося кошмара следует по пятам, куда бы ты не пошел. Ты помнишь – каково это – умирать. Ты помнишь – каково это – ощущать стальную хватку на своей глотке.
И насекомые, копошащиеся на внешней стороне подоконника, которые не успели еще спрятаться до весны, напоминают о том, сотканном из мрака, неведомом существе, против которого ты оказался бессилен.
Но ты, взрослый человек, пересиливаешь свои иррациональные страхи и ищешь в справочнике телефон дезинсектора – сам. Никто не должен догадаться, что ты, как и все, живущие на земле, тоже боишься.

… а начиналось все будто во сне – тревожном, пахнущем ржавым железом, в котором бессмертные ши растворялись во вне, и в сиды, оставшиеся, замуровывали проходы, чтобы не возвращаться.
И в маленьком госпитале на окраине сожженной деревни паренек метался в бреду, призывая не то сестру, не то мать, не погубленную невесту: где же ты, Анаис, где же ты? И тебе ни оставалось ничего, кроме как гладить его по спутанным волосам, шепча: все скоро закончится.
Закончится.
Непременно.
Когда наступит зима, когда колеса поезда, следующего в один конец, прошуршат по изъеденным ржавчиной рельсам, собирая души павших в этом аду из Благого и Неблагого двора, но ты – почти человек, тебе пока еще можно: бродить нехожеными дорогами, собирать мертвецов, танцевать по изломанным островкам неведомой брани, пока не обратятся ноги в кровящее мясо; заглядывать в ставни, чтобы благословить, покуда железная скверна не выест глаза и язык, но и тогда – пока все еще можно.

… а начиналось все будто во сне – полыхающими закатами в небесах, в которых светило не одно тусклое солнце, алое и пронзительно золотое, и корабли стояли на пирсе, готовые сорваться в свой последний полет в неведомое межзвездное никуда, оставив на умирающей от пожара планете неприкасаемых, людей третьего сорта, которым на роду было написано умереть в бесконечной войне, начатой не ими. И рыжая девочка из последних сил цеплялась за веревки поднимающегося трапа, но спасенные к мольбам оставались глухи, а ты, единственный, протянувший ей руку,  срываешься вместе с ней вниз, в жадную тьму, чтобы исчезнуть там навсегда, не успев даже вспомнить напоследок своего имени.

ни в небе, ни на земле, ни под землей не будет тебе покоя.

Но когда горячие руки обнимают за плечи, но когда дыхания переплетаются поцелуем, таким обыденным, вошедшим в привычку, от которой не отказаться, даже если кто-нибудь умудренный провозгласит: она вредная – тогда сны отступают. Обрушиваются навязанные осенней хмарью кошмары – проклятья, вытащенные наружу из недр разбухающего октября, и только лишь страх, копошащийся на границе сознания, все еще остается.

со мной что-то не так.

Когда мир, окружающий Киллиана, разбивается на миллиарды осколков, он не может не думать о том, что он болен, и болезнь его так просто не излечить.
Но Рита Мэй словно не замечает ничего этого – ни эту усталость, порожденную вынужденной бессонницей, ни этот лихорадочной, ненормальный, отблеск зрачков, расширенных неимоверно в попытке поглотить беспросветную ночь, поржать ее с потрохами и выплюнуть, чтобы еще сильнее не отравиться промозглым осеннем безумием от края до края – стать снова тем, кого он страшиться больше всего – солнечным Уилки, так и оставшимся нерожденным на исписанных страницах электронного документа.
– Послушай: если ты, когда-нибудь, меня испугаешься, просто беги.

Но и этот сон обрывается так же внезапно.
И пробудившись, Киллиан с удивлением осознает, хоть и не сразу, что находится в самолете. Находится не один, с Ритой Мэй, которая трогает его за плечо; на приборной панели мигает значок «пристегнуть ремни безопасности». Как будто в этом мире существует хоть что-то намного опасней, чем его сны, от которых потом кружится голова и наждачкой водит по горлу, с внутренней стороны. Но пока Рита Мэй смотрит на него с беспокойством, он выдавливает скупую улыбку и тут же заходится кашлем – в припадке бешеной синевы, слепящей в глаза.

– Где мы? – он спрашивает у нее чуть погодя, хрипло и несколько невпопад, и, словно в насмешку, бортпроводник сообщает: «Мы приземляемся в Буэнос-Айресе, спасибо всем за полет. Температура за бортом составляет по Цельсию 27 градусов».

… температура тела так похожа на температуру любви; когда он прижимается лбом к вывернутым наизнанку из платья ключицам, кажется, что еще немного, и он расплавиться…
… чайник возмущенно подпрыгивает на газовой конфорке расписной крышкой – о нем благополучно забыли…
… мокрая рубашка холодит плечи, но скоро это перестает иметь какое-либо значение; мир, вращающийся перед глазами, уже неделю не знающих отдыха, растворяется в ее спокойных славах: навсегда быть рядом с тобой…

ни в небе, ни на земле, ни под землей не будет тебе покоя

Все, что он помнит, урывками, так это то, как они, ворвавшись в аэропорт, будто за ними гналась толпа растревоженных свежей кровью посланников с тонкого плана, напугали миловидную девушку, стоящую за стойкой продажи авиационных билетов.
Без багажа.
Он – в промокшей одежде, она – в домашнем растянутом платье из трикотажа; сумасшедшие, конченные психопаты, которые не знали, куда им дальше бежать, лишь бы быстрее – отсюда, из города, где бушевала гроза, грозившая если не гибелью, то подступающим тошнотным отчаянием.
И, кажется, его даже несколько раз вывернуло в туалете. И, кажется, он даже  наглотался таблеток: ничего запрещенного, как не жаль, – лишь бы, наконец-то, уснуть и не видеть вообще никаких чертовых снов.

– Рита, почему у меня есть стойкое нехорошее ощущение, что я позвонил родителям, чтобы сказать им, что нашел женщину своей мечты, и теперь хочу, чтобы вы познакомились?

Или же это был очередной его сон?

Я видел сон, не все в нем было сном.

Но самолет срывается в воздушную яму – и Киллиану становится не до воспоминаний: такого «прекрасного» полета в его жизни не было еще никогда.

Отредактировано Cillian McBride (16.11.2019 23:28:09)

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » here we go again ‡флеш