http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » стук его сердца ‡альт


стук его сердца ‡альт

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

[audio]http://pleer.com/tracks/4890926Jt9O[/audio]
Только в тридцать лет я по-настоящему понял, что такое боль. Это не иллюзорное чувство, это не неприятное ощущение от ушибленного пальца. Это зверь, который пожирает душу, тело, разум до капли. Высасывает все лучшее и обращает это в прах. И с болью бороться нельзя. Она всегда сильнее. Или я был слаб, сейчас даже и не знаю.
Только в тридцать лет я по-настоящему понял, что такое счастье. И несчастье. Именно несчастье помогло мне понять все сверху до низу, оно помогло мне взглянуть на вещи под иным углом, сделать это глубже, откровеннее.
Я понял все, когда все потерял.
А что хуже - знать, что он рядом. Чувствовать это собственным сердцем, но умом понимать, что нет.. Не то. И вернешь-не вернешь, уже не важно, потому что он, другой, теперь рядом.. С ним внутри. С ним, бьющимся.
Рядом.

+1

2

http://33.media.tumblr.com/26f0fb73a073f8ba751cf3d37eef3c7b/tumblr_nbj3stR4OM1sunajqo4_r1_250.gif http://i60.fastpic.ru/big/2015/0511/7a/f14a424bfb2ca6949987efdfe8d9347a.gif

Я прекрасно представляю себе те несколько шагов, которые успел ты сделать, как пьяный. Я могу представить, как непонимающе расширились твои глаза, я чувствую то, как твоя кровь стекает по расшибленному виску. Мгновение осознанности и затем бесконечность пустоты, у которой ни цвета, ни звука, ни запаха. Мне страшно было отпускать тебя туда. Словно сталкивать твое тело на дно пропасти. Видеть своими глазами, как ты падаешь. Хуже - только осознавать, что я ничего не могу сделать. Что у тебя поврежден мозг. Что это конец. Финал. Заковыристая точка, хотя мы должны были уехать. Ради тебя я взял отпуск, закончил все срочные дела и собрал два чемодана. Они до сих пор стоят в комнате, доверху набитые общими вещами - у меня не поднимается рука взять и разобрать их; твои - выбросить, свои - сложить обратно на полку. Мне это не нужно больше, к тому же, у меня все внутри сжимается при мысли о том, что я снова прикоснусь, почувствую запах. Я боюсь тех картинок, что замелькают перед глазами, когда я буду доставать вещи из чемодана: в этой футболке мы гуляли в парке, ты тогда еще побежал играть в футбол с мальчишками, а я сел наблюдать на траву поодаль, эту кофту ты надел, когда мы шли в гости к моей сотруднице - на ней до сих пор пятно от пролитого вина. Ты тогда смеялся, словно услышал действительно что-то неимоверно остроумное, но, увы, это была лишь очередная пошлость, сотворенная женским разумом. Я помню твой смех, твой мягкий смех до сих пор. От этого екает все внутри. Так что я не прикоснусь к этим вещам, как бы мне ни твердили, что надо. Семь лет брака не выбросишь. Семь лет - это как маленькая жизнь, и вот ее больше нет. Знаешь, я растерян. Даже растоптан. Я не знаю, как возвращаться к прежнему, потому что его больше нет. Не существует. Никогда не думал, что именно так это и бывает, но.. Но я не знаю, как быть дальше. Не понимаю, как дальше живут другие. Я не другой, я не могу им быть. Все еще прокручиваю твои возможные ответы в нашем диалоге, все еще обедаю в тех кафе, где любили обедать мы. Эти точки - пунктирная линия на моей душе, и острым ножом ее препарирует реальность, каждым мигом пытаясь дать мне понять, что все изменилось и я теперь один. Ложась в постель, я достаю твой дневник и перечитываю уже сотню раз перечитанные страницы. Те, где ты меня ругаешь. Те, на которых ты любишь меня. Я не заучиваю их, не знаю наизусть - просто узнаю. Тебя узнаю, в каждой строчке, между ними, в размашистых запятых, похожих скорее на знаки восклицания. Ты не умел писать красиво, а мне и не нужно.
А потом тебя не стало. Скользкие улицы, знаешь ли.. Кто-то не справился, не поставил нужную резину, не знаю, чем думал. Я принял это стоически, кивал на все слова врача, который убеждал меня, что это конец. Они пытались, но больше ничего сделать нельзя. Он просил от тебя отказаться. Говорил, что многие органы уцелели и они помогут другим. Спасут остальным жизни ценой твоей. Какая щедрость. Выйдя из больницы, я разорался. Я рвался, ломался, истекал кровью изнутри, но никто этого не видел. Сочувствующие взгляды полны фальши, когда никто не жил с тобой семь лет, не видел, как ты улыбаешься мне за завтраком, пряча чуть губы в чашке кофе, не знал, как ты пахнешь, когда испытываешь счастье или грусть. Я знал. Я один знал. А они смотрели, смотрели на похоронах, пытались быть поддержкой, но на деле они все - манекены из торгового центра, а ты холодный, ты пустой, ты не мой больше, потому что тебя нет. Ты теперь в других людях, спасаешь их жизни. Я знаю, ты бы так хотел, так бы и поступил, потому что был здоров и любил всех этих людей, чужих и незнакомых. Почему не умирают подлецы? Почему погиб ты, если всегда смотришь на какой свет перейти дорогу?
Окей. Я прячу чемоданы под какой-то тряпкой, чтобы не видеть их отпугивающего блеска, не думать об их болезненном содержании. От них остались лишь тени, как и от меня. Прошло время, я начал есть и меня перестали посещать "друзья". Мать иногда звонит, чтобы убедиться в том, что я не наглотался таблеток. Она у меня заботливая.
До хрипа я заслушиваю твои старые пластинки. Это заполняет пустоту, это помогает мне не считать маниакально минусы и часы до полуночи, чтобы лечь спать, нет, моя жизнь стала хаосом, и я делаю все хаотично. Включив музыку, я могу лежать на диване с закрытыми глазами, думая, думая.. Мне есть о чем думать. Я делал это слишком редко, когда был вместе с тобой. Не потому что не было времени, не было просто нужды. Теперь же я размышляю, обманывая себя, будто бы ты все еще жив. Делаю вид, что жду тебя вечером с работы, а ты задерживаешься. Так бывает. Ты занятой сценарист, может, у тебя была вечерняя встреча, а я пришел слишком рано. Вот ты войдешь, откроешь дверь и поцелуешь меня в лоб. Спросишь: "А где же ужин, засоня?", а я скажу, что сейчас что-нибудь приготовлю. Только помечтаю еще минуточку о тебе.
Я жду. С замиранием сердца прислушиваюсь к звукам, желая услышать, как поворачивается в скважине ключ. Но он не поворачивается. Только сирена скорой помощи проносится у нас под окном. Я ежусь и открываю глаза - этот звук полосует меня, я распадаюсь. Я поднимаюсь. И иду готовить простой ужин, который нравился тебе.
Я беру мясо и заливаю его белым вином со специями - в руках черный перец, крылышки тмина, сладковатый тимьян, молотый кайенский перец. Не трогаю мускатный орех, потому что ты его не любишь. Я чищу картофель и раскладываю его на противень. Возвращаюсь к мясу - сахар для вкуса, лук для запаха, лимон, чтобы процесс пошел быстрее. Ты любил наблюдать, когда я занимался всем этим. Ты обожал, когда я готовлю. Жмурясь, я чувствую рядом твое присутствие. Поверни голову - и я наткнусь на твою улыбку. Поверь, это мясо будет таять во рту, точно так же, как моя улыбка на лице, когда я понимаю, что мариную слишком много - мне одному столько не съесть..
[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/ukaguwy/15._It_Had_To_Be_You.mp3|Frank Sinatra – It Had To Be You[/mymp3]

+4

3

Мне страшно. Это иррациональный ужас, его не передать обычными, рядовыми словами, как описывают боль, боязнь чего-то, слабость. Это нечто иное, инородное, чуждое обычному пониманию жизни. Я не могу умереть вот так, с осознанием, что в копилке моих сил всего лишь год. Человек уверен в том, что он смертен с первого дня осознания себя, как личности. И нет, не то, что он "внезапно смертен" является плохим сценарием. Предпочел бы умереть хоть завтра от падающего на голову кирпича. Только бы не слышать тот диагноз, произнесенный будничным голосом профессора. Врачи перестают испытывать сочувствие на каком году практики? Нет, мне даже мыслить о слове "год" невыносимо. Словно мне вонзили острый нож под ребра и прокручивают его рукоять, поудобнее устраивая все глубже в теле.
Да.
Это слово мне снится ночами, оно плывет перед воспаленным от непрерывных размышлений мозгом, расцвечивая всеми гранями букв.
Да.
Вкрадчиво, настойчиво, без права на то, чтобы быть неверно понятым.

- Доктор, я не понимаю, вы хотите сказать, что без операции я умру?
- Да.

Все началось с обычной рядовой ангины, на которую мало кто обращает внимания, мне тоже не удалось запомнить ее течение. В те дни проходили слушания по важному делу, запивая жаропонижающими обезболивающие, присутствовал на встречах с клиентами. К ночи даже выбирался в бар, необходимо было все обсудить со знакомым прокурором до того, как дело попадет непосредственно в суд. Спал, как убитый, обливаясь потом от слабости, но к утру снова был во всеоружии. В костюме из химчистки, в именной рубашке с вензелями, с безупречно повязанным галстуком и начищенных до блеска ботинках. Разве что изменил привычный подъем по лестницам, хорошую кардиотренировку, на подъем на лифте. Задыхался, терял голос в отекшем горле, но выиграл то дело. Потому что я из когорты победителей, потому что один из лучших. Не лучший только потому, что нет подобных соревнований. Когда-то занимался боксом, выбивая победу, потом плаванием, отбирая секунды в скорости у стихии, теперь моя сфера - юриспруденция, ничего не изменилось, та же воля к победе, все так же стремлюсь к вершинам. Жизнь обывателя скучна и бесполезна, я, сколько себя помнил, хотел пройти путь ярко и насыщенно, но никогда не думал, что буду вести внутренние диалоги, как только мне минет тридцать.

