http://forumstatic.ru/files/000f/13/9c/51687.css
http://forumstatic.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumstatic.ru/files/000f/13/9c/97758.css
http://forumstatic.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Лучший пост
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 4 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет

На Манхэттене: май 2020 года.

Температура от +15°C до +26°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Реальная жизнь » here we go again ‡флеш


here we go again ‡флеш

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

10.19 — 11.19

https://i.imgur.com/MnSUS5a.jpg

+1

2

Октябрь приносит с собой беспокойство. Черешневые ладони, отпечатки пальцев на запотевшем стекле, ореол камерной святости – жухлые листья, собранные в осенний букет. И, когда он смотрит, как она сидит, подобрав колени к груди, ширины подоконника оказывается недостаточно, чтобы вместить в себя ощущение забытого сна: песок просыпается сквозь ладони, а под ногами – разорванная островками земля; по ней не ходить, танцевать с лунными девами в канун ледяного безвременья. И душа, потеряв отпущенное ей терпенье, рвется наружу: хмурыми вечерами – седеющей на излете улыбкой, расцеловывающей лицо тонкой линией изморози, бесследно следующей попятам; молитвами и многоточиями, разбросанными между не озвученных строк, записками на полях – живой кровью и мертвой водой: возвращайся скорее домой, ты человек древнего запада, твое место на затерянных пустошах, припорошенных первым растаявшим снегом.

Но дом его находится там, где успокоится сердце (октябрь проносится с беспокойством; оно бьется не в такт, подчиняясь иноземным мотивам, но пока он может сопротивляться, он будет)
Но дом его находится там, где она, насмешливая девчонка, подбирает колени к груди, чтобы исподволь, не мешая, наблюдать за проступающим нетерпением, что теряется в морщинках у глаз (октябрь манит статическим волшебством; дотронься неосторожно и заискрит – всполохом болотного ковыля из-под копыт одичавшего кельпи).

И однажды наступает момент, когда Киллиан понимает: он больше не может. Ни выныривать на поверхность сквозь толщи повседневных забот, ни хватать обескровленными губами нефтяной воздух, забивающий легкие вязкой вонючей чернью; ни нанизывать бузинные бусины вместо оберега от силы зла на пальцы и пяльцы – чтобы вышить ко времени яркий узор человеческого естества в противовес инаковой сущности из-под-холмов.  Он понимает это и сразу же успокаивается: отражением в зеркале – вызолоченный зрачок; хороводом опадающих листьев – плащ из высушенной на солнце слезы и тумана; зарубкой на памяти – они, воплощенные обоюдоострым кошмаром, не одиноки.

В какой-то момент дороги все исчезают, остаются только одни направления. И его безумие, у которого тысяча лиц, сдерживаемое любовью в узде, встряхивает смоляной гривой, чтобы сорваться в полет – надо всем человеческим, туда, где пылают костры, туда, где на оставшемся пепелище можно сотворить новую сказку. Потому что, если и падать в безвременье – с ней одной, потому что, если и искать нехоженными тропинками, где кончается настоящее – с ней одной, потому что, ей одной – доверять свое растревоженное сознание – песнями мертвецов, брызгами света, стекающего в огарок свечи; сколько ни молчи, Киллиан МакБрайд, Рита Мэй догадается.

она красивая, когда лежит в темноте, и свет отражается в сгибе ее локтей, костлявых коленей.
она красивая, когда поворачивает голову – и что-то вроде горечи спускается вниз по гортани – вниз, вниз. не замечаешь, как пачкаешься.
она красивая, когда бездумно выцарапывает его счастье – ногтями по позвоночнику.
зрачки подведены, а под ними белладонна, бездна без дна. и если бумагой можно порезаться, то это будет как ее имя – ри-та. язык упирается в нёбо, кувырком ныряет в расщелину между зубами. так атлеты на пленках показывают раз за разом бесстрашие. аффект и катарсис.
чувствительные кончики пальцев, узкая ладонь: постановочный кадр – на горячем камне поправлять лямку бюстгальтера, вести губами по ссадине; не после того, что между ними было, но это каждый раз откровение: ты – мой единственный ключ к спасению от меня самого.

Поэтому, когда он врывается в ее дом с порывом холодного ветра в середине дождливого дня, чтобы со смехом, клокочущем в глотке, затянуть в свой, взлелеянный воздержанием, круговорот, он знает – она пойдет за ним без вопросов.
– Скорей собирайся. Мы уезжаем.

Куда?
С востока на запад, с запада на восток; вывернутые наизнанку шкафы оседают под ноги шелком и жухлыми листьям, и октябрь тянется благословить с улыбкой на ярко-алых устах; пламянеющее совершенство.

Зачем?
По велению нетерпеливого сердца, которому теперь тесно на месте; во всех местах, где они вместе, им будет дом и покой – бес-по-кой-ный, утопающей в их со-вер-шен-ной любви.

Отредактировано Cillian McBride (31.10.2019 16:16:36)

+1

3

Приди к моему порогу, преклони голову в попытке найти покой. Но не осенью, когда ветра, перерождающиеся в зимнюю вьюгу, растревожат твой покой. Приди ко мне, когда потеряешь последнюю надежду остаться нетронутым своим безумием. Ступай медленно, по раскаленным осколкам времён, ступай аккуратно, пока ещё сердце способно биться.
Приди ко мне, наследный принц пустой короны, тогда, когда путь твой становится никчемной линией из точки А в точку В, всего лишь линия между двумя точками, зудящая, надоедливая.
Приди ко мне.
Веди его ко мне.
Верни его мне.
Для меня.
Канун Самайна, подступающего к горлу горечью гниющих листьев, приди ко мне, приведи его ко мне.
Останься.
Дай взглянуть на тебя в размазанных дождем мазках. Как время изменило то, чего не должно было касаться - твоего несчастья. Не мне спрашивать, что за тепло затаилось в твоей душе, но в моей воле это изменить, и я могла бы этим заняться всенепременно, если бы не такой же силы тепло во мне.
Стоило только взглянуть на тебя, такого несчастного, такого уставшего, и всё (чужое) существо бросилось к тебе, чтобы успокоить, утешить, утолить твои печали и стать единственным спасением против любой способной тронуть тебя тоски. И объятия твои, знакомые, откликаются цветущим нежным ландышем покоем. Одного прикосновения достаточно, чтобы мир обрушился на наши бедовые головы лепестками давным-давно отцветших роз.
Видишь, я не сошла с ума, я смотрю на тебя прямо, глазами из пустых глазниц, и торжествую.
Я торжествую, ведь осень вступает в ту пору, когда вам не скрыться от нас. Это предрешено. Стоило октябрю перешагнуть за лист календаря, за осенние костры, мы будем звать вас, будем взывать к вам, а пока наслаждайтесь.
Взращивайте семена сомнений, что растут в вас.
Хватайтесь друг за друга, крепко держите в объятиях, будто в последний раз, но вспоминайте, по-своему, что каждый может покинуть каждого в любую минуту. Найти повод. Уйти, не попрощавшись. Проклинать за бутылкой виски или кружкой остывшего кофе. Ненавидеть, изничтожая всю ту драгоценную, совершенную, любовь, что вы сотворили.
Время прощается с вами, оно дает вам еще немного времени, чтобы надышаться.

Время непримиримо замирает, когда Рита Мэй обнимает Киллиана.
Она всегда по нему скучает. Когда засыпают огни осени, когда телефон весь день молчит, и она, послушная девочка, хорошая девочка, не тревожит его покой, хотя знает, чувствует, что что-то происходит. Рита превращается в тревожную тень, запертую в четырех стенах. Ожидающую - чего? - неизвестности.
И когда он все же появляется на пороге её дома, уставший от собственных мыслей - это видно по углубившимся морщинкам - она только и может, что прижиматься к нему, в отчаянной, глупой попытке согреть хоть немного. Отдать ровно столько, чтобы Киллиану хватило сил на сегодняшний день, а об остальном, холодном, слякотном, размазанном по побережью неопределенным "завтра" они подумают позже.
Ей не страшно обнимать его, промокшего от моросящего дождя. Даже в похмелье - это они уже проходили.
И в болезни, и в здравии - прозаичная клятва для тех, кто обручается у алтаря, произносится Ритой Мэй просто так, потому что с Киллианом нельзя иначе.
Когда он, преисполненный самого настоящего могущества, смотрит на мир, готовый преподнести подарок в виде многочасовой работы, с совершеннейшим холодным равнодушием.
Когда он смеётся над глупыми шутками, что подкидывает им жизненный путь, так бесхитростно и светло, что невольно не верилось, что это именно Киллиан был когда-то её самым большим страхом.
Когда его глаза закрываются, и ресницы переплетаются с нежностью - прирученная боль, так целомудренно целующая пальцы.
Моя любовь, им не вернуться, нет, им больше не вернуться. Тени сгущаются над нами, и среди них объемными масками проступают они, но мы не позволим им, нет, не позволим, мы отныне другие, мы отныне - сильнее. Все наши ошибки, весь тот путь, что казался тропинкой, полной битого стекла, мы пройдем вновь, держась за руки, и мы всё исправим. Пообещай мне, что мы всё исправим, и я обещаю, что ты никогда не останешься один, я буду рядом.
Оттого когда Киллиан предлагает уехать, Рита Мэй безоговорочно соглашается.
Она не хочет иначе - иначе просто и не может быть.
Когда он - единственная причина улыбаться по утрам.
Когда он - единственная причина пичкать свой организм кофе и ждать, бесконечно ждать, когда дела оставят его хоть ненадолго.
Когда он - единственная причина не потерять надежду на хоть какое-то светлое будущее.
И Рита Мэй не хочет оставлять Киллиана в тот миг, когда его реальность становится старой краской, что осыпается. И на обозрение предстаёт пугающий их двоих кошмар.
Рита берет Киллиана за руки и заводит в дом. Дождь остается у порога вместе с одеждой. И уже рядом с пыхтящим, греющимся чайником, она целует его - бытовая романтика во всей её красе и неповторимом обаянии, обостряющимся в межсезонье.
И хочется сказать, что она с ним поедет хоть куда, хоть на край света, ради него - умирать, воскресать, чтобы снова умереть. Но это вновь кажется прозаичным, и, кажется, добавь к одному простецкому моменту еще один - и мир выкрутит зернистость до уровня телевидения шестидесятых.
- Паспорт, кошелек, ключи. Что ещё мне нужно взять?
Без вопроса о том, куда и для чего.
Киллиан зовёт Риту за собой - и это единственное, что должно её хоть как-то беспокоить.

+1

4

… а начиналось все будто во сне – долгом, холодном, безграничном кошмаре, в котором чудовище настигает в самый неподходящий момент, когда ты просто переступаешь порог ванной комнаты, а оно – тут как тут, ощеренное щербатой пастью, сотканной из беспросветного мрака, и ты не успеваешь ни оттолкнуть, ни позвать кого-то на помощь: чудовище вгрызается в шею, до смерти, и ты просыпаешься. А за окном светит яркое солнце, и небо такое необычаенно голубое, что спросонок начинают слезиться глаза, и ничего не случилось, но тень примерещившегося кошмара следует по пятам, куда бы ты не пошел. Ты помнишь – каково это – умирать. Ты помнишь – каково это – ощущать стальную хватку на своей глотке.
И насекомые, копошащиеся на внешней стороне подоконника, которые не успели еще спрятаться до весны, напоминают о том, сотканном из мрака, неведомом существе, против которого ты оказался бессилен.
Но ты, взрослый человек, пересиливаешь свои иррациональные страхи и ищешь в справочнике телефон дезинсектора – сам. Никто не должен догадаться, что ты, как и все, живущие на земле, тоже боишься.

… а начиналось все будто во сне – тревожном, пахнущем ржавым железом, в котором бессмертные ши растворялись во вне, и в сиды, оставшиеся, замуровывали проходы, чтобы не возвращаться.
И в маленьком госпитале на окраине сожженной деревни паренек метался в бреду, призывая не то сестру, не то мать, не погубленную невесту: где же ты, Анаис, где же ты? И тебе ни оставалось ничего, кроме как гладить его по спутанным волосам, шепча: все скоро закончится.
Закончится.
Непременно.
Когда наступит зима, когда колеса поезда, следующего в один конец, прошуршат по изъеденным ржавчиной рельсам, собирая души павших в этом аду из Благого и Неблагого двора, но ты – почти человек, тебе пока еще можно: бродить нехожеными дорогами, собирать мертвецов, танцевать по изломанным островкам неведомой брани, пока не обратятся ноги в кровящее мясо; заглядывать в ставни, чтобы благословить, покуда железная скверна не выест глаза и язык, но и тогда – пока все еще можно.

… а начиналось все будто во сне – полыхающими закатами в небесах, в которых светило не одно тусклое солнце, алое и пронзительно золотое, и корабли стояли на пирсе, готовые сорваться в свой последний полет в неведомое межзвездное никуда, оставив на умирающей от пожара планете неприкасаемых, людей третьего сорта, которым на роду было написано умереть в бесконечной войне, начатой не ими. И рыжая девочка из последних сил цеплялась за веревки поднимающегося трапа, но спасенные к мольбам оставались глухи, а ты, единственный, протянувший ей руку,  срываешься вместе с ней вниз, в жадную тьму, чтобы исчезнуть там навсегда, не успев даже вспомнить напоследок своего имени.

ни в небе, ни на земле, ни под землей не будет тебе покоя.

Но когда горячие руки обнимают за плечи, но когда дыхания переплетаются поцелуем, таким обыденным, вошедшим в привычку, от которой не отказаться, даже если кто-нибудь умудренный провозгласит: она вредная – тогда сны отступают. Но страх, копошащийся на границе сознания, все еще остается.

со мной что-то не так.

Когда мир, окружающий Киллиана, разбивается на миллиарды осколков, он не может не думать о том, что он болен, и болезнь его так просто не излечить.
Но Рита Мэй словно не замечает ничего этого – ни эту усталость, порожденную вынужденной бессонницей, ни этот лихорадочной, ненормальный, отблеск зрачков, расширенных неимоверно в попытке поглотить беспросветную ночь, поржать ее с потрохами и выплюнуть, чтобы еще сильнее не отравиться промозглым безумием от края до края – стать снова тем, кого он страшиться больше всего – солнечным Уилки, так и оставшимся нерожденным на исписанных страницах электронного документа.
– Послушай: если ты, когда-нибудь, меня испугаешься, просто беги.

Но и этот сон обрывается так же внезапно.
И пробудившись, Киллиан с удивлением осознает, хоть и не сразу, что находится в самолете. Находится не один, с Ритой Мэй, которая трогает его за плечо; на приборной панели мигает значок «пристегнуть ремни безопасности». Как будто в этом мире существует хоть что-то намного опасней, чем его сны, от которых потом кружится голова и наждачкой водит по горлу, с внутренней стороны. Но пока Рита Мэй смотрит на него с беспокойством, он выдавливает скупую улыбку и тут же заходится кашлем – в припадке бешеной синевы, слепящей в глаза.

– Где мы? – он спрашивает у нее чуть погодя, хрипло и несколько невпопад, и, словно в насмешку, бортпроводник сообщает: «Мы приземляемся в Буэнос-Айресе, спасибо всем за полет. Температура за бортом составляет по Цельсию 27 градусов».

… температура тела так похожа на температуру любви; когда он прижимается лбом к вывернутым наизнанку из платья ключицам, кажется, что еще немного, и он расплавиться…
… чайник возмущенно подпрыгивает на газовой конфорке расписной крышкой – о нем благополучно забыли…
… мокрая рубашка холодит плечи, но скоро это перестает иметь какое-либо значение; мир, вращающийся перед глазами, уже неделю не знающих отдыха, растворяется в ее спокойных славах: навсегда быть рядом с тобой…

ни в небе, ни на земле, ни под землей не будет тебе покоя

Все, что он помнит, урывками, так это то, как они, ворвавшись в аэропорт, будто за ними гналась толпа растревоженных свежей кровью посланников с тонкого плана, напугали миловидную девушку, стоящую за стойкой продажи авиационных билетов.
Без багажа.
Он – в промокшей одежде, она – в домашнем растянутом платье из трикотажа; сумасшедшие, конченные психопаты, которые не знали, куда им дальше бежать, лишь бы быстрее – отсюда, из города, где бушевала гроза, грозившая если не гибелью, то подступающим тошнотным отчаянием.
И, кажется, его даже несколько раз вывернуло в туалете. И, кажется, он даже  наглотался таблеток: ничего запрещенного, как не жаль, – лишь бы, наконец-то, уснуть и не видеть вообще никаких чертовых снов.

– Рита, почему у меня есть стойкое нехорошее ощущение, что я позвонил родителям, чтобы сказать им, что нашел женщину своей мечты, и теперь хочу, чтобы вы познакомились?

Или же это был очередной его сон?

Я видел сон, не все в нем было сном.

Но самолет срывается в воздушную яму – и Киллиану становится не до воспоминаний: такого «прекрасного» полета в его жизни не было еще никогда.

Отредактировано Cillian McBride (30.03.2020 17:08:50)

+1

5

У аппарата жизнеобеспечения. На белых простынях. Она слышит что-то инородное. Но молчит. Нет сил. Нет желания.

Они потребовали билеты на ближайший рейс. Мэри-Элизабет, укутавшая свою шею в идеально выглаженный белый воротничок, посмотрела на них, как на сумасшедших: он выглядел так, будто заходился в наркотической ломке, она трезвее, но от тревоги легко перескакивала на французский. Решили вопрос, конечно же, банковская карта и документы в идеальном состоянии.
- Плохой день.
Она неловко улыбается, забирая билеты, но не отпускает, не смеет отпускать.

- Я чувствую их. Она дышит за моей спиной. Он стоит за твоим плечом. Но мы убежим от них. Оставим их проигравшими, в слякоти, я обещаю.

Пальцы заплетаются в волосах. Глаза в глаза. И присутствие неминуемой гибели разума нависло над ними страшной гильотиной. Да только лишь одна мысль в голове - если мы умрем, то сделаем это вместе. А он, кажется, где-то не здесь, и в глазах его, бездонное звездное небо, изголодавшееся до сновидений, мертвая пустота. Тело его - не отзывается. Словно любить труп, что находится на аппарате жизнеобеспечения. Она прижимается щекой к его плечу, обнимает покрепче и ждет, когда объявят посадку.