- Неужели, я так скоро умру?   
- Да.

Не мог донести до сознания эту мысль. Как обычная ангина принесла осложнения миокардитом? Как мое годами натренированное и привыкшее к нагрузкам тело стало таким слабым, откуда головокружения и отдышка? Откладывал визиты к врачу, как нечто тратящее мое драгоценное, расписанное по часам время. Только сильные боли в груди заставили все же посетить клинику. Между делом, стоя в вечерней пробке напротив медицинского центра. Я не мог поверить, что требуется полное обследование, просил прописать какие-нибудь добавки или витамины. Последствия болезни так проявляют себя, это не может быть ничто иное. Эти доктора только и думают, как выжать деньги, шарлатаны и неучи. Я был так груб и скор в суждениях и навешивании ярлыков. Так слеп и глух к собственному организму. Только разве мог я ожидать от него отказа? Всегда придерживался здорового принципа жизни, занимался спортом, не ел мяса, считая его зашлакованной и жирной пищей. Не усугублял с алкоголем, лишь бокал вина, как аперитив перед обедом, хорошо разгоняет кровь, неизменный утренний фреш из свежевыжатых фруктов после пробежки. Мне было приятно следить за принципами моего существования, словно держал руку на пульсе, я привык держать все под контролем. Эта ангина была диверсией, она сожрала бастионы моего иммунитета,  я стал разваливающейся на части фигурой. Сказочный Шалтай-Болтай, которого не в силах собрать вся королевская рать без нужного самого важного органа. Оказалось не все можно купить за деньги, пусть здоровье стоило и чрезвычайно дорого. Стоял в очереди на пересадку, но никак не находился подходящий донор. Счет моих дней шел на месяцы, давно не посещал работу, свел общение с друзьями до минимума. Они светились здоровьем, их мощные сердца бились так непереносимо громко, усиленные нервным воображением. Я стал изгоем, пусть ссылку выбрал себе сам.
Только если вы не проходили через знание, что очередной приступ может стать последним, вам никогда не понять меня. Тех, кто так же, как и я, сражался с болезнью, видеть тоже не мог. Они проигрывали, отказывали почки, организм давал сбои. Мне не хотелось знать, что меня ждет. Гипнотизировал экран телефона, чтобы увидеть одно нужное сообщение, не пропустить лишь один значимый теперь звонок из центра трансплантации. Я стал паразитом и не вылезал из кровати, не выпускал телефон из рук, я был Горлум, он - "моя прелесть". Только даже эта, когда-то очень смешная для меня шутка, набила оскомину. Меня больше ничего не радовало. Потом бросил бриться, так как в доме не осталось зеркал. Я их ликвидировал, как увидел первую сосудистую звездочку на щеке от внутреннего кровотечения. Сердце начинало отказывать. Нужного донора не находилось. Как я не сошел с ума в те дни? У меня нет ответа.

Что я делаю у этой незнакомой мне двери, безошибочно свернув вправо по общему коридору? Не знаю. Через полгода после операции мне удалось узнать имя моего донора и его адрес. Мне необходимо было поговорить о том, что со мной происходит с тем, кто его знал. Надеялся ли я, что дверь кто-нибудь откроет? Нет. Люди обычно бегут прочь от трагедии. Будут ли мне рады? Точно нет. Я не смог бы терпеть присутствие того, в ком содержится часть когда-то близкого мне человека. Зачем я пришел? Потому что жить со знанием, что происходит нечто странное - невыносимо. Я не могу обратиться к психологам, только начал восстанавливаться на работе, мне не нужны обвинения в сумасшествии. Читал много до пересадки о том, как люди в редких случаях заполучают какую-то часть души донора. Чтобы поверить в такое мне нужно было верить в ту субстанцию, что составляет по прогнозам от 15 до 25 грамм, впрочем, кто-то говорит и от трех до семи. Семь грамм в районе сердца, ведь даже дети определяют душу, прикладывая ладошку к груди. Дети не могут ошибаться, мои изменившиеся вкусы и предпочтения тоже. Сначала оправдывал это последствиями перенесенной операции, теперь чувствую, где-то внутри меня живут две личности. Мне нужно проверить это нелепое на первый взгляд предположение. От того жму на дверной звонок. Слышу шаги за дверью. Я знаю, что там парень. В данный момент четко осознаю. У него длинные каштанового цвета волосы и темные, почти черные глаза. Не успеваю удивиться своей догадке, когда тот показывается на пороге, потому что рот наполняется слюной от запаха когда-то непереносимого мной мяса.
Вместо приветствия, машинально и словно сумасшедший под нос говорю:
- Белое вино, кайенский перец, тмин и тимьян. Убрать из рецепта мускатный орех, потому что я.., - очнулся, глядя в непонимающие глаза, - Добрый день, простите, я не представился. Меня зовут Эрик Найт. Мне очень нужно с вами поговорить. Пожалуйста.
Из глубины квартиры льется любимая им музыка. Любимая мной. Той частью меня, что поселилась вместе с пересадкой сердца.

Вв

http://savepic.su/6158793.jpg

Отредактировано Erik Night (01.09.2015 12:06:19)

+4

4

Пока еще во мне так много наших общих привычек: годами мы привязывались к определенному стилю жизнь, годами шли по проторенным дорожкам, изучая друг друга и самих себя. С тобой я полюбил то, что люблю сейчас (готовить пищу, танцевать босиком по ворсистому ковру, искать очертания знакомых вещей в рассыпанных по небу звездах, когда мы выезжаем за город), перестал любить то, что раньше было для меня естественным (упорная работа до самой ночи, черный-черный кофе, звонки знакомых среди ночи), да и вообще научился просто жить по-другому, потому что рядом с тобой моя старая жизнь отходила на второй план, потому что было здесь и сейчас, а остальное не имело значения, когда ты рассказывал мне очередную историю или шутку, когда делал комплимент или целовал мягко в плечо. Сзади в плечо. Пусть и прошло уже полгода, а я все еще не в состоянии отказаться от этого, не могу прекратить жить теперь уже прошлым, потому что, когда ты меня оставил, некоторые правила стали несущественными, потому что мне стало не с кем разделять их в новом дне. Как оказалось, все наши привычки завязаны друг на друге. И очень тяжело поддерживать их в твое отсутствие. А как там тебе?..
Нет, я все еще не верю ни в рай, ни в ад. Мне хочется думать, что ты переродился, и рано или поздно я найду тебя. Обернусь в толпе, почувствовав на себе пристальный взгляд твоих глаз, детских глаз, потому что к тому времени я точно стану стариком. Если дотяну. Если пойму, чем заполнить ту дыру, через которую дует внутри меня северный ветер. Если не сломаюсь до конца, потому что сейчас мне не за что держаться - все мои опоры рухнули, и я слишком уязвим. Но пока я не думаю об этом, готовя ужин только для себя, слушая нашу музыку и делая все так, как будто бы ты вот-вот нагрянешь, запыхавшись.
Я привык, что в последнее время никто меня не тревожит. Живя отшельником, быстро отвыкаешь от визитов друзей и родственников, особенно когда желаешь видеть их меньше всего на свете. Но на часах вечер, а мне звонят в дверь. И, совершенно не думая, я иду открывать, так и сжимая в пальцах кухонное полотенце.
Незнакомый мужчина. Неизвестный мне мужчина, который говорит то, что я не сразу берусь анализировать и осмыслять. Жмурюсь непонимающе и сжимаю пальцами дверь, стоя напротив него. Я вижу его впервые, а он охотно рассказывает мне мой собственный рецепт и принюхивается к запаху еды, которая только-только начала истекать соком и доходить ближе к состоянию готовности.
- Добрый день, простите, я не представился. Меня зовут Эрик Найт. Мне очень нужно с вами поговорить. Пожалуйста.
- Прямо сейчас? - тупо спрашиваю его я, рассматривая внимательно. Я невежлив и все еще способен это замечать, потому спохватываюсь и пожимаю ему руку. - Александр Беррингтон. Можно просто Алекс. Да, проходите, если Вас не смутит запах еды..
Он снимает куртку, которую я прячу во вместительный шкаф в прихожей. Он с интересом проходит в гостиную, где я делаю тише музыку, совсем тихо, чтобы посторонние звуки не мешали нам говорить. О чем? О чем обычно говорят незнакомые друг с другом люди в такой час, если встречаются даже не в пабе?
На стенах все еще висят наши общие фотографии. Близкий ракурс - медовый месяц в горах, мы плавали на байдарках и ели то, что можно было найти в лесу или поймать в речке. Фотография побольше, на ней много-много людей - это была свадьба твоей сестры, вокруг родственники и друзья, на тебе светло-серый костюм и галстук в тонкую синюю полоску, я без пиджака, в рубашке и жилетке, сжимаю в руках бокал с розовым вином. А дальше Рождество, мы дома у моих родителей и ты обнимаешь золотистого ретривера - Флору, мою любимицу, которая умерла год назад. И ты за ней. Я не бросаю взгляд на эти фото, потому что снять их означало бы расстаться с прошлым, а смотреть слишком больно. Но мой визитер рассматривает их, замирая на каждом снимке пристальным взглядом. Это некрасиво, но у меня нет ни сил, ни желания его одергивать. В конце-концов, это не секрет. Ты - не секрет. Я до сих пор не снял кольцо с безымянного пальца. Оно вросло в мою плоть, придется теперь разве что отрезать палец.
- Хотите кофе? Или чай? - спрашиваю, когда гость усаживается на диван. В доме есть и то, и другое. Кофе - для особых случаев, зеленый чай на завтрак и ужин, ничего необычного. Ты всегда говорил, что кофе вредит сердцу, а свое берег. Твое сердце было сильным, оно безумно стучало, когда мы бегом поднимались вверх по лестнице, пихаясь и смеясь, бежали наперегонки, поставив призом что-нибудь интимное или бессмысленное. Например, право первым откусить кусок от заказанного на дом ежевичного пирога. Оно сумасшедше колотилось, когда мы целовались - ты сжимал в пальцах мои волосы, а я прихватывал твои губы своими. Думая об этом, я потираю грудь, ощущая как колет с левой стороны. Это - любовь к тебе. И та тоска, которую я постоянно испытываю без тебя. Теперь твое сердце служит другому человеку, а мне остались только лишь воспоминания о том, как счастливы когда-то мы были с тобой вместе. По-настоящему счастливы, потому что такая любовь бывает раз в тысячу лет.
Я не задаю ему лишних вопросов. Не пытаюсь прояснить ситуацию, которая произошла на пороге дома. Я просто поднимаюсь и иду проверить мясо, а так же поставить чайник греть воду. Возможно, за чаем беседа пойдет легче, потому что никогда еще не приходили по вечерам, принося в дом хорошие новости. Меня это немного пугает, нагоняет на тело оцепенение. Потому силой я заставляю себя пройти на кухню, где беру небольшую передышку перед чем-то страшным и неизбежным. Вода быстро доходит до кипения, а картофель обещает быть сочным и румяным.
- Так о чем Вы хотели поговорить, Эрик? - спрашиваю я его, наконец усаживаясь в кресло, из которого мне хорошо его видно. На журнальный столик я водрузил поднос с чаем и чашками, небольшой прибор с сахаром и пару ложек. У Эрика темные волосы и светлые глаза, четко выраженные брови и интересные черты лица. Ты назвал бы его красивым. Еще выражение этих глаз.. Немного детское, от чего я даже озадачиваюсь. Люди с такими глазами не приносят дурных новостей.