Ей кажется, что он все-таки спит. Тот самый сон, который приходит к лихорадящему (агонирующему). Она касалась изнанкой пальцев его лба, покрывшегося испариной, но молчала.
Засыпай, моя остывающая звезда, засыпай как можно крепче, и пусть в далекой-далекой стране, изнывающей от солнечной хватки, тебе приснится дом. Наш дом у моря. Где за нами следят русалки. Где запомнили наши следы. Где стены помнят о нас, и кофе, оставленный на попечение ветрам, еще не успел остыть. Наш дом, пустующий, а оттого скорбящий. Пусть он приснится тебе, и простуда оставит тебя. А я буду ждать здесь. Я подожду. Я уже научилась ждать.

Они ступили на борт, рука об руку, будто обреченные (на смерть). Грозовые тучи изрезали небо поперек, но они были неопасны. Он всё ещё лихорадил. Она всё еще была рядом, не отпуская ни на секунду. И в голове ни единой мысли, лишь ожидание - ему станет лучше, обязательно станет лучше. Лишь бы убежать от них, насколько это возможно, и разум вернется в подчинение, их имена станут именами собственными, а пока же они, обезличенные, располагались на своих местах.
Полёт должен пройти нормально. С ними всё должно стать нормально.

Он очнулся ближе к концу, всё ещё укрытый болезненной истомой, но уже оживающий побег или смерть или посмертие. Она прижимается к его плечу, в попытке задремать, но тревога за него сдавила голову до боли камнепадом пульса, и весь чертов полет, под ночным холодным небом, она хлебнула с лихвой, замерзшая в своем тонком платье, и плед не спасал. Но стоило ему очнуться, стоило просто задать ни к чему не обязывающий вопрос (и получить на него ответ), стоило позвать её по имени, как все отступило.
Она так и не ответила на его вопрос. Она даже себе не могла ответить, было ли это все на самом деле. Самолет предсказуемо залихорадило.
Она вцепилась в его руку крепко. И одного взгляда было достаточно, чтобы оставить между ними нечто невысказанное.
Если мы умрем - мы умрем вместе.

У аппарата жизнеобеспечения - рядом с ним. На белых простынях - в одной кровати в номере отеля, ближайшего от международного аэропорта Буэнос-Айреса. Она слышит что-то инородное - чужие разговоры из-за штор, что приносил ветер в открытое настежь окно, чей-то смех, звонкий и надоедающий хуже будильника. Но молчит - она не хочет его тревожить. Нет сил - оторваться от него, чтобы закрыть окно в надоедливый мир. Нет желания - случайным движением разбудить его.

Город, затопленный летом, прочитал им заклинание: больше никаких призраков (не их) прошлого, прочь бессонницу и тревогу, вам, навечно влюбленным, вам, детям, умирающим осенью. И они ему поверили.
Киллиан позволил Рите Мэй быть главной, и она, на изломанном серостью английском поймала такси, привезла его, тлеющего сном, в отель, сняла номер. Она выключила их телефоны и оставила на тумбе у входа - не потревожьте нас, пожалуйста, табличкой на двери, выходом из пределов доступности. Сняла их одежду, замаранную осенним Нью-Йорком и прошептала последнее заклинание, дарованное вечным летом - "засыпай". И сон, желанный, явился к ним, присев на кровать, хрустящую свежим постельным бельем, закрыл им глаза и сторожил, чтобы кошмары их не потревожили.
Их не потревожил и утренний туман, и только полдень своей безобразной нескромностью вмешался в воцарившийся покой. Полдень и только он исполосовал их номер вдоль и поперек, и свет кровил теплом, сладким по-летнему, будто апельсином. И жизнь потихоньку вливалась в сосуды, пульсировала на кончиках пальцев и приводила растревоженный рассудок в порядок.
Рита Мэй теплым поцелуем в плечо аккуратно просит его вернуться к ней. К лету, в которое они вернулись осенней хворью.

- Просыпайся, мой король, мы сбежали от них. И тут нас больше не потревожат.

Солнце в Буэнос-Айресе подобно мякоти манго - ощутимее, ярче, оно вкуснее разливалось бликами по Рио-де-ла-Плата. Риту не интересовали вычурные достопримечательности мегаполиса, его узкие улочки и утренний смог. Она стремилась к побережью, чтобы стать одной из многих.
Мы спрячемся в толпе, и будем в ней самыми одинокими, вместе.
Танцевать вместе с уличными музыкантами, проигрывать в карты в открытых кафе изнеженными вечерами местным жителям, в заломах морщин которых оставались следы беспощадного полуденного солнца, крепкий утренний американо, скрипящий трезвостью - это то, чем Рита Мэй жила.
Смотреть на ожившего Киллиана, глотать дым его сигарет и смеяться вместе с ним, до темноты в глазах, до нехватки воздуха в легких - это то, кем Рита Мэй жила.
Им одним.
И если однажды Киллиан ворвется к ним в номер с предложением порвать с пробуждающим городом, затопленным летом, ради чего-то нового, она обязательно ответит ему:
- Да. С тобой - куда угодно.

+1

6

П • Р • О • С • Ы • П• А • Й • С • Я
о ж и в а й
(она будет рядом)

Азалии, распустившиеся на открытом балконе. Запах свободы. Вкус горячего солнца. Смешай полученные ингредиенты с сонной улыбкой, вылей без спешки в высокий бокал – пей каждое утро, чтобы окончательно выздороветь от простуды ––
они слишком непостоянные
слишком непрочные
не в себе

Волны атлантического океана накатывают одна на другую, зыбко и призрачно, ноги увязает в песке в том месте, где он их оставил. Звезды целуют вас в сердце – это первые слова, которые осознанно произносят на этой земле, когда она отдает девять песо на корм бездомной собаке, милостивая богиня.

Солнечные блики на беспокойной воде – ее пшеничные волосы, у берега он кашляет с непривычки, когда пытается намотать их кольцами себе на ладонь, как оберег: во рту йод и горечь; когда ныряет с головой, достает до самого дна. И она трет глаза, слезящиеся на солнце (сможет ли рассмотреть?), подхватывает с земли брошенные мокасины, пахнущие почему-то сиренью. Нервно. О-бес-по-ко-ен-но. Такие перекрестки – запаха, цвета, звука, – любил Арсений Тарковский, а Рита – угадывала инстинктивно; в начале осени вновь наступает весна, потому что сбежали, успели, смогли; в любви двоих страха нет.
Тишина растворяется, обращается в низкочастотный шум.
Будто с берега нет путей, только уйти под воду.
Соль блестит и скатывается с кожи –
жемчужной стружкой

Они оба бледные — люди, вышедшие с других берегов, из пасти большого города, чей корабль разнесся в щепки во время шторма. Первым делом Киллиан выбрасывает с балкона их по-ньюйорскому тусклую одежду и обувь. Третий этаж, вещи разлетаются в беспорядке, оседают поверх подстриженного кустарника и на пыльный асфальт. Должно быть, жест чего-то стоит, например, не собираюсь тебя с ними делить. Как будто они собираются начать сначала, но ничего не кончилось, как будто они все еще следуют у них попятам, крадутся из темноты. Когда Киллиан не пытается решить все проблемы мира за одно утро, его одолевает тревога.
Ветер трепет их гавань, разносит песни моряков. Почему-то испанский ложится идеально на синеву вод и глаз, и, даже не вслушиваясь, даже не понимая – про что, становится понятно, что про море, тоску и любовь.

(клише на клише, но ничего не поделать: запах свободы делает всех немножечко сумасшедшими; Киллиан и Рита не исключение, они – блаженные).

Напряжение последних дней осыпается песком и температурой под двадцать пять. Кондиционер, который они по очереди включают и выключают под шутливые препирательства ты простудишься, все еще работает. Летучие мыши облюбовали пальму на их участке отеля, под вечер хозяйка зовет кота зловещим голосом, тем жеманным тоном, от которого кровь стынет в жилах.
Шум волн и беспокойные крики чаек слышны даже сквозь стены. Море в десяти шагах.
Их тела все еще пахнут дорожной пылью и осенним дождем, поэтому они покупают на рынке футболки и пляжные шорты — дороже, чем дома, но не так дорого, как любой его костюм. Надо же в чем-то ходить!
(как добирались до рынка в махровых халатах, история стыдливо умалчивает)

Они много смеются, гораздо больше, чем за последние два года. Киллиан боится закрыть глаза, чтобы не пропустить, как лицо Риты Мэй расплывается в сонном удовольствии, не отказывает себе в праве сцеловывать улыбку — дай попробовать мне тоже. Они смотрят аргентинские сериалы, проекция на белой стене делает изображение расплывчатым, выходят ужинать в город. Никаких острых углов, неудобных разговоров.
Например, почему они оба так страшатся Самайна и ненавидят зиму, хотя зима и Самайн соединили разрозненное в единое целое. И почему им обоим снятся странные сны, слишком похожие на реальность, чтобы действительно ей являться; настоящее сумасшествие. 

На исходе дня они (с долгими уговорами Риты) забираются вместе в бассейн. Она покачивается на матрасе, свет гладит ее худые лодыжки. Звезды над ними – крупные и недоступные, как в любой другой точке земного шара, но ночь здесь темнее, чем в любом другом городе, а звезды ярче, и голос против воли понижается:
– Ты знаешь, что я тебя очень сильно люблю?

Нет ничего, чтобы он не отдал, а Рита не попросила — и в этом разница. Рита ничего никогда не просит, и поэтому Киллиан берет, сколько может унести за раз:

––Азалии, распустившиеся на открытом балконе. Запах свободы. Вкус горячего солнца. То, как она на него смотрит, когда думает, что он спит, или слишком погружен в ленивые мысли, разлетающиеся против всех правил густым сигаретным дымом по комнате (он старается курить на балконе, заранее попрося прощение у цветов) ––
слишком постоянный
слишком прочный
в себе

– у нас были крылья, чтобы летать. теперь у нас есть наполненные свободой, солнцем и солью белые паруса; с попутным ветром плывем в Кейптаун.
(через пересадки, страны и города, ступить на борт корабля, которой никогда не потонет)

Киллиан улыбается: придется снова покупать вещи.

Отредактировано Cillian McBride (02.04.2020 17:59:59)

+1

7

- Ты же знаешь, что я тебя - больше?

Солнце лижет кожу, соленую. Шершавый язык его царапается, хлеще, чем кошачий, жжется на руках. И если услышишь крик чаек, богом прошу - спасайся. Но Рита Мэй тянет к ним руки, оборачивается по воле струн и взлетает, ловя кожей брызги свежей Атлантики. Море - её стихия.

Если тонуть в ком-то, то по доброй воле. Если любить, то непременно тонуть, распустив волосы до плеч, скрывая слезы и всю пришлую боль. Милый мой, это пройдет, это всего лишь морская болезнь - болезнь морем. Широкие водные просторы - единственное, с кем Киллиану придется разделить Риту; но, как альтернативу, всегда можно распить по чарке на двоих да смотреть на неё, едва ли блаженную в теории, на практике же - успокоенная блажью океана. Она ловит морской бриз каждым вдохом, ей не страшен штиль, лишь бы только оставаться посреди этого торжества небесного, разрывающего горизонт и смешивающегося в единый лазурный поток.

Кто-то додумался прихватить с собой укулеле. Рита Мэй же додумалась прихватить с собой широкополую соломенную шляпу. И, стуча босоножками по палубе, она непременно утягивала короля танцевать - у монархов отпуск. Это смешно, но она совершенно серьезна, рассыпая смех им под ноги. Она совершенно серьезна, когда в танце прижимается ближе и спрашивает тихо, глядя в глаза /и конечно же пропадая, утопая/:

-Ты же знаешь, что я тебя - больше?

Утром до противного французский завтрак: апельсиновый сок и круассан. Ты же не хочешь сказать, что мучное - полезно для фигуры? Но, оставляя на белых простынях охапку ночных поцелуев, она обязательно убегала, едва подкрадывался дикой рыжей кошкой рассвет. Она убегала, чтобы погладить солнечный свет против шерсти, чтобы насладиться тем, как лапы надвигающегося утра вмешивались в парное молоко атлантических вод. И под аккомпанемент мягких волн, разбивающихся о нос корабля. Киллиан знал, куда и зачем Рита убегала. Совсем немного времени, чтобы сказать самой себе:

- Ты же знаешь, что я тебя - больше?

Загар прилипал к коже брызгами шампанского, и они оба становились похожими на иноземцев, не теми, кем были раньше, но кем-то больше, совершеннее. Кем-то, кто мог бы назвать другого своей вечностью, неделимой на двоих. Они всегда были кем-то большим, когда, нежась под солнцем на одном шезлогне, публично, не стесняясь проходящих мимо /так проходите же мимо, вас тут, право слово, никто не держит/. Никто точно не мог сказать в те моменты, когда солнечное тепло растворяло границы между воздухом и океанской синевой, кто из них кто: кто воздух, а кто Киллиан, кто океан, а кто Рита Мэй. Её волосы текучей морской пеной растекались по его плечам, на её коже его холодный пот.

Ты чувствуешь эту бесконечную негу, разливающуюся теплом до замерзшей души? Ты чувствуешь эту вечность, стекающую с пальцев солнечным светом? Чувствуешь, во что превращается то, что никогда не могло быть тем самым "навсегда"? Наше падение в самые глубокие воды, только лишь нам вдвоем, только лишь наш послеполуденный сон. Обними покрепче и не отпускай.

Ночная прохлада старалась прокрадываться в щели, но её не пускали, закрывая покрепче окна в каюту. Корабль нежно покачивался, убаюкивал. И полуночные поцелуи превращались в самую дикую из сказок. Когда среди осторожной ласки просыпалась страсть, кусая сухие губы. По согретой солнцем коже больнее. Каждый неровный выдох - громче. Шептать его имя и просить, о чем угодно, умолять, забываться и осознавать свою природу.
А после - она закрывала его глаза, отправляя в странствие по сонным лощинам и неведомым далям, обещая только одно - я буду рядом, куда бы ты ни отправился.
Рита Мэй будет рядом, крепко обнимая, не отпуская, оставаясь невидимой тенью, растворяясь и возрождаясь. Она уткнется носом в плечо, укрывая рукой (ах, были бы крылья) и отпуская в межзвездное.
Они нас не тронут, мы слишком далеко, мы слишком счастливы, мы слишком любим друг друга, чтобы потревожить молчаливый покой. Они не проникнут в сон, не растревожат потерянной души и не прорвутся, мы - единое целое, нам - одно имя и память, одно ощущение и чувство. Нам - один сон на двоих, самый теплый и ласковый.
Они шли друг к другу разными путями. Но, услышав тихо произнесенное признание в любви, она непременно ответит:

- Ты же знаешь, что я тебя - больше?

Рита Мэй так и не научилась смаковать забродивший виноград. Красное, белое - черное, в прозрачном бокале на тонкой ножке. Но чувство опьянение она познавала с лихвой, когда, окружая свое тело кружевами на глазах Киллиана, чувствовала его взгляд, не похожий ни на чей более - тяжелый бархат, касающийся плеч, опутывающий талию, бедра, проникающий куда-то вглубь и доходящий до самой изнанки аккуратных швов. Она прятала улыбку за копной волос.
Мы следим друг за другом.
Мы следуем друг за другом.

Остров Святой Елены разрезал вдоль полупризрачную нить, удерживающую океан от того, чтобы стать частью небосвода. Они приближались к нему медленно, но лишь для того, чтобы вильнуть своим белоснежным боком, да и остаться таковыми. Рита Мэй держала руку Киллиана крепко, в своей. Она спросила его, будто бы случайно, будто бы в полной тишине случайно обронила гребень из слоновой кости, которым расчесывала на ночь свои волосы:

- Ты же знаешь, что я люблю тебя больше?

Взглянула на него и звонко рассмеялась, прижимаясь к груди.
Чувствуя его теплую ладонь на своей шее, знала, ответ на её вопрос только один, но вслух его никто не озвучит - вряд ли это имеет значение, чья любовь больше, когда они повязаны так крепко, что даже внезапное кораблекрушение не разомкнет этих объятий.

+1

8

они – заключенные
                  – в трепетные объятия, которые размыкаются каждое утро, когда
                  становится слишком жарко находиться вдвоем в одной постели –
                  напитанные друг другом, пресыщенные негой и отсутствием обязательств
          (смотрите на них, они – действительно бесцеремонным образом счастливы)
                  – в четыре белых стены, качающиеся на синих волнах, когда небо и море
                  сливаются воедино, и только дельфины, плещущиеся в их самой граненой
                  грани, напоминают, что небо и море все-таки разное – субстанционально
          (как он и она, женщина и мужчина)
, которые плывут в неизвестность на корабле [все что им надо, они знают и так: какое у нее бывает лицо, когда она просыпается позже, чем он; сколько раз нужно оглянуться через плечо, прежде чем поздороваться с экипажем и почему в ресторане обязательно садиться за столик, находящийся крайним справа; сколько раз говорить я люблю тебя, сколько раз обменяться многозначным взглядами, ставя единовременно на зеро, проиграть и громко смеяться; когда подливать шампанское этот бокал, малыш, – за тебя, бестактно вытаскивать лишние карты из веера, чтобы в итоге получить флеш-рояль у тебя хорошо получается играть в покер и просто ужасно в рулетку; когда галантно протягивать руку, стоя на нижней ступени под старину витой лестницы, чтобы она не запуталась в длинной струящейся юбке и не упала; танцевать до изнеможения, отмахиваться от замечаний старух, целуясь у всех на виду – вы только на них посмотрите, какое бесстыдство! – на изысканной помеси французско-ирландского горлового наречия оповещать всех и каждого отстаньте от нас, мы счастливы и мы влюблены]

В порту Касабланки у них, конечно, теряются вещи и паспорта. Заблокированные кредитки. Посольство. Полиция. Мы делаем, все, что можем.
Он зажимает гудящую голову между пальцами и улыбается, глядя на то, как на бурой дорожной брусчатке чайки клюют рыбную чешую. Конечно, он им (не) верит. Остекленевший глаз катится по наклонной к ногам, он садится на корточки прямо посреди тротуара, думает, небрежно изучая находку: первым делом менять наличные или пытаться найти ночлег? (режим энергосбережения активирован)
После пяти искать не закрытый обменник становится бесполезно, они лишь натыкаются на дверные замки, пока вечер ехидно скалится полумесяцем с абсолютно черного небесного свода над головой: белый человек, ты точно уверен, что здесь у тебя все будет в порядке? Потом он пытается дозвониться хоть до кого-нибудь из друзей по местному телефону из автомата возле кафе, очередь не пропускает вперед, галдит, мужчины возмущенно тыкают пальцами в Риту за ее неподобающий вид, и автомат требует положить ему в рот марокканский дихрам – не доллар, не евро, и даже не песо. Дело кончается дракой.