+4

5

Я не помню сколько откладывал визит в этот дом, боясь встречи, своих слов, тем, что за этим последует. Не знаю, как решился подхватить куртку и отправиться ближе к ночи в чужую квартиру, не заготовив никакой речи. Как можно было заявиться неподготовленным, спустя долгое время, наполненное лишь одним желанием: понять, что со мной действительно происходит то, о чем я читал в медицинских и околомедицинских журналах, что я не сошел с ума, не повредился рассудком хотя бы от одной мысли, что во мне находятся чужие внутренности. Я помню долгие дни в больничных стенах, через которые мне пришлось пройти, чтобы хоть как-то восстановиться, преодолеть сопротивление организма к чужеродному органу, прийти в себя морально. Помню, как меня остановил лишь уголовный кодекс от желания задушить ночью подушкой бахвалящегося дородного мужика в соседней палате, о том, что в его груди теперь сердце восемнадцатилетнего мальчишки. Мне же тяжело было признать тот факт, что ради того, чтобы я жил, кому-то пришлось умереть. И пусть его смерть не лежала на моей совести, но все же, я несколько месяцев молил бога о подходящем доноре. Что, если мои кощунственные молитвы были хоть как-то услышаны? Мои жалкие объяснения, что я не готов умирать от банальной ангины, не так, когда вся жизнь впереди, когда, наконец, хоть чего-то добился упорным трудом. Мне так больно было всякий раз задаваться вопросом: "почему я? Почему я, Господи?" За что?..
И донор был найден, и спустя первые секунды эйфории меня одолела мысль, что где-то там сейчас умирает человек. Его близкие переживают худшие минуты в своей жизни, когда мои родные счастливо плачут, что выход найден, что я не покину их, останусь. Тогда, как тот, чье сердце во мне, никогда не обнимет близких. Не притронется к этим чертам лица, что я з н а ю. Звучит дико, но я правда знаю этого человека, от того не могу произнести ни слова, теряясь в эмоциях и гулких ударах чужого сердца о ребра. Он удивлен моим вторжением, но его воспитания хватает на то, чтобы не выпихнуть меня, лихорадочно смотрящего на него, за порог. Я попадаю в квартиру, и нет, теперь меня не смущает запах готовящегося мяса, тогда как раньше бы начало подташнивать прямо у двери. Теперь у меня текут слюни, пусть доктора и категорически запрещают мне жирное, но я знаю, что не смог бы отказаться от куска того, что благоухает на кухне и под страхом непроходимости желудка. Слишком соблазнительный аромат, от того стараюсь отвлечься на что-то иное. И оно находится тут же. Ведь я в той самой квартире, где когда-то жило мое сердце. Оказывается Алекс успел забрать у меня куртку, а я не помню, как разделся. Это так странно для меня: быть поглощенным внутренним миром, когда обычно ничего не упускаю из внешнего. И эти фотографии, боже, так страшно. На меня смотрят те глаза, которыми осознавало мир сердце. Может во мне чужеродный пришелец, который со временем выселит мою личность? Иначе от чего стоило уйти Алексу (я редко сразу перехожу на сокращения, а тут категорически не могу назвать хозяина квартиры Александром), как я словно осиротел? Мне неуютно тут без него, я словно в окружении призраков: людей, вещей, чувств.. они отголосками бродят во мне, и я задыхаюсь, не находя внутренней опоры, чтобы взять себя в руки. Кажется, я успел попросить чай, перед тем, как Алекс оставил меня наедине с фотографиями, мелочами, что были значимы. Мои пальцы тянутся в желании к ним притронуться и мне стоит большого труда отдернуть себя. Только я знаю очертания стоящей на полке статуэтки, привезенной явно с какого-то отдыха. Это не мышечная память, а нечто большее, это чувство одухотвореннее, и от этого чертовски страшно.
Мне безумно страшно здесь, просто безумно.
Алекс возвращается с подносом, заставленным печеньями, чашками, сахарницей, чайником.. а я все, что могу думать, как сформулировать свои мысли, чтобы не получить порцией заваренного напитка в лицо. Его глаза напротив, в них есть усталость от жизни, такие глаза бывают у тех, кто пережил самую большую потерю, и глядя на то, как он непроизвольно потирает палец, на котором тонкий обод кольца, для меня становится все на места. И сейчас мне больно за него. За то, через что ему пришлось пройти. И если бы я сам не был тем, кто не принимает сочувствие от незнакомцев, считая его банальной жалостью, то обнял бы этого незнакомого мне человека. Пусть и знаю, что зовут его Алекс, пусть мне известны его черты лица. И это желание обнять настолько сильно, что не могу его слышать, от того стараюсь прочесть слова по губам, но все, что рождается во мне - это фраза:
п о ц е л у й  м е н я,  н е з н а к о м е ц
она - название рассказа, что я читал накануне, она - причудливая ассоциация из пережитого, она - непреодолимое желание.
Подскакивая, почти опрокидываю столик:
- Простите, мне не следовало приходить, - бормочу я, растеряно, мне стыдно, неприятно, глаза щиплет от невыплаканных от бури эмоций чувств. Я иду к дверям, зная, что выгляжу сумасшедшим перед этим пережившим потерю человеком, что еще больше заставляю его страдать, хотя бы от непонимания. Нас разделяет стена, распахнутая дверь с витражом стекла. Я вижу лишь очертания его сидящей, не успевшей отреагировать на мою выходку, фигуры. Так легче собраться с духом и произнести.
- Около года назад мне поставили диагноз "миокардит", - горло сжали болезненные воспоминания, пришлось подождать, пока обрету хотя бы подобие голоса, - мне пришлось перенести сложную операцию. Прийти сюда было эгоистично и жестоко по отношению к вам. Я сожалею о своем поступке, но не могу оставить о себе странный шлейф размышлений. Мне пересадили сердце.. его сердце, Алекс. И я каждый день думаю о своем доноре, - откуда во мне рождается эта лживая изворотливость? - Мне хотелось поблагодарить вас за то, что разрешили.. - после этих слов я и сам бы убил себя, мерзкий самовлюбленный обманщик, выяснивший, что не сходит с ума, ступающий по пути меньшего сопротивления, ранящий и без того истерзанного прошлым человека, - не слушайте меня, пожалуйста, - в голосе зазвучит исступленность, - я чувствую его в себе. Можете считать меня безумцем, я и сам не отрицал этой возможности, но, увидев вас, понял: не ошибался. Какая-то часть меня помнит вас. Вас помнит мое.. его сердце. Если бы только можно повернуть время вспять, я никогда бы не пришел, не бередил былое. Простите, простите, ради бога.