Когда они вновь спускаются к морю, он немного хромает и прячет за спиной ободранную ладонь, чтобы лишний раз не пугать. К чему множить скорбь, когда на двоих с лихвой хватит и одного, который будет бояться сразу за них обоих? Рита Мэй, со мной все в порядке. Прибой шумит под ногами, и этот шум убаюкивает. Когда он аккуратно целует ее в висок, она – дрожит, и ему хочется ее отогреть, но у него с собой сейчас нет ничего, кроме этой мятой мятной рубашки и двести долларов в заднем кармане. Город с ними играет: попробуй обыграй, бедный глупый белый человек, попробуй, и увидишь тогда, что случится. И Киллиан, естественно, пробует – выбор-то у него не велик: или пропал, или… На контрастах и противоречиях Касабланка осыпает своей милостью просящего милостыню: в конечном итоге они чудом находят невзрачный мотель, где им разрешают расплатиться в завышенном курсе:
– нам, пожалуйста, дайте самый дешевый номер.

В этом, конечно, присутствует что-то невообразимое: четыре дня не менять одежды, лежать под одним одеялом на кровати с продавленными пружинами без подушек, принимать душ из шланга прямо на улице, в закрытом кирпичными стенами каменном прямоугольнике на заднем дворе. Как скотине на ферме.

Контрастом – одуряющие яркие краски. Пряные запахи. Контрастом – мраморные мечети, стоящие на самом побережье, вместо путеводного маяка – ближайший путь к вере.  Контрастом – палатки со специями и платками, напоминающие по цвету улыбки; от них хотелось то и дело чихать, и постоянно слезились глаза: слишком много перца и барбариса. Контрастом –

они научились засыпать и просыпаться под заунывные песнопения, доносящиеся с ближайшего минарета. гулять по крышам, когда никто не следит, есть руками патыр, обмокнутый в хумусе – на завтрак, обед и на ужин. они научились чувствовать себя – контрастом – снимком, вывернутым наизнанку.

На пятый день, когда их вещи отыскались на складе, они смеялись как сумасшедшие. [заключенные, которые плывут в неизвестность на шестипалубном корабле, достигли берега, а не дна. ура!]
моменты, когда он подхватывает ее за талию и кружит, кружит. когда она бросается обнимать широкоплечего грузчика с абсолютно черным от загара лицом. когда они снимают представительский номер в рицкарлтон, чтобы, наконец, отоспаться – за плотно закрытыми окнами
– бесценны
(и это тоже контрасты)

Потом они покупают билеты на поезд до Марракеша, который останавливается на всех остановках – путешествие в путешествии – стелется сквозь пустыню [золоченые волны волнуются раз, волнуются два, на три – замри, Рита Мэй, я тебя поцелую. за все страдания, которые тебе пришлось испытать не земле; их больше (не)будет] и стук сердца слишком походит на стук колес.

Что они запомнят еще – это как стояли в тамбуре в самом последнем вагоне, смотрели вслед многокилометровой железной змее, взявшись за руки, целомудренно, и Киллиан сказал ей:
– я больше не допущу, чтобы ты оказалась в опасности.

Отредактировано Cillian McBride (06.04.2020 15:43:28)

+1

9

В свете выжженного солнцем мира его глаза кажутся бесконечной ледяной пустыней. Наш маленький рай цвета сгорающего мира. И кожа, окрашенная в новые цвета, благосклонно принимала белый хлопок.
Марракеш, поначалу неблагосклонный, будто старый ворчун, все же принял их, раскрыл свои объятия и впустил на свои узкие, мощеные камнем, улицы.
Но между ними, неспокойными, ненасытившимися друг другом в полной мере пролегли два молчаливых обещания, две линии, пересекающиеся на сердце:
– я больше не допущу, чтобы ты оказалась в опасности.
– я никогда не предам и не оставлю тебя, что бы ни случилось.

Преклонить голову на плечо Киллиана, сомкнув усталые глаза, вздохнуть и прижаться покрепче. Стоять так среди толпы, на гремевшей площади Джамаа-эль-Фна, продай-купи подороже, только не уходи с пустыми руками, местный ты или путник. Им нельзя быть настолько близкими, посреди царства лютни и пряностей, им нельзя так неосторожно, посреди тех, кто никогда не поймет, что такое - любить вольно, создавая из женщины равную. Но иной день со струн уда срывалась таинственная мелодия, и им рассказывали сказку -
                     - про чудесную принцессу, про жестокого принца, и как их любовь, что прошла, конечно же, через тропы испытаний и потерь, все же испытания и стала по-настоящему великой.
Рита Мэй, покрывая голову шелковым платком, заливалась смехом:
- Нет, это не про нас.

Мы - накладывается на другие мотивы, мотивы тишины ночной, когда близко, когда так близко, что каждый чужой вдох кажется собственным, каждое чужое неловкое движение - своим собственным.

Не отвечай мне, я все и так знаю.
Смотри в меня.
И оставайся.

Когда их все же заносило в незабытый ни людьми, ни богом дорогой ресторан, и Киллиан во мгновение ока превращался в галантнейшего из джентльменов, которого мог только знать мир, Рита Мэй смотрела на него и просила остаться. Бессловесно.
Жить одним днем, танцевать над пропастью и смотреть друг другу в глаза, пока мир сгорает под солнцем и сбрасывает свою змеиную кожу, грозясь разменять очередное десятилетие. Держаться за руки и не отпускать друг друга, пока вокруг творится настоящий хаос, пока тьма и отчаяние, голод и войны царствуют и восторжествуют. Но что бы ни случилось - она не хотела оставаться без Киллиана. Сейчас, когда они перешагнули океан, отдалились ото всех, его не заберут ни работа, ни люди. Но когда они вернутся, стоит только вернуться...
Чай остыл в аккуратной фарфоровой чашечке. Лед в его бокале виски тает. Они ждут, когда принесут уникальные изыски местной кухни. Стандартная ситуация, обрамленная молчаливым спокойствием.
Рита Мэй едва касается руки Киллиана, обхватывает пальцами запястье и просит тихо-тихо:
- Ты же останешься?
После такого он обязательно назовет её глупой, пошутит, но пообещает совершенно искренне, честно и открыто. Но Рите хотелось бы верить, что это обещание, данное им будто бы между прочим, пронесется над пропастью, и падать в вечность, однажды сорвавшись, будет не больно.

Но это всего лишь наваждение. Всего лишь шутки изнывающего от тепла разума. Рита питалась солнцем, впитывала его под кожу, по венам, чтобы согреться. На белом шезлонге, у бассейна, она смотрела на мир через розовые очки и предавалась сладостному прозябанию. Когда руки едва шевелятся, и солнце находит отражение в плеске воды. Рита Мэй пускала корни в это место, пропускала глотки холодного коктейля и закрывала глаза - ведь любят с закрытыми глазами.
Она окружена негой, окружена чувствами. Она взлелеяна его любовью и почти позабыла о том, что значит - без него. Мир, созданный двоими посреди древних марокканских руин, тросниковый сахар и стружка кокоса - как же было сладко.
Рита протягивала руки к Киллиану, хваталась за него и утопала в его объятиях, рассказывая сказку.
Вот - ты, вот - мой дом. Вот ты, и я, лишенная всего, обрела намного больше, чем могла бы обладать.
Вот - ты, вот - мой дом. Вот ты, и усыпанный марокканскими мотивами путь к тебе.
Вот - ты, вот - мой дом. Вот ты, и мое сердце, протянутое тебе в дар.
Забирай.
Оно теперь мне не принадлежит.
Даже если оно тебе не понадобится, мне не ужиться с ним.

Она любила, когда он улыбался вот так - в попытке скрыть за тяжелой портьерой из иронии свою перед ней беззащитность. Она расцеловывала морщинки, собирающиеся в уголках его глаз и говорила о том, что она совершенно серьезна, но смеялась, вслед а ним.

Я тебе верю. Потому что ты - часть меня, мое прямое продолжение, в тебе моё начало и мой конец.

И в одно такое ленивое утро, вязкое, будто густой персиковый сок, их потревожил один небольшой телефонный звонок с приглашением вернуться к марсельским берегам, туда, где эта история началась. Рита с радостью приняла это приглашение о матери, только об одном умолчала.
Киллиан выслушал это и здорово посмеялся. Рита Мэй улыбалась, вторя его радости. Предвкушение - слаще солнца.

+1

10

Засыпал в Касабланке, просыпался в Марракеше. Жарко. Он облизывает сухие губы и просит на ресепшене воды на французском, льняная ткань брюк липнет к коже. Втягивает горячий воздух ртом, ноздрями, кончиком языка, утопленным в высокий запотевший стакан – с жадностью, радостным узнаванием – анис и горький перец, миска пряностей и крепкий табак, жженный кофе, подогретый полуденной жарой.  У туристов с непривычки кружится голова; в полузадушенной эйфории они двигаются под музыку смуглокожих, тех самых, чьи предки умирали здесь – насильственной, плохой смертью. Контрастный город. Проклятый рай.

На завтрак они заказывают булочки с маслом, пьют сладкий кофе арабика, закусывая сушеными финиками – сладко; на другой стороне дороги два старика-мусульманина спорят, едва перебирая ногами, навстречу им идет женщина с фруктовой корзинкой – не идет, выплывает, узкие ступени в сандалиях так и не проступают из-под тоги.

На обед Киллиан вытряхивает на ладонь шарики табака, мнет их пальцами, набивает в трубку. Они лежат в шезлонге под тентом, лежат долго, наблюдая, как немцы в панамах торгуются за арабские сладости. Стакан виски на полпальца заставляет электрические лампы в бронзовых светильниках светиться по-особенному томно. Мысль крутится невпопад. Цветочный запах становится удушливым, небо приобретает лиловый оттенок.

Когда плавно спускается вечер, принося на своих плечах сухую прохладу, в его суете не видно, как рука Киллиана гладит Риту Мэй по бедру, и она сонно щурится.
– А где большая звезда?
– У тебя не было астрономии? Вон там.

Резные проемы утопают в растительном орнаменте и разноцветной мозаике. Цвета растекаются градиентом, расползаются горизонтальными змеями и свежей травой. Она надевает на себя белое платье, серебряное теснение по натуральному шелку, платок покрывает волосы и скрывает лицо от случайной зависти, жадных глаз. Колокольчики, притороченные к поясу, звенят от каждого шага – цынь-цынь – он ей любуется. Собственнически, неосторожно. Знает: когда закончится эта багдадская ночь, они все еще будут вдвоем, и никаких желаний, скормленных по глупости джинам, и ковров самолетов.

Ковры ткутся тут же, на рынке, прямо на деревянных станках, подходи, не скупись; нигде на свете ты не найдешь похожую ткань и похожий рисунок вручную окрашенных нитей. В огромных глиняных чанах женщины красят одежду и пряжу – охра, карри, красная капуста, гибискус и дикая яблоня, все натуральное – вывешивают полотна поперек узких улиц – сушить. Они развиваются на ветру – паруса кораблей пустыни – амбре рабочих районов, от которого слезы наворачиваются на глаза. Слишком едко, выедает зрачки до бельма, но они, беспечные, лишь смеются, пока играют в прядки с солнечными лучами на мокрой радуге.

В богатых домах – внутренние сады. Фонтаны, вырубленные из мрамора, розы, вьющиеся по массивным колоннам. Она снимает платок с головы, чтобы танцевать для него под барабанную дробь и звон ручных кастаньетов – простоволосой. Глаза, подведенные угольком, горят, и за этот огненный взгляд Киллиан готов потерять паспорта еще раз тридцать пять. А когда запрыгивает к нему на колени, гибкая, думает, что может и тысячу; какая разница, когда черт изъясняется на жестах любви и ласково трется щекой о его со вчерашнего дня небритую щеку – жмется поближе к сердцу.

А потом они засыпают, обессиленные, в Марракеше и просыпаются в осеннем Марселе. Остывшее море напоминает ледяные цветы, распустившиеся на застекленном балконе ее нового-старого дома в Нью-Йорке. Они гуляют по побережью, Риту Мэй немного знобит в легком плаще, и он повязывает ей на шею свой шарф. Чуть ли несильно ведет в ресторан, привычно пододвигает стул, садится напротив, сложив подбородок на перекрещенные запястья, смотрит на нее, пока она выбирает – салат или суп? – и останавливается на  круассане и «дамском» гроге – с его подачи. Горячий алкоголь хорошо разгоняют кровь, и ему нравится подшучивать над ее покрасневшим лицом, и то, как она хмурит брови, кажется ему восхитительным. Он говорит:
– Рита Мэй, ты прекрасна.

Он думает: в каком бы я не оказался краю, я не найду никого, кто был бы прекрасней тебя.

Глаза блестят в полумраке томно и влажно: она ему верит, но никогда не признается, что это действительно так. Это игра, которую они ведут вдвоем – я люблю тебя всегда больше, чем ты любишь меня – нестрашно немного и заиграться.

Потом они едут в отель, чтобы переодеться. С вешалок шкафа свисает марокканская доминация – мужчины над женщиной, религии над человеком – но вся одежда такая  яркая и так приятно льнет к коже, что они не могли удержаться и не купить – и Рита Мэй совершенно не знает, что выбрать надеть, чтобы условно представить Киллиана матери и отцу.
– Надевай любое нравящееся тебе марокканское платье. Или идем во французский бутик, времени у нас два часа на все про все еще есть.

Отредактировано Cillian McBride (27.04.2020 22:54:40)

+1

11

Они ступают на берег французской Ривьеры новыми – единое полотно разных путей друг к другу. Воздух дрожит заболевшей осенью, но под кожей слишком много лета, слишком много солнца, слишком много любви – и все это воплощается в Киллиане. Его тело окроплено солнечной благодатью, и загар ему идет ровно так же, как горячо любимые им костюмы от Brioni. Рите кажется, она не перестанет им любоваться, и весь мир может догореть и истлеть им под ноги – если он останется, останется и она (отныне они просто так не бросаются клятвами, теперь все слишком серьезно, до скученных запястий, до склоненной в покорности головы – я там, где ты).
И в тот момент, когда наряд выбрать становится почти невозможным, и он сообщает будничным тоном, что остается лишь пара часов, она понимает, что не хочет покидать пределов их номера.
Она не покинет его.
И одежда марокканским воспоминанием (приятным до солнечных ожогов) падает к ногам. Выжженные волосы рассыпаются по плечам, и Рита Мэй без слов, лишь взглядом, утверждает.

«Любовь моя, мой Король, к чему нам тратить эти часы на других? Теперь, когда мы вернулись в тот город, откуда начался наш путь, я не смею и не желаю покидать тебя. Нам осталось пара часов, и я хочу разделить их с тобой»

И они остаются. Нарисованными линиями вдоль позвоночника, алеющими царапинами вдоль ребер. Они упиваются поцелуями, утопают в объятиях, увитые испариной. В приоткрытых губах отражается чужая/своя ли любовь, обнаженная грудь туго утянута чужими ладонями. Тело откликается на прикосновения, податливое, мягкое, ждущее. Всего лишь сплетенные в одно, оттого обезличенные.
Их постель – оазис, сочащийся клиновым сиропом. По коже, вниз, спускается по пальцам тягуче, вязко. В выжженном воздухе беззвучно, громко – о-глу-ши-тель-но. Там, где вместо искусанных губ остается краснота, там, где сплетаются её мягкость и его решительность – бьется языческими мотивами. Отбивает тактом и дикими барабанами, по сердцу, по венам, внутрь и глубже. Подбрасывай поленья, пускай горит, обжигает пламенем. Сгорят намоленные травы, и дым взмывается в небеса, очерняет копотью взор. Нечем дышать – стягивай в руках крепче. Мы призываем дождь, неистовый, пробивающий насквозь, холодный, изласканный. Мы восхваляем друг друга в дикости.
Мы – испиты досуха и напоены вновь.
Его запах останется на коже. Её запах запутается в волосах.

Мы – останемся тлеющими углями, когда в спешных спорах швы наружу (но вовремя замечена эта неряшливость), и часы на запястье стягиваются впопыхах, оставляя лишь время на то, чтобы вызвать такси.
Рука Киллиана лежит на бедре, на границе подола платья, на границе с приличием, на помнящей его коже. Но нельзя откликаться на ласку, когда шуршит гравий на пути к дому.
Но Рита Мэй улыбается и смотрит ему в глаза.
«Наша маленькая тайна пахнет нами – цветочной россыпью на твоей шее».

Лето навсегда застынет на пороге дома Сорелей. Лето танцует, простоволосое, счастливое, закусывая губу в предвкушении. Кажется, кое-кто не успел принять душ.
Рита Мэй показывается на глаза родителям, пропахшая мужчиной рядом ровно в той же степени, в которой он пахнет ей. Привычные слова, приветственные поцелуи. Агнесс привычно холодна, когда Киллиан появляется на ступенях дома (его не ждали), Родерик привычно радушен, но они – умеют складывать два и два, не одно десятилетие прожили на земле. Они чувствуют этот запах, что сплел их дочь и (не)друга семейства в одно целое. В глазах вычерчивается понимание и удивление, и нужно ли говорить, когда они – настолько бесстыдные.
Складывается воедино все – и молчаливая непримиримость Риты (она смотрит на мать с настойчивостью – он – это моё, и тебе здесь нет никаких прав), и руки в карманах брюк, и странная усмешка на раскрасневшихся губах. И, чего уж кривить душой, совместный приезд в одной машине (и это можно было бы списать на совпадение, но разве поверишь в такие совпадения, когда они так пахнут?). Родерик почти смеется и потирает переносицу, искоса поглядывая на жену, кабы чего не устроила. Но Агнесс, при внешней суровости, решается, хапнув горя с настойкой боярышника в равных объемах, радушно приглашает их в дом, по пути все же замечая, что Рита могла бы и предупредить о «+1». Рита Мэй рассыпается в извинениях, но берет Киллиана под руку и входит в родительский дом смело.