+4

6

Когда он умер - я оглох. Принимал решения, словно в тумане, не долго думал, не взвешивал за и против. Донорство? Да. Кремация? Конечно. Ему не нужно было место на кладбище, ему не нужен был мемориал, на котором могли бы, падая на каменную плиту, плакать друзья и родственники. Его сожженное тело было развеяно, прах полетел по ветру, а у нас осталась только его старая темно-сливовая урна и уйма воспоминаний, от которых все внутри словно бы прокручивали через мясорубку. Надо было давным-давно взять обувную коробку и сложить туда фотографии, его ежедневник, заметки, недописанные сценарии. Все. И спрятать. Закопать в землю под персиковым деревом в саду на вилле, где мы проводили неделю или две каждое лето. Быть может, после этого дышать станет легче. Когда я перестану видеть наше счастье, запечатленное на фотопленку, когда прекращу перечитывать его заметки как Библию перед сном. Каждую строчку. Каждую фразу. Когда перестану поклоняться его образу и перестану считать, что он опаздывает, но вот-вот вернется. Я знаю, со стороны это жалкое зрелище, но для меня нет ничего важнее. Я цепляюсь за каждую мелочь в попытке удержать жизнь, которая была до аварии. До нелепой случайности, которая перечеркнула все. Закрасила черной краской, затянула на моей шее петлю. Я не могу отпустить это, потому что, должно быть, умру, сорвавшись вниз с высоты, на которую и без того успел упасть. Без него. Без этих крыльев, что поддерживали меня шесть лет. И наизнанку выворачивает это чувство незащищенности, эта неуверенность. Это чувство бессмысленности. Потому что в чем смысл, когда его больше нет?..
Эрик странный. Я вижу, как он рассматривает комнату, зацепляется взглядами за вещи, глядит на них пристально и задумчиво, словно анализирует. Он весь в себе, хоть и суетлив. Я замечаю это, потому что никогда не упускаю мелочей. Я помню синяки на Его теле. Что уж говорить о том, что я вижу каждое движение этого человека, хоть и не успеваю среагировать, когда Эрик подскакивает и желает уйти прочь. Эрик странный. Но меня почему-то не удивляет его поведение - в мои годы, пережив то, что было полгода назад, даже как-то смешно удивляться.
Едва я решаюсь подняться и пойти за ним следом, чтобы как минимум закрыть дверь и не показаться невежливым, он начинает говорить. И как только с его уст слетают первые слова, я замираю и уже знаю, что он скажет дальше, пусть и продолжаю с жадностью прислушиваться. Ловлю каждое слово, готовый к финалу его краткой речи; а менее больно не становится. И эти слова - как топор, что врезается с размахом мне в грудину. Я только и успеваю, что выдохнуть, бессмысленно глядя перед собой. Поблагодарить меня? За что?.. Очередной удар топора, очередной мой рваный вздох. Внутри себя я истекаю кровью, а ребра мои превращаются в изломанное ураганом осколочное месиво. Но я не поворачиваюсь, я не решаюсь повернуться, сидя к нему спиной и слушая - никому из нас не хотелось бы, наверное, увидеть сейчас лицо друг друга. Такое не говорят в глаза. Такое не выслушивают с каменной миной.
Его речь становилась все более сбитой, а я на ватных ногах поднялся с кресла. Не знал я, что ему сказать, как ответить.. "Да не за что"? "Да ладно, бывает"? Я просто рассматривал его молча и внимательно - в нем не было ничего от Него. Другие черты лица, иной цвет волосы. Изгиб бровей, контур губ, угол расположения ушей - не то, все в корне не то. Но то, как он смотрел..
- Можно я?.. - услышав себя, я не узнал собственный голос. Но в таких ситуациях не нужно официальное устное разрешение, и моя рука мягко легла на его грудь, прощупывая частое биение сердца. Его сердца. Ту-дух. Ту-дух. Гоняя по венам кровь, чужую кровь, Его сердце взволнованно стучало, чувствуя прикосновение моих пальцев. Я знаю этот стук, потому что я был рядом, когда Он выходил на пробежку, был рядом, когда Он был радостен и счастлив, я был с ним, когда Он вздрагивал от удовольствия, когда мы стонали с ним вместе. И теперь я чувствовал Его, прикасаясь к чужой груди. Бесстыдно. Не думая. Я просто делал то, что не мог не сделать и, закрыв глаза, мне на пару секунд показалось, что все как прежде. Не слушайте тех, кто скажет, что все сердца звучат одинаково. Вы всегда узнаете любимое. И я узнавал, замерев во времени с незнакомцем в коридоре. И мое собственное сердце отозвалось не болью, а нежностью. Ведь, если в мире живет Е Г О сердце, значит, О Н еще жив.
Открыв глаза, я медленно перевел взгляд на Эрика. Через подступающую наружу пелену слез, я сумел различить ясный цвет его глаз, который бывает у людей, которые умеют делать других счастливыми. Ненадолго. Но и этого было достаточно, чтобы вытряхнуть меня из привычного полугодичного оцепенения. Я смотрел на него недолго, а затем отвернулся и убрал руку: я чувствовал, как мое лицо начинает подрагивать. Нет ничего зазорного в том, чтобы плакать перед людьми, но я не хотел выдавать свои чувства перед Эриком.
- Прости.. Я проверю, как там мясо. - в очередной раз глупо оправдываясь, сказал я.
Сбежав на кухню, я уже плакал. Я не видел ни мяса, ни кухни, ничего перед глазами, кроме влажных озер и потоков, которые смывали с меня всю уверенность и бесстрастность. Не было никакой внутренней защиты. Я был и правда безоружен против такой правды жизни. Я не думал, что ко мне придет кто-то вроде Эрика. Люди не говорят спасибо за чужие органы. Это ненормально. Но я был рад, что он пришел, пусть и плакал едва ли не в голос, ударив кулаком по столешнице и согнувшись, тычась носом в сгиб локтя.

+4

7

http://s2.uploads.ru/dTVb6.gif  http://s2.uploads.ru/ND5bq.gif

Я не знаю, чего ждал, стоя в коридоре чужой квартиры, придя сюда незваным, нежеланным, напоминанием о боли. Каково это - олицетворять для человека самую большую потерю? Не зная, что происходит за искажающим фигуру хозяина дома стеклом, чувствовал, что задыхаюсь. Разваливаюсь на части. Это сердце не было рассчитано на такие перегрузки, человеческое сердце хрупкое, и сейчас оно обливалось кровью, но даже это не могло скрыть все трещины. Я не знал, как выйти отсюда максимально тихо. Остаться лишь разбередившим память сквозняком. Чуждым запахом, что никак не вяжется с любовью, что жила здесь. Статистом, читающим реплики великого актера. Мне нужно было раствориться. Бесследно, как ком соли в стакане воды, оставив за собой стойкую непереносимую горечь. Горло сжимал спазм, но сколько не прижимай к нему ладони, он не уйдет. Это невыплаканные слезы, внутренняя истерика, последний раз я плакал, когда узнал, что найден донор. Последний раз я плакал, когда умирал тот, кого Алекс любил настолько, что спустя полгода не смог расстаться с общими фотографиями. Убрать их, чтобы не бередить память, снять кольцо, чтобы не осязать потерю.
Мне неведомы такие сильные эмоции, в жизни не доводилось любить, разве что в юности, но кто считает те, незрелые чувства, завязанные на гормонах, чем-то серьезным? Я и лицо-то ее плохо помнил, разве что запах волос. Она всегда пользовалась определенным сортом шампуня, внутри меня до сих пор что-то переворачивается, когда его ощущаю, а ведь прошло столько лет. Сколько понадобится Алексу, чтобы перестать улавливать с оставленных без хозяина вещей, принадлежащий ему аромат? А позабыть общие воспоминания? Вся жизнь?
Почему до сих пор не научились препарировать память? Чтобы каждый из нас мог прийти с душевной болью к врачу. Она сильнее физической, мучительнее, разве можно не мечтать о том, чтобы вычеркнуть то, что причиняет терзания? Если бы был хоть один шанс, джин из бутылки, желание на рождество, задувая свечи на именинном пироге.. захотел бы Алекс избавиться от груза прошлого? И что-то мне подсказывает, что нет. Он бы с негодованием отринул эту возможность. И от этого тахикардия острее. И от выражения глаз Алекса, когда он внезапно появляется в проеме, заставляя вжиматься в стену. Смешаться с ней атомами, стать невидимкой. Я не хочу видеть тот проблеск надежды, что не скроет даже полутьма. Тот жадный изучающий  взгляд, подолгу задерживающийся на чертах лица, заглядывающий в глубину глаз, но в них нет ничего. Лишь потерянный и дезориентированный я. В них, кем бы я не был в жизни, что бы не значил для иных, только пустота для Алекса. И сочувствие рвет меня на части. Невозможно так проникнуться чужим человеком, невозможно только если вы не думали о нем, пусть и косвенно, последние полгода. Непрестанно, не умея простить себя за жажду жить даже с чужим сердцем, к которому тянутся его пальцы, разве я могу отказать ему в подобной просьбе?
Пусть на слова о согласии у меня нет сил. Спасибо, что ноги еще не подкосились от переживаний, не хватало еще, чтобы я кулем осел здесь, в квартире, где когда-то часть меня провела бесспорно лучшее время. Часть меня, что бьется внутри, не в силах преодолеть преграду из ребер. Часть меня, что ненавидит эти застенки. И от этих мыслей жутко. Как и от того, с каким священным восторгом Алекс прикрывает глаза. Он словно дотрагивается до святого грааля, но под его пальцами лишь уродливый шрам, пересекающий грудь. Его губы считают удары обезумевшего сердца, а я испытываю стойкое желание умереть, только бы не чувствовать весь этот сумбур эмоций, от которых кровь шумит в висках.
Сколько прошло секунд? Мне кажется, время остановилось. Ходики прекратили свой бег, остался лишь гулкий и глухой стук о ребра, что я ощущал даже на языке, это была целая вечность наедине с подрагивающими веками. Никогда не считал фразу "океаны слез" чем-то поэтичным, но смотря в почти черные распахнувшиеся глаза Алекса - одни зрачки, расширенные в полутьме до краев радужки, я понял ее до конца.
- Прости, - неслышно скажут мои губы, но он, ничего не замечающий от слез, не увидит их движение. Сбежит на кухню, туда, к бытовым бедам, таким, как высушенное и пережаренное мясо. Подальше от истинной трагедии: он мертв, но живо его сердце. Зачем я сюда пришел? Неужели мои тревоги о том, что я чувствую, стоили того зла, что причинил своим визитом Алексу?
Два шага в сторону кухни, на первом порыве, остановить его, не оставлять в такой момент в одиночестве, но тут же шаг назад. Какое я имею право выказывать свое сочувствие? Разве в этом нет проблеска лицемерия? Пусть я знаю, что нет, но он не может быть в этом уверен. Для него я лишь.. кто? Чужак, которому следует уйти прямиком во входную дверь, и знать, что отныне она только выход. Никогда не подниматься на лифте, не подходить к этому дому, позабыть наименование улицы.. мне надо улететь, сменить континент. Пусть только он не мучается осознанием, что где-то рядом, неподалеку, бьется неравнодушное к нему сердце. Вместо этого иду на кухню, здесь так уютно, я словно попал домой. Такое чувство охватывает лишь в тех местах, в которых вы переживали теплые и наполненные приятными моментами переживания. Это так неправильно, как и моя ладонь на его спине. Невесомо дотрагиваясь до согнувшейся и сотрясающейся в рыданиях фигуре.
- Алекс, - звук моего голоса ранит и меня самого, - он не хотел бы, чтобы вы так переживали. Пожалуйста, ради него, слышите? - не зная, как остановить поток слез, виновником которого являлся сам, осторожно потянул мужчину за предплечье, разворачивая его на себя. У меня нет больше слов, лишь объятья, пусть это самое нелепое, что я делал за долгое время. Только это единственное, что во мне осталось. Искренние, болезненные объятья, от которых невыносимо хочется навзрыд, как в детстве, плакать.

+4

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Помню, в молодости я думал, что смерть - явление телесное; теперь я знаю, что она всего лишь функция сознания - сознания тех, кто переживает утрату.
Уильям Фолкнер. "Когда я умирала"

Что я чувствовал к Эрику в ту минуту? В чудовищную минуту, когда меня раздирало изнутри на ошметки, в минуту, когда, казалось, во мне не осталось ничего кроме Него и памяти, общей памяти о том счастье, что кануло в лету, когда последний его осмысленный взгляд был направлен в небо. Серо-облачное небо, вот что видел Он в последний раз. С тех пор за окном еще не было такого незамутненного цвета, в котором хотелось бы то захлебнуться, то повеситься, то пустить кровь, смешав грязно-серый с красным. Этот цвет, его бледная кожа и последние шаги - все, как в медленном кино, зарубцевалось на оболочках моих глаз, на коре моего головного мозга; Он приходит ко мне во сне, сначала улыбается, а затем оставляет меня одного, и я снова проживаю те минуты в холодном морге, те минуты, когда давал на все согласия, не осознавая до конца под влиянием шока, не понимая, что делаю так, как поступил бы на самом деле и Он. Мы так долго были вместе, что решения стали общими, как и мысли - потому, осознав, на что я согласился, я не пожалел. Он бы не жалел, тогда почему я должен? Хотя легко, конечно не было.
И что же чувствовал я к Эрику? К человеку, который пришел в наш дом с Его сердцем в груди, так бесстыдно явился к чужому порогу, чтобы произнести правду, о которой рассказывают разве что в сериалах. В ту минуту я убедился, что и в жизни говорят так, и в жизни приходят с подобными новостями, которые мое собственное сердце встретило с плачем и истерикой, которая вырвалась наружу, как только я сбежал с территории, которая была в тот миг нашей с Эриком общей. Мои слезы - это мои слезы. Я не хотел, чтобы Его сердце чувствовало мою боль и мою слабость. Никогда не хотел, потому даже в самые трудные моменты привык оставаться сильным. Так нужно было поступить и сейчас, но выстроенные плотины были как будто бы из стекла и легли на дно осколками, когда слезы выплескивались из меня наружу, опадая тяжелыми каплями на столешницу. Бордовую, сделанную под мрамор. Мы выбирали этот цвет вместе.
Что чувствовал?
Ярость.
Исступление.
Обиду.
И желание рухнуть ему в ноги.
Еще был страх.
И признательность.
И немного любви. Совершенно необъяснимое чувство, вызванное из самого центра солнечного сплетения. Оно поднялось и затопило грудину, живот, оно выходило наружу со слезами, когда я прижимался к нему и обнимал, как своего спасителя. Цеплялся за одежду пальцами, стараясь унять бушующее внутреннее. А оно билось внутри меня о душу, как бурные волны - и всхлипами, утихающими, я усмирял стихию, уткнувшись лицом в его острое плечо. Если закрыть глаза, то можно дать волю фантазии. Если на тридцать секунд затаить дыхание, то можно перенестись в прошлое - услышать смех, бежать по траве, играя самым бессмысленным образом, утонуть в его руках, утопить его в своих. Но теперь были руки Эрика, и даже в них становилось немного спокойнее. Я слышал стук сердца, он был громче шума проезжающих машин, звуков приглушенной музыки, громче общего дыхания, от которого все внутри замирало, как будто бы у всей этой сцены было слишком огромное значение. Для нас обоих.
- Останешься на ужин? - более-менее угомонившись, я задал ему вопрос. Почему-то показалось важным не отпустить его сейчас, хотелось, чтобы Эрик побыл со мной еще какое-то время. Возможно, выйдя за порог он больше не вернется. Возможно, будет жалеть, что вообще сюда пришел, потому что сознательные люди обычно так не делают, да и кому охота снова переживать то, что только что произошло? Люди не выносят чужих слез. Я сам такой. Я бы растерялся. Но в руках Эрика стало л е г ч е   д ы ш а т ь. И только за одно это я был обязан ему до конца своей жизни. За эти несколько вдохов рядом с ним, когда моя грудь не была стянута стальным обручем тоски и боли, за чистый воздух, прошедший через меня и подаривший мозгу толику разумности. Гораздо проще жить в своем коконе, что я и делал, не контактировать с внешним миром, плескаясь в этом разъедающем соку общего прошедшего. Но новое дуновение отрезвило.
- Пожалуйста, останься.
Мне нужно, чтобы сейчас ты был рядом.
Ты и.. Его сердце.

- Я неплохо готовлю, так что, думаю, тебе понравится.. - и нервный смешок, пробежавший по губам, не выдал всех моих внутренних тревог и планов. Эти мысли зародились внезапно, но тут же я понял, что не смогу жить спокойно, если не сделаю этого.
Достав мясо с картофелем, я разложил еду по тарелкам и плеснул в стаканы белого вина. Синатра давно сменился Билли Холлидэй, а она, в свою очередь, ушла, оставив музыкальные минуты другим исполнителям, которые тихо пели и играли на оборотах пластинки, пока мы неловко усаживались, не зная толком, как смотреть друг другу в глаза. Эрику было не по себе, мне тоже было немного стыдно. Нам не следовало бы ужинать вместе. И не следовало бы встречаться. Говорить. Прикасаться друг к другу. Но все это произошло, и если это было ошибкой, то я намерен был ошибаться и дальше.
Ошибаться по-крупному.
- У меня есть кое-что для тебя.. - начал я, когда время уместного молчания прошло. - Эта вещь имеет для меня ценность, но тебе сейчас она нужнее.
Поднявшись из-за стола, я принес ему из спальни потрепанный дневник, вытащенный из-под подушки. Я знал каждую строчку оттуда наизусть, хоть и продолжал спать рядом с этой книжечкой. Положив ее на стол, я посмотрел на Эрика.
- Его дневник. - пояснил я, все еще касаясь обложки пальцами. - Не спеши отказываться, ладно? Я хочу, чтобы ты взял его себе.

+5

9

Почему я остался? А разве можно уйти в такой ситуации? Унести с собой в клетке из ребер единственное, что связывало Алекса с тем, кого он утратил? Быть тем, что запирает свое счастье за костями и кожей? Отныне у меня было два сердца. И мне не быть тем, кто не дает счастью выбраться, ограждая сшитыми краями хирургического надреза то, где раньше хранилась, если не вся, то часть чуждой мне души. Чувствующей, что здесь она дома, это было странное необъяснимое родство. Нежность и грусть. Вряд ли у меня бы вышло провести аналогии, построить подобные связи, что были в моем прошлом, сравнить их с обуявшим меня клубком эмоций. Сердце тянуло и отдавало горечью, я ее чувствовал на языке, она же и заливала горло, теперь я знал, какова на вкус всеобъемлющая тоска. Алексу было плохо, мне же выпало экранировать его боль, как если бы мы были близнецами. Я нашел в себе подходящее определение. Жаль, мы не были братьями, во мне билось лишь часть того, кого Алекс любил. А на вкус сожаление кислое, вяжущее и сковывающее язык, лайм с солью, залитый текилой. Теперь мне хотелось выпить, задушить в себе поднявшийся сумбур. Сбежать? Нет, никогда. Если в моих силах подарить Алексу толику надежды на завтра, то даже мышечный спазм, отозвавшийся судорогой в ногах от недостатка кровообращения, не заставит меня проявить душевную трусость.
- Да, конечно, я останусь, - ответом на его нетерпеливое, повторное. Затерев в глазах и тоску, и сожаление.
Втягивая носом воздух, полуулыбкой подтверждая удовлетворение запахом готовящегося мяса, что раньше вызвал бы только тошноту, соглашался не только с приглашением к ужину, но и тем, что после операции я изменился. Насколько - еще предстоит выяснить, как и вспомнить то, что пришел сюда я за ответами на сотни роящихся вопросов. Например, каково это подписывать бумаги, отдавая любимого человека во власть хирургического скальпеля, отсекающего ненужное, захороненное в земле, но жадного до необходимых органов. И вместо них останется набитая соломой пустота. Та же, что живет отныне и в Алексе? Мне никогда не задать этого вопроса, кощунство. Но оно, подспудное, во мне. Желание как можно больше узнать, что привело это сердце, неровно бьющееся рядом с незнакомым брюнетом, в мою грудную клетку.
И как избавится от тысяч вопросов, что было бы "если", попади ко мне иное? Не объятое столь сильной любовью, привязывающей меня к Алексу. Где границы тех случайностей, в которых мы с Алексом не пересекаемся? Живем в одном городе, неузнанные, ненужные друг другу случайные прохожие?
Быть может мы виделись уже? Что если именно он был тем мужчиной в супермаркете, который подал мне выпавшую бритву из тележки? Произнесшим "кажется, вы потеряли" с улыбкой абсолютно счастливого человека, в тот день я искренне улыбнулся в ответ, не смотря на долгое и затяжное слушание, грозившее пожизненным заключением для моего подзащитного. К той улыбке невозможно было остаться равнодушным, ту встречу нельзя было забыть. Пусть это был он. Мне хочется верить, что несомненно красивое лицо Алекса не так давно светилось одухотворенностью, в ныне потухших глазах горел огонь. Он быстро развернулся и сбежал, оставив меня с проблемами, как завтра строить линию защиты, и выбрать ли обезжиренный творог. Оставив меня в сомнениях, что живу я как-то не так. Иначе и мой пустой взгляд был наполнен кем-то, ждущим меня с работы.
Пусть это был он. Незаметно для самого себя, истово желал Алексу счастья. Пусть бы и в прошлом, пусть однажды, но мне тяжело было наблюдать за тем, как он пытается справиться с обрушившимся на его плечи горем. Мне хотелось снять часть его бед и забрать с собой. Помочь, пусть за счет и собственного благополучия. Несомненно неверные к чужому человеку эмоции. Только Алекс не был мне чужим. Какая-то часть меня его любила. И мне нужно признать это перед самим собой. Как и то, что сегодня буду ужинать мясом, пить из листа врачей "лучше не стоит" вино. Когда последний раз пробовал подобную пищу? Терялся сказать, надеялся, что именно эта растерянность и вела меня, когда неловко усаживался на стул, туда, где в совершенном мире мне не было места.
Зачем я пришел? Не лучше бы вернуть время вспять?
Справился бы со своими вопросами, что будет чувствовать Алекс, закрыв за мной двери.
Зародившуюся надежду или тотальное разочарование от жизни?
Алекс накрывал на стол и я не мог понять, какой звук сильнее, перекладываемых тяжелых столовых приборов или собственного сердца. Его сердца, что рвалось к горлу. Отпил большой глоток вина, стоило лишь Алексу наполнить бокалы. Не было возможности иначе отвечать.
- Пахнет очень вкусно, - подтвердил осторожно взяв вилку в руки и отчего-то, как школяр покраснев, ковыряясь ей в картошке. Нашел чуть более подгоревший бок и поднес пищу к губам, рот моментально наполнился слюной. Да, я поклонник китайской и японской кухни, определенно мечтал о такой пище. Это было.. удивительно и пугающе. Но я стал медленно пережевывать кусок, прекрасно осознавая, что мне нужно будет остановиться раньше, чем закончится хорошо нагруженная тарелка. Или Он ел много, или Алекс трепетно относился к гостеприимству.
И снова воцарилось молчание, что мы усиленно скрывали занятостью собственными тарелками, только бы не смотреть друг на друга, признавая: не о чем нам говорить. Я осторожно пережевывал небольшой кусок мяса, пытаясь приноровиться к давно забытой мной пищей и желанием наброситься остервенело и уничтожить все, что было в тарелке. Давно не чувствовал такого аппетита к еде, пусть и с болезненным привкусом.
Думает ли Алекс о том, как на моем месте сидел Он, и в его жизни все было определенным и заданным под ритм жизни двух человек, отныне разделенных моим телом, как оболочкой и преградой к чему-то важному, недостижимому, сакральному.
И снова ком в горле, что растает лишь под натиском глотка вина. И привкус мяса смешается с виноградом. Легкий хмель подарит голове необходимое опустошение. Когда Алекс встанет, проговорив странную фразу, не будет сил обдумывать слова. А пока смежить веки, пусть под ними бегут картины тех моментов, в которых здесь обитало счастье, которое прогнали ветра разлуки. Скорее ощутив присутствие мужчины, чем услышав шаги его возвращения, смотрел на появившуюся передо мной потертую книгу, боясь поверить в то, что подсказывает сердце.
Это.. дневник?..
Алекс подтвердит мои слова, и мясо в тот же миг попросится наружу. Нет, я не был так готов так близко знакомиться с тем, в чьей груди когда-то билось мое_его сердце. Пальцы, повинуясь какому-то тянущему и ноющему чувству, не зависимо от моей воли дотронутся до обложки. Руки заберут дневник себе, но ноги подкинут тело. Вскачу из-за стола, раздираемый противоречием надвое.
- Спасибо, Алекс, мне пора идти.
Я знаю, что похож на сумасшедшего сейчас, но еще минута и безумие точно заберет меня в цепкие объятья, оно итак вольготно гуляет в теле, скованном панической атакой.
- Извини за вторжение, - но не найду возможности оторвать руку, прижимающую дневник к сердцу, словно эта вещица действительно моя по праву и мне больно с ней разлучаться. Выловлю профессионально отточенным движением другой руки качественно выделанную визитку, и положу ее между нами. Как обещание возвращения. Дневника, меня, сердца, что отныне живет на расстоянии одного звонка.
В тот день я ушел из квартиры, чтобы пешком дойти до собственного дома, отмахав расстояние в несколько станций, так его и не прочувствовав. Ушел с душой нараспашку, чтобы в ней поселились сквозняки. На долгую неделю приковав меня опасной в моем состоянии простудой к постели. Я много спал под действием лекарств, мне приходили странные сны, навеянные настольной книгой - дневником незнакомца, и мне не хотелось возвращаться к жизни.
Потому что моя настоящая жизнь была на страницах, усеянных уборным почерком.
Я потерял границы реальности в бреду температуры, никого не принимал и не отвечал на звонки.
Мне требовалась передышка, - говорил я себе, пока что-то довлеющее и чуждое завоевывало позиции, обрастая силой в ослабленном болезнью теле.

+3

10

После того вечера я иногда возвращался к мыслям о том, чего не стоило мне делать. Прокручивая в общих тонах нашу с Эриком встречу, я полагал, что не следовало вообще впускать его на порог. Рассказывать ему что-то, плакать, чувствуя его за своей спиной, не нужно было отдавать ему дневник, который был мне дороже меня самого. Порой мне казалось, что я жалею о содеянном, потому что подобные мосты надо рушить тут же, чтобы не испытывать тянущей тоски. Одно дело - знать о том, что произошло с Его телом. Другое дело - знать, кому теперь принадлежит Его сердце. И, вспоминая черты лица Эрика, я не ассоциировал его в неизвестностью. Он не был для меня чужим человеком, потому что, по сути, он жил только благодаря частичке тела моего мужа. Как мог бы я выставить его прочь? Вышвырнуть из квартиры столь ценную часть, которая теперь помогает жить другому человеку. Нет, даже если в мою голову закрадывались сомнения, я отметал их, зная, что это правильно. Одинокие люди восприимчивы к визитам гостей, мой покой был нарушен присутствием Его сердца в Нашей квартире. А страшней всего было думать о том, что происходит в голове у Эрика..
Его взгляд возникал передо мной каждый раз, когда я вспоминал о Нем и о самом Эрике. Сотню раз на дню? Тысячу, не меньше. Я помнил, какого цвета была на Нем одежда в тот день, я вспоминал, во что был одет пришедший ко мне знакомец. Его визитка так и осталась лежать на столешнице, пусть никто не звонил, пусть я проходил мимо, относя в раковину новую и новую грязную посуду, я окидывал ее взглядом, но не решался сделать первый шаг. Всегда отличаясь смелостью решений, на этот раз мне было страшно. Отсутствие анонимности заставляло мое сердце грохотать подобно грому, в самой глубине грудной клетки. Я знал, что, позвонив Эрику, я позвоню Его сердцу. Это безумие. Я много раз говорил себе, что это просто орган. Но я ничего не мог поделать с этими мыслями, которые все крепче застревали в моей голове. Я бредил им. Я им мечтал. Не зная носителя, я стремился увидеться с этим сердцем еще раз. Кощунство. Но, кажется, человеку, потерявшему целую жизнь, все можно.
Но мы молчали. И молчание это затягивалось, а я все поглощал себя мыслями, как голодный поглощает первую попавшуюся пищу. Я ощущал пустыню внутри себя, но не чувствовал прилива воды; не было рядом ни горячих источников, ни холодных горных ручьев, одни лишь ямы и трещины, припорошенные песком воспоминаний. В один день я встал с постели и снял со стен все фотографии. И персиково-нежные обои голо воззрились на меня, как будто бы укоряя в слабости, как будто бы осуждая, что я так больше не могу. Сложив все в деревянную коробку, я оставил ее в кладовке. Я запирал Нас в темноте небольшого квадратика помещения, потому все во Вселенной больше не было НАС. Мы - были на фотокарточках, были в воспоминаниях родных и друзей, мы были в прошлом, которое безнаказанно сбежало, оставив по себе лишь горьковатый привкус смешанного с уксусом песка. Он скрипел на зубах, не давая мне спокойно жить. И рот не сполоснуть. Потому что ни воды, ни источников. Ни даже маленького ручейка. 
Но все же я решился. Ощутив, что подхожу к какой-то грани настоящего сумасшествия, я взял в руки телефон. Сорвал со стола визитку, на которую сам случайно недавно капнул чаем. Цифры не растеклись, но бумага немного пошла волнами. Так же и по коже моей бежали волны, приливы, штормы, когда я решился позвонить. Так и не решился в итоге, а просто написал:

Если тебе захочется поговорить - ты всегда можешь придти. Алекс

Я так и не знал, что чувствует и о чем думает Эрик. Я не мог залезть в его голову и не мог напроситься на откровенный разговор; как бы там ни было, а мы разные люди. И элемент, объединяющий нас, это лишь крохотная надежда, иллюзорная и прозрачная, как самое искусно выдутое стекло. Хрупче первого снега. Нежнее мечты о самом желанном, тайном и недоступном. Я не знал, что он чувствует, но я предполагал, что ему тяжело. Не мог представить себя на его месте, а потому представлял кого-то близкого на его месте - и ужас, непонимание, расстройство настигали меня, как лисица зайца, не успевшего запетлять. Я никогда не умел петлять.
Мне хотелось рассказать о Нем кому-то. Поведать, как сидели мы тихо и безмолвно, пока за окном наступала на город зима, держась за руки на клетчатом пледе, покрывающем постель. Рассказать о сорванных лепестках красных и желтых роз, которые ворохом падали в наполненную ванную. Поискать еще заметки на полях, сделанные Его рукой. "Купи хлеб", "буду поздно", "я тебя.." и огромное сердце, начерченное уверенно. Он никогда не сомневался в нашей любви. Я ни за что не продолжу в ней сомневаться.
Но вопреки тому, что больше для меня других людей во всем мире не существует, я хочу видеть Эрика. Мне не так нужен дневник, как необходимы его мысли, его переживания. Не знаю, что конкретно хочу узнать и услышать, но я только и могу, что надеяться узнать что-то. Отчаянным людям привычно наделять глупые вещи сакральным смыслом. Синий цвет - цвет скорби и грусти. А красный - это страсть. Нога на ногу - это флирт. Скрещенные руки - это тайны. Он вскидывал брови, стараясь быть со мной честным. Я знал, что он ошарашен и потерян не меньше, чем я. Эрик пришел сюда по зову, исходящему изнутри. И теперь, ненавязчиво, я приглашаю его вернуться, веря в то, что не спугну. Желтый - цвет безумия. Заоконные фонари окрашивают нашу спальню в желтый, и я чувствую подкатывающее к горлу одиночество. На часах только ранний вечер, а я уже настолько раздроблен, что впору с мукой смешивать.

+2

11

Пришлось снова лечь в больницу, семейный доктор настоял на госпитализации, и потянулись бесконечные, затянутые в белый саван стен дни. Мой обеденный рацион составляли капельницы, а музыку заменил писк подключенных к телу датчиков, сообщающих о малейших изменениях в работе организма. Напрягаться мне не позволялось, а значит, никакого чтения, но дневник был со мной, лежал в прикроватной тумбочке, так было спокойнее. Забрал его в последний момент, уже у лифта с носилок крича об этой необходимости. Вернувшийся за ним санитар, сожалел, что не нашел при нем авторучки, и обещал, если от лечащего врача поступит разрешение на подобную активную деятельность, он непременно мне ее раздобудет. Тогда я сказал, что не собираюсь в нем писать. Не собираюсь, но он нужен мне, потому что.. он дорог моему сердцу.
Мужчина коротко сказал, что он понял, но я-то знал, что лишь один человек на свете в курсе того, что я имел ввиду. Его зовут Алекс, у него печальные глаза и желание накормить целую армию из одной тарелки. При мыслях о том ужине, рот наполнялся слюной, пусть аппетит был потерян вместе с поднявшейся температурой. Я и не заметил, как съел поданное, а прощание вышло скомканным, оставалось надеяться, что Алекс не принял мою скованность за игры воспаленного эго, получившего требуемое. Следовало позвонить и извиниться за вторжение и все, что за ним последовало, но не находил в себе достаточно сил, чтобы набрать его номер и сказать: "привет". Наверное, было бы правильным - исчезнуть. Отправить дневник курьером. Только не мог доверить эту потрепанную на углах книгу постороннему человеку, это было бы нечестно по отношению к Алексу, обдавать его волной чужого безразличия. Не после того, как он доверил мне самое дорогое. Не тогда, когда рядом со мной поселились нечетко выписанные буквы. Мой почерк отличался каллиграфической выдержкой, тот, кто подарил мне возможность двигаться по жизни дальше - скорее всего был вольнодумцем. Может этим и объяснялась та необходимость улавливать в словах изредка заглядывающих в больничную палату друзей короткие рассказы об их буднях, чтобы сочинять какие-то неясно выписанные истории, заметки на полях памяти. Моей ли? Я запутался и был дезориентирован. И проиграл важное дело. Наверное, правильнее было бы говорить: мы проиграли, потому как пропустил процесс, но все удачи и неудачи компании относил на собственный счет. Тяжело абстрагироваться, когда она носит собственное имя. О чем я думал, когда подписывал бумаги о ее создании? А когда соглашался пересадить чужое сердце за клетку ребер?
Со мной всегда кривой шрам, как напоминание о произошедшем. Но шрам - это затянувшаяся рана, он повествует об излечении. Сможет ли Алекс однажды похвастаться подобным? Смогу ли я это сделать по-настоящему?..
Слишком много вопросов и ни одного ответа. Мне нужен был Алекс, чтобы выговориться, чувства распирали и не находили выхода. Мне некому было довериться, я задыхался в том коконе сильных эмоций, до которых никому не было дела. Вернее, они могли лишь напугать близких, которым я и без того доставил немало тяжелых дней, в которых речь шла о скорой смерти.
И по возвращению домой, мне снова пришлось с ней столкнуться. На поверхности аквариума плавала золотая рыбка, переворачиваясь кверху брюхом и тяжело пытаясь уйти на дно. Я похоронил уже с пару десятков подобных, но ее агония и последние биения хвоста по моей еще холодной с улицы ладони, заставили глаза наполниться слезами. Становился сентиментальным. Смывая ее в унитаз, разве не мог не думать, отчего это произошло? Была ли тому виной ситуация, когда и я сам побывал за чертой на операционном столе, или это происки вшитого чуждого сердца? Не мог не допустить первую крамольную мысль, которую проговорил одними пересохшими губами своему отражению, напугавшему меня бледностью и худобой до чертиков:
Я его боюсь.
Боюсь собственного сердца. Хотя, разве однажды я смогу назвать его своим? Вряд ли. Оно всегда будет пришельцем с той планеты, где жил Алекс, но включая музыку и перебирая ее, понял, что повторяю слышанные в его квартире мотивы. Совершенно разбитый лег на диван, чтобы получить смс и застыть, рассматривая ее содержание. Мурашки по коже и гулкие рывки обезумевшего от вида одного имени сердца.
В моей квартире слишком тихо и мертво. Не удобно беспокоить тех, кто и без того забывал о плотных графиках, ради поездок в больницу. Мне некому позвонить, чтобы поделиться. Быть может по этой причине люди и ходят к духовникам? Снять тяжесть с души? Когда я стал задумываться о боге? Давно эти мысли живут во мне? Или их принесло с собой сердце.. сохранившее часть души?
Мне так жутко, от озноба не спасает ни толстое одеяло, ни горячий чай, жаль спиртное мне запретно, иначе с удовольствием бы провалился в запределье хмельного угара. Мне нужно отключить голову. Мне необходимо прекратить думать.
Вместо этого набираю номер службы такси и заказываю машину до того самого дома.
Через час я уже на пороге квартиры.
Через тахикардию и внутреннюю истерику - Алекс в льющемся из-за дверей электрическом свете.
Рука моя? протягивает ему дневник
- Спасибо, - произносит мой? голос.
Я в каких-то декорациях, передо мной разыгрывается представление, - здравствуй, - запоздало сообщу. И прислонюсь к косяку, - я пришел, чтобы вернуть.. дневник, спасибо, - мои объяснения жалки. Тот, кто всегда славился тем, что может разбить любую выстроенную и выверенную линию оппонента, не может найти слов, чтобы объяснить желание быть здесь и сейчас.
Может, Алекс поймет?
или ему просто нужна эта книга, в которой размашистыми закорючками описаны подробности того, чего уже не вернуть?

Вв

http://download.loveradio.ru/pub/353554.jpg

Отредактировано Erik Night (21.10.2016 19:10:15)

+2

12

Вдруг так тихо сделалось в моем мире без тебя.


Часы тянутся, как годы, когда ждешь неизвестно чего. Большая квартира превращается в крепость, когда не желаешь выходить наружу, ища убежище и успокоение там, где раньше всегда был дом. Гостиная - камера пыток, ведь там все еще живут наши лучшие дни, там искрятся счастьем наши улыбки. Я брожу из комнаты в комнату, не находя себе места; обнимаю себя руками, стараясь не забыть, как нужно дышать. Я боюсь неожиданно подумать об этом и забыть. Забыть механизм того, как нужно вдыхать, забыть и задохнуться. Хотя, может, так было бы лучше. Но память не поводит - и я снова делаю вдохи, я снова совершаю выдохи, я снова брожу по квартире из комнаты в комнату, бросаю беглый взгляд на фото, испытываю тревогу и тоску, снова делаю вдохи, снова совершаю выдохи..
Я жду.
Жду чуда, которое непременно случится. Он всегда в это верил, Он только и жил ради того, чтобы переживать чудеса: не жалея времени и денег, Он устраивал сюрпризы, тщательно все планировал, так, чтобы удивить. А я каждый раз удивлялся, как в первый, потому что он был удивительным. Он был невозможным, и, наверное, поэтому небеса забрали его - такому человеку не место на земле, ему другое предначертано. Успокаивая себя, я опускаюсь на диван, чтобы через минуту подскочить на ноги и вернуться к излюбленному занятию; я прохожу за день километры, пересекая так и эдак комнаты и спальни. Я - не тигр в клетке. Я уже не мечусь.
Я жду.
И вздрагиваю от звука дверного звонка. Он, как ножницы, разрезает мои нервы, и я распахиваю дверь, находя за ней Эрика. Эрика и Его сердце.
Они протягивают мне дневник, не глядя в глаза. Здороваются, медлят. Я смотрю на лицо Эрика, на его грудь, затем перевожу взгляд на дневник. Снова смотрю на грудь, затем - на лицо Эрика. Все еще на лицо Эрика, на грудь, в сторону.. на Эрика. Я подхожу и порывисто прижимаюсь к нему, обнимаю за шею, я затаскиваю его в квартиру и хлопаю дверью. Так он не уйдет, не сможет сбежать. Он останется в квартире, хотя бы ненадолго, но мне много и не нужно. Мне достаточно его присутствия, его взгляда, поднятого на мое лицо, серых глаз, которые смотрят в мои, карие. Я касаюсь его лица пальцами, рассматриваю внимательно, прислушиваюсь. Я не слышу, как на кухне капает из крана вода, не слышу, как ходят этажом выше соседи, не слышу своего дыхания, только - стук сердца. Мне хочется прижаться ухом к груди Эрика, чтобы оглохнуть от мощи этого звука, но я прижимаюсь к его губам, целую отчаянно, счастливый, что он пришел. Я уже не надеялся. Не рассчитывал, хотя продолжал втайне верить. Даже если бы Эрик захотел оставить себе дневник - я не был бы против. Я знаю его наизусть, я могу вспомнить любую строчку, любую ошибку, любой острый угол его буквы.
Я обнаружил себя, с безумием сжимая пальцами отвороты чужого пиджака. И губы эти тоже были чужими, а потому я испуганно отпрянул, не глядя на Эрика. В ушах все еще звучал тот самый сладкий звук, но в душе я уже корил себя за произошедшее. Я не должен был. Теперь Эрик точно не придет снова, он испугается - ему не нужны мои душевные терзания, не нужна моя неуравновешенность, ему вообще не нужно было меня узнавать.
Уткнувшись лицом в стену, я глухо шепчу:
- Извини..
Я надеюсь, что это сработает. Что одного слова хватит, чтобы все исправить, чтобы загладить свою перед ним вину и начать заново - я до чертиков боюсь, боюсь, что больше не услышу стука сердца. Что наломал таких дров, что ничто не поможет. Мне кажется, я готов упасть на колени и покаяться. Открыть душу и выплеснуть все, что накопилось там за это долгое время. У меня много слов, но все они копятся комом в горле, и я вздыхаю, прижимая к груди дневник в черной обложке. Теперь правду знаю не только я, ее знает Эрик. Он тоже видел эти строки, он вчитывался в нашу историю, он прожил ее вместе с нами. Я позволил ему, я захотел этого, потому что был уверен, что и Его сердце захочет этого; вспомнить, почувствовать, прожить.
На моих губах был вкус другого мужчины. Его губы. Касаясь их, я не испытывал боли, не чувствовал сожаления, но сейчас я боялся думать о том, что его губы были не способом, а целью. Я думал об Эрике. Эти долгие дни я представлял его читающим дневник, как библию, я мог только догадываться о том, что он чувствовал.. Но мне нужны были не догадки, а правда. Мне показалось, что я думал об этом слишком много, а оттого начал воображать. Перед попыткой уснуть, я мечтал о том, что любящее сердце вернется ко мне. Что Он воскреснет из мертвых. Что все может быть даже лучше, чем прежде. Как я мог? Почему позволил себе эти мысли?
И теперь, боясь повернуться к Эрику лицом, я понимал, как сильно слил все воедино. Надумал себе всякого. Забыл о том, что у него внутри лишь сердце.. И что я больше не имею на него прав.

+2

13

«Мне говорят, что со временем все это пройдет и я почувствую себя лучше. Я не хочу, чтобы время лечило меня. Я такой, какой я есть, и на то имеются свои причины.
Я хочу, чтобы время оставило меня навсегда таким вот уродливым и согбенным — я стал таким после того, как твоя смерть оставила на мне отметину. Я не забуду тебя.
Я не могу сказать тебе пока.
»

Чайна Мьевиль «Шрам»

Мне приходилось терять родню и знакомых. Отдельной градацией всегда будет находиться смерть матери. Самоубийство, мне только стукнуло шестнадцать, может за малостью лет это вызвало во мне глубокую эмоциональную травму. Отец переживал кризис, виня себя, и небезосновательно, в том, что она наложила на себя руки. В ту пору он не позаботился обо мне, объятому юношеским максимализмом и нетерпением, должным образом, разыскав нужные слова или хорошего психолога. Можно посчитать, что я до сих пор зол на него, но это не так. Ярость и жажда навешивать ярлык виновного - остались в череде прожитых лет, но не проходит это - то, что мать ушла из жизни подобным образом. Это всегда со мной. Причина психосоматических атак, оно возлежит рядом в одинокой постели, вычерпывает аппетит за обедом, участвует в предварительных слушаниях, наблюдает со скамьи присяжных в суде. Порой оно насмешливое, в другую пору пытливое: "чем заслужил? Какой в тебе изъян, что даже родная мать предпочла долину забвения?" Неиссякаемый, бездонный колодец детских страхов и взрослых ограничений: возмужав, я сознательно запретил себе к кому-либо привязываться. Никаких живущих со мной в одном доме людей. Ничего, от чего я не мог бы отгородиться дверями квартиры, где неизменный распорядок и стерильная чистота. Я властвую над своей жизнью, пусть понимание, что никогда не падал в отношения, как угодно было душе, давя на тормоза, как только почувствую отзвук пульса в висках, подчеркивает, что лишь влачил существование. Мое сердце умерло от того, что зачахло и иссохло и безрадостной тюрьме из ребер? или, ограждая его от потрясений, я прожил дольше собственной матери, с ее молоком впитав порок? У меня нет ответов, только суждения о том, что в судьбе случалось всякое.
Я уже терял близких.
Кто-то уходил из жизни бесследно, подтверждая досужую истину "все проходит", даже боль от потери. Смерть иных била наотмашь, тех, кто еще вчера был важным и незаменимым, они исчезали внезапно, сгорая под гнетом обстоятельств и случайностей, их уход оставлял неизгладимый след в памяти оставшихся, знавших их. Сидя в кругу друзей, мы, вспоминая о них, замолкали, переживая каждый свою внутреннюю драму. Неся свой крест потери, неизменно  страдая о том, что нам не удастся больше пересечься взглядами. Испытать тепло от прикосновения рук, задержать хоть еще на миг в объятьях. Жалели себя за то, что больше не испытаем чувств, которые нам дарили. Всегда жалели себя. Мертвым - мертвое.
И впервые мне пришлось столкнуться с фактом, что прежний опыт бессилен. В последние дни я переживал острую утрату. Она раздирала меня надвое, я больше не мог жить, когда не стало его. Того, кого я не видел никогда в жизни, с кем не удалось перекинуться ни словом. Он был абсолютным нулем в моей жизни - новостной фоновой сводкой о происшествиях. Он был частью меня - важной, незаменимой. И от этого кружилась голова. Я сходил с ума, невозможно так глубоко и сокрушающе оплакивать незнакомца, в человеке не заложено такое проникновенное сочувствие к собратьям, не затрагивающим эмоциональный опыт. Но я, вопреки логике и талмудам психологов и философов - страдал. И никто не в силах был осмыслить мое состояние. Разве что разделить. Алекс.
Именно поэтому я стоял у него под дверью. Именно поэтому я, вовлеченный в поцелуй, на который не давал согласия, не противился ему. Это не было оглушение от произошедшего. Подспудно я ожидал чего-то подобного, пусть и не с первых секунд пребывания рядом, и не так насильственно. Я знал, что Алекс может попасть в плен надежды. Мне было горько, что своим появлением оживил ее - коварную гидру, что отращивает многие головы, стоит лишь бросить первый прикорм. Я был катализатором небольшого сумасшествия Алекса. Я. И Наше сердце, Его орган, запущенный к бою Моими клапанами.
- Не извиняйся, - как можно безэмоционально проговорил, не допуская в голос ни сожалений, ни страхов, я слишком уважал горе Алекса, чтобы позволить ему пасть еще глубже в бездну отчаяния, - это все доктора, - сказал я его спине, наверное, излишне горько, но не справился, надо понимать, что и мне приходилось не сладко, - они оживили Франкенштейна, - но стал говорить вслух, что если бы знал, что так будет, то никогда бы.. Боялся домыслить даже в собственной голове. Он не оборачивался, страшился посмотреть мне в глаза, только я знал, что он не прочитает в них ничего личного, годы судебной практики научили меня быстро управляться с излишними чувствами. О природе того, что произошло между нами несколькими минутами раньше, поразмыслю потом. Не пришло время осмысления, в голове был сумбур.
Я аккуратно тронул его за плечо, легко нажимая, чтобы развернуть к себе. Внутри что-то екнуло. На моих губах все еще жил вкус его поцелуя, но в этой ситуации мне довелось быть вором, под гнетом гидры надежды. 
- Я не он, Алекс, - очень осторожно проговорил, выискивая выражение глаз, - дневник.. он был прекрасным человеком, жаль, что его не стало. Мне правда очень жаль, мне не следовало приходить. Я.. ошибся, Алекс, мое решение узнать природу мучивших меня вопросов - принесло только боль.
Это был странный монолог в полутьме коридора, я словно стоял где-то перед толпой заседающих и ожидающих от меня слов. Я мог бравировать только искренностью, мне все равно было, пусть прозвучит обвинительный приговор, иные решения стоят неизбежной расплаты, я жаждал ее.
- Вряд ли ты мне поверишь, но его смерть оставила на мне неизгладимые метки, .. я всегда буду носить его внутри, и шрамы - они мои воспоминания о том, кого я потерял. Это прозвучит жутко, но мне его не хватает, - голос перешел на шепот, а речь звучала сбившимся комом звуков, словно я был в бреду, но кто знает, вдруг эта встреча лишь бред моего сознания? Одно из видений, что являлось на больничной койке? - Я не могу смириться с тем, что его больше нет, Алекс. Это сильнее меня.

+1


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » стук его сердца ‡альт