Материнское недовольство подается с горчичными семенами. Отцовское удивление разливается крепленым виски по граненым бокалам, увенчанное двумя кубиками льда. Объяснения рассыпаются безмолвием по скатерти, но никакого стеснения только лишь потому, что Родерик и Киллиан знакомы слишком давно. Но и Агнесс наслышана о многом, оттого то и дело косится на дочь, но натыкается на беспечную улыбку.
«Он же вскружил тебе голову, задурил.»
«Совсем нет»
«Он же женат!»
«В разводе»
«Час от часу не легче! Он же бросит тебя, как и свою благоверную Чарли»
«Нет, мама, все совсем не так»
«А что насчет разницы в возрасте? Да ты ж ему в дочери годишься! Да у него же и есть эта самая дочь!»
«Я знаю, но ты не права. Все сложнее, чем ты думаешь, глубже, чем можешь только представить. Не хочу оправдываться и чувствовать своей вины, которой нет. Мы – вместе (одно целое, гравитационная аномалия, обрученная с прошлым). Он вернул меня к жизни, и ты понимаешь это.»
[Агнесс тяжело вздыхает и подливает себе еще красного вина]
Рита Мэй, в безмолвной победе, мягко поднимается со стула и подходит к Киллиану со спины. Она обнимает его за шею, склонившись, укрывая левое плечо волной светлых волос, и смеется шутке отца. Она смотрит на него внимательно.
«Ты же не обидишь нас?»
Родерик улыбается слишком хитро.
«Если это действительно он вернул мне мою дочь – не обижу.»

+1

12

одетые в любовь

морская пена, ложащаяся мехами на узкие плечи – она поводит ими, не стесняясь своей наготы – женщина, сотворенная, по образу и подобию бога – для него одного. и когда близость под холодным воздухом обнимает губы, они обращаются в мешанину рук под тонкой простыней, – она кажется слабой, слабой и беспомощной, но это неправда. рита мэй не сомневается и не разрешает быть слабым — ни себе, ни кому-либо рядом с ней. киллиан гладит ее лицо пальцем. это всегда жажда и голод, откровение, в скольких позах они друг друга не перепробовали. никогда не хотел бы быть где-то еще: в горе и радости. и ныне, и присно. во веки веков.
простынь льнет к телу, как опостылевшая любовница.
шелковые волосы занавешивают вселенные, стирая недели и дни; где теперь прошлое, будущее и настоящее? все окончательно перемешалось.
они – одетые в любовь – и от этого так хорошо, что кажется даже слишком
                      –– не может не вызывать недоверия.

Косые взгляды тещи – ах, если бы, хватит этих человеческих драм, записанных казенным почерком под гербовую печать; не такую судьбу он хочет для Риты Мэй – совершенство нельзя заковывать в рамки, и в своих ладонях он преподносит ей, коленопреклоненный, свободу: распоряжайся, как хочешь, девочка, навсегда юная и желанная, даже когда тебе исполнится пятьдесят; насмешливо-понимающие тестя – ах если бы, испей эту чашу до дна, господин извилистых троп Макбрайд, ты очень долго шел к этому, и теперь, когда все пути завершись сосредоточием ласки, нежно скользящей объятиями поперек шеи, не останется ничего кроме честного:
– я не хочу и не буду вам ничего обещать.

но когда наступают вечерние сумерки антрацитовым росчерком по запястью, их пальцы переплетаются, огонь в камине трещит (они и сами могут становиться им по желанию), и тонкий кашемировый плед обнимает коленки – чтобы не простудилась;
но когда их общий ребенок залезает, испугавшись ночного кошмара, под одеяло, и она, смеясь, начинает рассказывать сказки – про принцессу, повелителя демонов и кита (их историю, выгравированную на обратной, темной, стороне сердца) – чтобы он успокоился ;
но когда старость серебрит волосы и покрывает сетью морщин сияющие глаза – след вечности, разделенной на пополам, – они будут вместе

Как вместе – сейчас, две половинки единого целого, которым не разделиться, чтобы не умереть. Киллиан пьет виски в граненом стакане и улыбается, шелковые волосы щекочут щеку, и он накрывает ее руку своей – жест принадлежности. В этом нет безудержного романтизма Байрона или Дойла, в этом – их подлинное существование, и все прочее знания не имеет. Вы все равно ничего не поймете, – говорит глазами, не произнеся ни единого слова вслух, – не разгадаете тайну людей, прошедших грань с обеих сторон, чтобы встретиться снова, равно посередине, с чистосердечным люблю тебя.

Ужин проходит без спешки, три перемены блюд – делают вид, что им вкусно (алкоголь убывает стремительно, блюда почти остаются нетронутыми). Светская болтовня, читающаяся бесконечными вопросами на другой стороне, разбивается о беспечное, почти синхронное их пожатие плечами: как-то так вышло само собой. Они – отзеркаливают друг друга, так, что скоро перестает быть понятно, где копия, где оригинал. У Сорелей закономерно кружится голова, эти – смеются, продолжая вести разговор ни о чем, о путешествиях – странах и городах, в которых уже побывали – вместе, и Рита показывает движения марокканского танца, не поднимаясь из-за стола – одними руками. Это секрет, о котором никто на свете не должен узнать – воспоминания рассыпаются расплавленным серебром под ногами – что случается, когда воздушное платье соскальзывает вниз, по спине, в лучах закатного солнца. И Киллиан на мгновение прикрывает глаза, потому что он хорошо знает – что: совсем ничего хорошего
Когда они прощаются, Агнесс, скрепя сердце, протягивает на пороге ему руку для поцелуя – это так аристократично, что Киллиан едва сдерживается, чтобы, по-мальчишески подмигнув, не сказать ей: мадам, мой род намного древней твоего, но он, естественно, никогда в этом не признается и едва касается губами кожи, скрывая улыбку. Вот так потомок монарших кровей склоняет голову перед матерью женщины, которую считает своей – кинематографично, и жаль нет фотографа, чтобы запечатлеть для потомков это мгновение. Родерик приглашает как-нибудь вместе сходить на рыбалку.
Это когда-нибудь наступает через два дня. Киллиан просыпается в четыре утра, выскальзывает из постели, осторожно, чтобы нечаянно не разбудить, надевает теплую куртку – средиземное море волнуется холодом, когда они, двое похожих мужчин, идут к самому краю длинного пирса, вооруженные удочками и стульями-раскладушками, чтобы спокойно поговорить по душам, без лишних свидетелей.
«Она слишком наивна»
«Неправда»
«Она очень хрупкая»
«Неправда»
«Она совершенно не приспособлена к жизни»
«Неправда»
«Она…»
«Неправда, Родерик. Она моя, а все остальное – неправда»

И потом, когда Киллиан возвращается – уже в серых сумерках, несколько пьяный и без одной рыбы в кармане, он признаётся ей:
– Рита Мэй, я хочу тебя отвезти домой.

+1

13

Осень в Марселе, скупая на размашистые штрихи неумолимой красоты, скорее уж, акварельными точками мсье Моне прицельно и чуть игриво выбивает пятна на сетчатке глаза. Ах, господа, посмотрите, пожалуйста, налево, взгляните направо, наклоните голову чуть вбок, но не стукнитесь лбами, право слово, господа, не будьте такими неловкими - вашему вниманию предоставляются каменистые берега пустующего моря, оно сонно потирает глазки белеющими бурунами и спрашивает чавкающим шелестом волн: "Мне ко сну готовиться пора, доколе же вы около меня ошиваться изволите?" Ну-ну, не отвлекайтесь, тогда лучше прогуляйтесь по мощеным улочкам, пустым по утрам. Неосторожными мазками вам предлагается запах свежих булок, вульгарные запахи осенних цветов, нечто, кружащееся лоскутком золота в воздухе - ах, простите, господин, то просто пожелтевшая весна приветствует вас неосторожным братским ударом в плечо, простите эту нескромность.
Осень в Марселе невероятно щедра на тактильную память: теплые объятия, осторожные прикосновения, волны мелодий до мурашек пробивают кожу насквозь оставляя так и непроизнесенное: "Мы всё жу будем очень скучать" царапиной тонкой иголочки. Наступая на волны, Рита Мэй шла за Киллианом. Наступая на горло собственным тревогам, она прощалась с родителями, как того требует время и отношения.
Я буду звонить чаще - бессовестная ложь, приправленная перемолотой искренностью. [она пахнет марокканским перцем и ладаном].
Мы будем ждать - трогательная правда, собранная солоноватой влагой в уголках глаз.
Легкие [никчемные] объятия, обязательно на лестнице, обязательно с хватающим за плечи ветром и умоляющим: "Оставайся, здесь твой дом".

Оставайся, здесь твой дом. Здесь твои шаги повторяли наши следы. Здесь рождались твои истории. Здесь ты ждала его - и подождешь его еще немного. Разве достойны мы, чтобы оставаться простым воспоминанием? Мы так долго гуляли рука об руку. Я шел к тебе через океан, мы держались друг за друга, пока ты выжигала его [у себя на сердце].
Холодный ветер нанизывает прядь волос на пальцы, улыбается.
Впрочем, не важно. Я все равно останусь рядом. Зимой я буду ближе, чем он, глубже, чем он. И ты будешь ждать.

Она прятала свои сны у Киллиана на плече.
В такси - когда искала утешения (и находила в откровенном объятии, нам некого стесняться).
В зале ожидания - когда искала покоя (и находила в тлеющем на излете поцелуе в висок, нам не от кого прятаться)
В самолете - когда звезды ближе, холоднее (и находила в нем самом, в его размеренном дыхании, на пол-такта глубже, чем её собственное, на пол-такта медленнее, чем её собственное).

«Ты же знаешь, что с тобой и за тобой - куда угодно. Даже если в твоем доме прячутся самые страшные монстры, я с тобой, я за тобой»

Даже если в твоем доме нас встретит твое прошлое, даже если в твоем доме нас встретят твои кошмары, даже если в твоем доме нас встретит пустота - я с тобой, я за тобой.
Ведь нам уже, после пережитого, уже ничего не страшно.

Потом - лишь бесконечная хмурая зелень на возвышающихся над уровнем моря берегах. Плавная, тягучая, непокорная ветру, и чем глубже в материк (исколеси его вдоль и поперек - уснешь вечным сном,  от тоскующей свободы, от запертой в четыре береговых линии веры), тем сильнее воздух разряжен озоном. И лишь сейчас Рита понимала, почему на пол-такта глубже, почему на пол-такта медленнее дыхание, чем её собственное.
Ирландия растекается по крови лучше яда.
Глотай ти бесконечные дожди да покрывайся ржавчиной, вязни в гряди - ведь вам это так нравится.
Пока поездка до родного порога текла по железнодорожным путям, раскидывалась по трассам на белые полосы, Рита Мэй смотрела на Киллиана, не пряча взгляда, сравнивала его с окружающей действительностью.

[и не находила в себе ответов, дитя ли он родных берегов, или нечто чужеродное, инакомыслящее - или что-то, что было рождено в великом торжестве противоположностей]

Рита Мэй смотрела на Киллиана, не пряча взгляда, когда крепко держала его за руку. Она не была до конца уверена (в себе, месте, времени), но крепко держалась за свое слово.

- Я с тобой, я за тобой - куда бы ты ни повел.

+1

14

Хочешь, я покажу тебе свои сны, наполненные зеленью по цвету бутылочного стекла, вкусом терпкого виски, хлебным запахом пива и горькой полынью? Хочешь, я покажу тебе…

Как по полям, поросшим клевером и осокой, струится бесконечное время. Оно останавливается здесь, чтобы передохнуть, провести ладонями по нескошенным пастбищам, которые тянутся до самого горизонта и там утопают в блакитном небе и море, так и не нашедшем покоя. Море разбивается об отвесные скалы, из скал прорастают неприступные замки – каменные неуклюжие цитадели. Они упираются шпилями в тяжелые облака, и ветер их сносит то и дело в болотистые низины, чтобы напоить допьяна. И черная земля, которая все еще помнит, как по ней ходили Верховные Короли, как пели мечи, обагренные, звонкие гимны – во славу павших и победителей – имеет вкус крови. Эта кровь струится по моим венам, эта кровь налипает ржавчиной на мои пальцы, в которых я разминаю ядовитые волчьи ягоды, эта кровь – суть от сути вещей, моя сущность, и, возможно, когда-нибудь моя гибель.

Или, хочешь, я покажу тебе как пламенеют костры. Сизый дым струится поверх качающихся цветков вереска, опоясывает холмы, и, когда луна поднимается до зенита, многовековой дерн разворачивается, свет, так похожий на расплавленное серебро, льется, пробивается гейзером из непроглядного мрака того, что скрыто от человеческих глаз в самой толще утрамбованной почвы. И тогда появляются те, кого по имени нельзя называть – дивный народ, забытый народ, сиды и ши, недобрые и незлые – чуждые. Их глаза светятся золотом, их тела сотканы из тумана, и они танцуют под музыку лунного светопада, утягивая за собой в хоровод – пока не кончится час, растянутый в вечности, пока не сотрутся подошвы кожаных сапогов, пока изумрудная зелень не оросится багрянцем.

А может, хочешь, я покажу тебе, как проносится дикая свора. Безмолвная, чернеющая на абсолютно черном небесном своде, опасная. И души поднимаются из могил, протягивают костлявые истлевшие руки, моля забрать их, заточенных в оковы догнивающей плоти на год, вместе с собой, отвести на яблоневые основа вечно юных, где они смогут, наконец, успокоиться, поднимая вместе с Гвином ап-Нуддом заздравную медовую чашу за тех, кого еще предстоит только дождаться. И затворяются оконные ставни, и жгутся обереги из череды, и ни одна повитуха не придет к рожанице – потому что во время Самайна на свет появляются колдуны – зеленоглазые, смотрящие сквозь миры и само застывшее время, нашедшее вечный приют в этих землях. Это страшные сны, милая, но мне больше нет нужды их бояться. Потому что когда-то я уже был им, и потому что ты была ей; дикой своре только ластиться к лодыжкам, облизывать шершавыми языками простертые в примирительном жесте ладони, кострам – погребальным и животворящим – пылать, и мы, танцующие на изумрудных углях, навсегда в безопасности – хозяева, король с королевой.

А потом я обязательно покажу тебе быстроногих ахалтекинцев, и ты в первый раз в своей жизни сядешь в седло, чтобы затеряться в шартрезой зелени, тронутой изморозью, слиться с северным ветром, соленым от брызг, который прилетит с далеких берегов ирландского моря, приветствуя – тебя, узнавая – меня;  чтобы почувствовать себя, наконец-то, свободной и независимой, сотканной из тумана и горячей золы, моей единственной жемчужной властительницей.

И Киллиан улыбается, прислушиваясь к жадному стуку железных колес: Аодх, ты дома – так напоминающем сердцебиение, к тому, как шелестит гравий под разогретой резиной, когда автомобиль сворачивает с полупустующей трассы: Аодх, ты дома.

До дома еще несколько лиг, и осень по праву берет свое – шартрез, объятый призраком угасания, опьяняет и растекается по зрачкам: глаза, не голубые теперь, насыщеннее и глубже, вглядываются с азартом. Это тот край, дорогой, из которого ты сбежал в юности, а теперь пришла пора возвращаться.

Ему кажется, что здесь все осталось как прежде. Аккуратные домики из грубого кирпича, луга и поля, исчертанные загонами, развалины, куда он приходил вечерами подростком, чтобы дождаться появления фейри. Деревянная церковь – дегтярные стены и белый, ослепительный, крест – в которой его отец – Джерард – проповедовал пастве любовь к ближнему и любовь к Богу. Одно время Киллиан думал, что любви в нем совсем не осталось, но сейчас, держа в руке руку Риты Мэй, он был наполнен ей до краев, как наполнен смирением и покаянием, чтобы при встрече с родителями, постаревшими, вместо «привет» первым делом сказать на гаэльском:

– Простите меня. Я пришел показать вам ту женщину, с которой хочу провести остаток своих дней на земле. Ее зовут Рита Мэй.

Эта встреча совершенно не походит не предыдущую – отражением в запыленным временем зеркалах, изъеденных зернью и сединой, приставшей намертво к тяжелой косе, которую Грейс заплетает до сих пор практически в ритуальном священстве – таком же, как скупые объятия и поцелуй в макушку, когда Киллиан склоняет голову перед матерью; таким же, как рукопожатье отца, когда рука утопает в морщинистых, но еще крепких ладонях – в обеих сразу; таком же, как начертание знаков, отражающих силы зла, на лбу той, которой он привел вместе с собой – по очереди. И Киллиан улыбается, слыша отрывистое:
– Аодх и твоя женщина, идите в столовую, вы как раз подоспели к обеду.

Пиво и простая еда, вибрирующая молитва, растекающаяся насыщенным баритоном – во имя отца, сына, святого духа и вернувшегося из долгих странствий ребенка – молчаливая трапеза, прерываемая стуком посуды; грубая шерстяная одежда, пропахшая полынью и хмелем – слишком знакомо, ворочающимися воспоминаниями. И, когда Джерард откладывает вилку с ножом, Грейс собирает пустые тарелки, относит на кухню, гремит, шумит водопроводной водой, и возвращается с графином янтарного – за встречу и за здоровье, эрин го бра! – чёкаться хрусталем.

– Вы к нам надолго? – после первой рюмки Грейс говорит уже на чистом английском, смотря внимательно и с насмешкой, так похожей на его собственную, – я подготовила комнаты на втором этаже.  Адох, ты же помнишь, расположение своей спальни?

– Мы живем достаточно скромно, Рита, но надеюсь, тебе здесь понравится – и Джерард тепло и по-отечески улыбается, как полагает настоящему святому отцу – каждому и всем вместе, как подобает просто отцу, который приветствует нареченную единственного и любимого сына.

Отредактировано Cillian McBride (26.05.2020 19:15:54)

+1


Вы здесь » Manhattan » Реальная жизнь » here we go again ‡флеш


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC