http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » Две жизни наземь падают, сливаясь. Две жизни и одна любовь. ‡альт


Две жизни наземь падают, сливаясь. Две жизни и одна любовь. ‡альт

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://images.vfl.ru/ii/1427728104/da82f5d8/8261316.png


Олеся и Женя
Лето 1942-го
Две лучших подруги - Женька и Олеська. Им было всего по 17.
Но война не щадит никого. Даже детей. Им придется повзрослеть.
[audio]http://pleer.com/tracks/5064765Zum2[/audio]

*Варварство*

Они их собрали,
Спокойно до боли,
Детишек и женщин…
И выгнали в поле.
И яму себе
Эти женщины рыли.
Фашисты стояли,
Смотрели, шутили…
Затем возле ямы
Поставили в ряд
Измученных женщин
И хилых ребят.
Поднялся наверх
Хищноносый майор,
На этих людей
Посмотрел он в упор.
А день был дождливый,
Касалися луга
Свинцовые тучи,
Толкая друг друга.
Своими ушами
Я слышал тогда,
Как реки рыдали,
Как выла вода…
Кричали ручьи,
Словно малые дети…
Я этого дня
Не забуду до смерти.
И солнце сквозь тучи
(Я видел всё это!),
Рыдая, ласкало детей
Своим светом.
Как ветер ревел,
Безсердечен и груб,
С корнями тот ветер
Вдруг вывернул дуб.
Дуб рухнул огромный
Со вздохом тяжёлым.
И в ужасе дети
Вцепились в подолы.
Но звук автомата
Сумел вдруг прервать
Проклятье, что бросила
Извергам мать!
У сына дрожали
Ручонки и губки.
Он плакал в подол
Её выцветшей юбки.
Всю душу её
На куски разрывая,
Сын будто кричал,
Уже всё понимая:
«Стреляют! Укрой!
Не хочу умирать!»
Нагнувшись, взяла его
На руки мать,
Прижала к груди:
«Ну не бойся, сейчас
Не будет на свете,
Мой маленький, нас…
Нет, больно не будет…
Мгновенная смерть…
Закрой только глазки,
Не надо смотреть.
А то палачи закопают живьём.
Нет, лучше от пули
Мы вместе умрём».
Он глазки закрыл,
Пуля в шею вошла…
Вдруг молния
Два осветила ствола
И лица упавших,
Белее, чем мел…
И ветер вдруг взвизгнул,
И гром загремел.
Пусть стонет земля,
Пусть рыдает крича;
Как магма, слеза
Будет пусть горяча!
Планета!
Живёшь миллионы ты лет,
Садам и озерам
Числа твоим нет.
Но видела ль ты
Хоть единственный раз
Позорнее случай,
Чем тот, что сейчас?
Страна моя,
Правда на знамени алом!
Омыто то знамя
Слезами немало.
Огнями той правды
Громи палачей
За детскую кровь
И за кровь матерей!
© Муса Джалиль "Варварство"

[AVA]http://sh.uploads.ru/Bl6E7.png[/AVA]
[NIC]Олеська[/NIC]
[STA]невинная душа[/STA]
[SGN]И лица упавших,
Белее, чем мел…
И ветер вдруг взвизгнул,
И гром загремел. ©
[/SGN]

Отредактировано Kamilla Hummel (11.07.2015 06:56:28)

+7

2

Это было очень хорошее, по-настоящему жаркое лето 1942-го. Солнце было очень добрым в этот год и от души целовало своими лучами землю-матушку, ее длинные шелковые травы, деревья с огромными зелеными шапками и большие да малые полянки цветов. Его лучики весело бегали по глади речки - неровной, извилистой, прозрачной, как стеклышко, на дне которой можно было рассмотреть все камешки и песчинки, - и заставляли ее сверкать, как россыпь драгоценных камней. Ярко-желтые детки солнышка, одуванчики, превратились в круглые пушистые шарики, от прикосновения разлетающиеся по воздуху волшебными пушинками - одни пролетали совсем немного и оседали на траву, другие ветер уносил далеко-далеко, туда, где кроме этих белых зонтиков не было ничего прекрасного. Туда, где во всю шла война.
Этого щедрого красотой леса не коснулась злополучная бестия. Здесь было хорошо и спокойно. Здесь царила красота и жизнь. Солнечный диск медленно склонялся к горизонту, предвещая через каких-то пару часов наступление сумерек. Ветерок в этот день был тихим, умиротворенным и почти не подначивал на деревьях листву, едва слышно шепчущуюся друг с другом время от времени. Даже птички, с утра весело щебетавшие, ближе к вечеру подустали и все реже стали слышны их звонкие напевы. Только ворона иногда, прыгая с ветки на ветку, нарушала блаженную тишину своим резким карканьем.
Две молодые девчонки, тихо напевая простой мотив, возвращались с лукошками из чащи леса и шли вдоль тропинки, никуда не торопясь. Их деревня была уже совсем близко. Олеська, поделившаяся поджаренными семечками с Иваном Васильевичем - их соседом, добрым стариком, рубившим каждый день в чаще деревья на дрова, понемногу доедала оставшуюся часть, доставая из газетного кулька в лукошке по одной семечке. Она брала ее двумя пальцами, крепко держа, и зубами раскалывала скорлупу, за что мама часто ее ругала - все сетовала, что Олеська испортит зубы. Настроение у Олеси было располагающее к мечтаниям. Обычно веселая и задорная девчонка была занята придумыванием разных забав и шуток, когда помогала родительнице по хозяйству, но стоило ей очутиться в лесу, как она вдруг становилось совсем тихой, незаметной и только лукавая улыбка выдывала в ней ту проказницу, какой ее все знали.
- Женька, эх, Женька! - нежным голоском окликнула она подругу и взбежала босыми ногами на высокий холм, за которым, разделяя берега, раскинулась ослепительной красоты речка в окружении луговых трав и цветов. - Вот закончится война проклятая, наши выиграют, вернется Сережка мой и я как обниму его, как обниму! - громко и счастливо прокричала Олеська, обняв стройную, величавую, полосатую березку, гордо возвышающуюся на вершине холма и манящую солнечные лучики своими пышными кронами. - Свадьбу сыграем и заживе-е-ем! Поскорее бы  только наши немцев победили!
"Да Сережка живым вернулся."
Своего Сережу Олеська любила с самого детства. Видный парень, один из первых в деревне красавцев: высокий, подтянутый, с гривой русых волос и темными, как вишни, глазами. Любила Олеся его без памяти и плакала после ухода его на фронт еще не один день. Вместе с мамкой, к тому дню уже не один год тосковавшей за отцом и братом Олеськи. Сережка ушел на фронт больше года назад, сразу, как ему исполнилось восемнадцать. Много с тех пор ночей проплакала за ним Олеся, но днем, как могла, старалась виду не подавать. По характеру она была человеком светлым и всегда верила, что все будет хорошо. И каждый день, стоило только солнцу приветливо засветить своими лучиками из-за горизонта, Олеся просыпалась и говорила себе, что с Сережей ничего дурного не случится. Только мама видела по ее глазам, что ее непоколебимая вера в его успех все-таки оттенена страхом и тоской по любимому. А в те дни, когда почтальон привозил от него письма - невероятной гордостью. Сережа ее служил в Пятнадцатом истребительном авиационном полку, стал за это время умелым летчиком и, как писал он своим размашистым, почти неразборчивым почерком в редких посланиях, навсегда полюбил самолеты и небо. Сережа, как многие мужчины, писать много не любил. А Олеське-то хотелось узнать всех новостей побольше! Вот он, бедняга, и мучился, каждый раз стараясь рассказать ей все новости о его жизни на фронте, и пару раз даже ему помогали фронтовые товарищи, о чем догадалась Олеся, увидев на помятой бумаге пару абзацев с незнакомыми почерками. Только "Люблю тебя, моя Олесенька" неизменно было выведено его рукой, а вот однажды даже вступление с воодушевленным описанием радости от получения в распоряжение полка новых самолетов было написано кем-то из его друзей, как казалось Олесе, Максимом Белозерцевым, по словам Сережи: "Самым лучшим рассказчиком у них в полку".
- Женька, что-то ты совсем тихая сегодня. Мы вон сколько ягод с тобой собрали - еле несем! За своим что ли скучаешь? - встревоженно смотря на подругу двумя темными, как сама ночь, глазами, Олеся подошла к Жене, сорвав по дороге ярко-сиреневый цветок иван-чая и весело защебетала: - Давай букеты соберем с тобой? Или сплетем венков? Вернемся красивые! Настроение сразу лучше станет. Давай, Женька, грустить - не хорошо! - Олеська опустила на траву лукошко и потянула за руку подругу, зазывая вместе нарвать цветов. В своим черные спутанные за день локоны она вплела цветок робкой ромашки и протянула Жене такой же яркий, как ее добрые и в этот день очень грустные глаза, ярко-синий василек. Больно Олесе было такой видеть подругу. Женька - она же, как весна, хоть и тихая, но такая нежная и светлая, а доброты в ней - в десятерых столько не сыскать! Разве кому в голову придет обидеть такого хорошего человека? Или что стряслось другого с ней? Олеся никак не могла отгадать, что так мучило ее родного человека, а Женя все не говорила. И глядя на нее, Олеська будто сама испытывала ту непреодолимую тоску, что выражалась в глазах подруги - так остро, так близко к сердцу она всегда принимала беды Жени, ставшей ей за годы дружбы почти что сестрой. Вздохнула Олеська и, выпрямившись, откинула за спину темные волосы, уперев руки в бока. - Женька, я так больше не могу! Говори - что стряслось! Мы и букеты с тобой уже собрали, а ты все скрытничаешь. С мамкой что ли повздорили? - нетерпеливость отразилась на лице Олеськи смешной гримасой, от которой нельзя было не заулыбаться. Она немножко рассержено кинула в лукошко цветы, обижаясь на тайны Женьки, но тут к ее подруге подлетел воробушек и сел к Жене прямо на ладошку. Олеся, хотевшая еще раз попытаться выведать причину грусти у подруги, замерла и широко заулыбалась, осторожно потянувшись к кульку с немногими оставшимися в нем семечками.
"Воробушек прилетел - знак хороший!"
[AVA]http://sh.uploads.ru/Bl6E7.png[/AVA]
[NIC]Олеська[/NIC]
[STA]невинная душа[/STA]
[SGN]И лица упавших,
Белее, чем мел…
И ветер вдруг взвизгнул,
И гром загремел. ©
[/SGN]

Отредактировано Kamilla Hummel (11.07.2015 06:56:18)

+6

3

[icon]http://avatar.imgin.ru/images/293-ArVMWJFPI9.jpg[/icon][nick]Женька[/nick]

Лес тихо шумел, напевая свои песни, которым хотелось негромко подпеть, и раскрывал маленькие тайны, подкидывая полные ягод поляны или дразня душистыми зарослями цветов. Все звенело и просилось в пляс под жарким солнцем, а Женьке было неспокойно. Болела душа, кололо сердце в самые запойные моменты, когда уже увлеклась, забылась и на тебе – вздыхала и снова прятала глаза от Олеськи. Заметит же, расстроится. Она такая. С улыбкой Женя заглядывалась на танцы подруги с белыми березами, хваставшимися своими сережками, и кивала: заживе-е-ем! А как иначе? Разве наши не побеждают, не гонят проклятущих немцев прочь?..
- Поскорее бы, - мечтательно тянула в ответ и забывалась, вспоминая своего Алешу. Статный – ровня Олеськиному Сережке, но не от мира сего, чем-то похожий на нее саму. Их часто дразнили в детстве женихом и невестой, а подросли они, так и замолчали сплетники, задумчиво прицениваясь к работящим и хорошим ребятам – спорилось в руках их многое: про Женьку пророчили будет солнышком и радостью мужу своему, сколь покорна и мягка; про Алешку – каменной стеной охранит от невзгод женушку, достатком обеспечит и горестей не даст хлебнуть. И еще недавние дети, бегавшие вместе купаться на речку голышом, потихоньку присматривались, смущались и расходились. Она ревела в подушку после россказней девчат, кто и сколько танцевал с молчуном Алексеем Кожевниковым, понимая, что не глянет на нее – нет в ней яркости и искристой живости, как в Олеське. На ту заглядывались и из соседнего села, приезжали к ним на танцы до войны и зазывали, сватались. Та же уперлась (уже давно по секрету подруге выдав пригожего сердцу юношу), отнекиваясь, отшучиваясь, прикрываясь Женькой, и стреляла огромными глазищами в сторону первого красавца, выплясывая «калинку». Вот так и жили, пока не пришла война. Прошлась черной ладонью по деревням и селам, вымыла всех, кто мог служить, а после ушли и те, кому изначально еще рано было – каждый радел за дело правое, дело нужное и отпор дать хотел ворогу нахальному. Уходили, шутя и бравируя, гарны хлопцы, выпрашивая обещанья у девчат писать и не забывать. Дарили взаимные клятвы те, кто решился признаться. Многие ушли обрученными. А она осталась названной сестрой Алешке, не сумев выговорить заветных слов.
Вот только писем уже вторую неделю нет – сызнова екнуло в груди. Нет посланий с фронта, молчат провода... Может, причина проста, а она надумывает? Посему безмолвствовала Женька, аки партизан, не желая печалить подружку, что беззаботной ланью носилась по лесу, и со всем соглашалась заранее.
- Давай, - сморгнув грусть, Женька честно пыталась смеяться, сплетая тонкие стебельки ромашек, разбавляя белую чистоту сиреневыми вкраплениями клеверов, и любовалась Олеськой, лучившейся счастьем. Почему же ей было так неспокойно?.. Наново забывалась и краснела под пристальным взором, будто пойманная с поличным. Язык не поворачивался, костенея от одной мысли, что темной тучей омрачится радость подруги. Женька тяжко вздохнула и протянула руку, собираясь с улыбкой потрепать Олеську по плечу, а в итоге птица-невеличка спасла ее от мук признания или привиранья, полностью завладев вниманием проницательной Олеси.
- Он лопнет – будешь так кормить, - тихо засмеялась Женька, осторожно отводя руку в сторону от пичкавшей воробушка семечками подруги. – Глянь-ка, и не боится, - залюбовалась и от того сильнее вздрогнула, едва треснула где-то вдалеке сухая ветка, воробей же недовольно чирикнул и вспорхнул, покинув их.
- Улетел... – и задрожала – кто-то гнул ломкие сучья с остервенением медведя-гризли, которым пугают матери непослушных детишек. Но зачем нынче дрова, коли лето на дворе? Сердце ухнуло вниз и осталось там, заболела душа вновь – что-то плохое шло к ним со стороны деревни.
- Пойдем домой. Умаялась я, - Женька потянула Олеську за руку, едва ли не забыв о собственном лукошке, однако то под ноги подвернулось – пришлось наклониться. Треск стих давно, а сердце все холодило, не желая биться привычно. Подруга что-то твердила, смеялась, но, видя ее испуганную решимость, шла следом, постепенно сама затихая.
Впереди показалась околица бабки Агафены, с чуть поваленным со стороны леса забором – зимой покосился, а поправить все некому было. За ее домом уже и всю деревню как на ладони видать будет. Да не дошли девчата до изгороди, так и застыли в тени вековых дубов, охранявших издревле местных да не уберегших, зажимая ладонями рты и не замечая, как рассыпаются по земле спелые ягоды ежевики, земляники и голубики, как катятся плетеные лукошки по траве. Молчали куры и гуси, не блеяли козы, не требовали себе внимания коровы – тихо было, будто не души, да черным стягом тянулся по небу чей-то дом, догорая. Не видать ничего, да недоброе предчувствие привешивало к ногам свинцовые колодки. За стоящим на пригорке домом блаженной старушки было уходящее правее поле, а левее сама деревня жалась к лесу. И зловещими тенями по едва начавшей колоситься пшенице прошагивали неродные силуэты, излишне прямые, слишком чужие, хищно кружили вокруг согнанных в кучу девчат, женщин, бабок да детишек.
- Немцы, - Женька захлебнулась собственным словом и закусила пальцы, цепляясь за жердину и царапая пальцы в колючих лианах.

Отредактировано Celia Vermont (31.03.2015 14:34:55)

+6

4

А у Олеськи сердце разве не рвало на части? Не боялась она что ли, неужто слез не лила? В душу ее заглянуть бы если, то там ведь совсем не дивное лето властвовало, а самая настоящая буря негодовала. Тоска не меньше других ее съедала, да не в характере Олеси было то показывать. На людях унывать - себе только хуже делать. Не злые языки, так сама себя погубишь. Олеська думала о том с тех пор, как ушли на войну отец с братом. Два года как горевала маменька, все ночи плакала да и днем порой, а как в зеркало-то глянет на себя - так ужаснется и снова в слезы. День ото дня бледнее она становилась, что пугало Олеську до жути. Так ведь и захворать недолго! Напасть эта уже сгубила в деревне нескольких баб, что послабже духом были. Похоронили их тихо да позабыли вскоре - что их, что их беды - своих хватало. Страшно было Олесе, что и ее мамка так занеможет. Она ж тогда совсем одна-одинешенька останется, да и что отцу с братом скажет? Что не уберегла? Не углядела? Война изводит всех по-разному: кого пулей возьмет, кого бомбой погубит, кто от голода да болезни помрет, а кто-то и от тоски, как тетя Клава да баба Шура. Но Олеська не могла сдаться проклятой! И слово дала, что ни мамке, ни Женьке не позволит!
А Олесю ведь никто не понимал. Корили все, ругали, мол, окаянная, совести нет, люди гибнут, а ей бы только песни петь да по лесу бегать! Смиренной быть учили, кроткой. Женьку в пример ставили. То, конечно, по-своему правильно было, и Олеська ничего, держалась, старалась не обижаться, но и не объясняла отчего она такая. Поймут разве бабы-то ее? Нет, не поймут. Не поймут, что нельзя отказываться от жизни, радоваться надо даже мелочам, тому же солнышку, что все еще греет своими лучиками, не оставляет без тепла своего. Птичкам тоже, вот даже этому воробушку, что прилетел к Жене, будто маленькое чудо. Ради тех кто погиб надо, ради тех, кто воюет, да даже ради самих себя! Где то видано, чтобы добрые люди руки опускали да чахли на глазах? Разве таков народ русский?
Олесенька Таганцева не из таких была, не из слабых. Твердила себе каждый день, что выстоит она, что сможет победить горести всякие. И пусть ругают хоть день и ночь - только бы не плакал никто. Мать порой так рассерчается на Олеську, что тряпкой по всему двору ее гоняет - всех кур и гусей переполошат обе, а потом смеются. Звонко так, заливисто, от души. Как любила Олеся мамкин смех! Для нее он лучше был всякой песни, что девчата вечерами напевали! Обнимет мать ее потом, вздохнет и улыбнется ненадолго, на минутку всего может, но и того хватало. Когда горькие думы мучают - больше и не получается. Не все могли, как Олеська, одновременно изнывать от тоски и любить мир, раскинувшийся вокруг ни в чем неповинными красотами, о которых давно все позабыли. Не черпали нынче люди от земли-матушки силу, разучились ее любить, ей радоваться, почти грехом это считать стали. Вот и Женька не умела больше открывать душу счастью. Ради Олеси старалась веселой быть, да не всегда у нее получилось. Олеське иногда с трудом удавалось развеселить подругу. Чаще бы смелые воробушки им попадались - может быть было бы и проще, да где ж найдешь таких? Этот залетел один в их края и то диво какое! Олеська от радости давай прикармливать его скорее, приручить хотела, да Женька забеспокоилась, что лопнет птичка. А что ей лопаться-то? В дни нынешние от обжорства мало кто помереть может. И уж точно не бедняжка-воробей!
- Конечно улетел! Обиделся он, - фыркнула Таганцева да уперла руки в бока. - Они хоть и не люди да нас понимают. Что хочешь мне Женька говори, а он обиделся!
Умолкла Олеська и подивилась, глядя на Женю. Та белее мела стала да задрожала вся. Напугала Олеську так, что та аж замерла, как вкопанная. Смотрит на нее да будто ждет, что та в обморок хлопнется. "Неужто так мои слова ее обидели?"
- Жень, что случилось-то? - не меньше подруги перепугавшись, Олеся поплелась за ней следом, будто коза на веревочке. Женькины руки холодные были, словно ледышки, и едва ли ее дрожащие губы могли промолвить хоть словечко. Таганцева от того тем паче не унималась, всю дорогу пыталась разузнать что произошло эдакого, что Женя от нее тайнами обзавелась, а сама дрожит будто осиновый лист. Сначала все шутила Олеська, думала, поможет в чувства подругу привести, но та только мрачнее да тише становилась. За ней следом и Тагенцева, совсем растерявшаяся от ощущения окруживших ее тайн.
Дорога их была не короткой и не длинной, но времени хватило, чтобы напридумать всякого. О чем только не думалось Олеське, когда ее взор касался лица подруги! И что дурные вести об Алешке ей пришли, и что с родительницей чего - плохого приключилось, и что вдруг с самой Женькой стряслось нечто. Она ж такая - в жизни о бедах своих не скажет, пока Олеся из души три души не вытянет. Не любила Женечка обременять никого проблемами, наоборот, сама всегда помочь старалась всем вокруг, а о себе ж в последнюю очередь думала. Сколько раз, влюбленная до нельзя в своего Сережку, Олеська делилась переживаниями с подругой! О матери говорила тоже, об отце - жаловалась, когда ее ругали. И не одна ж она подруге душу изливала! Зная кроткий характер Жени, многие ее в слушательницы себе забрать хотели. Завидовали Олеське, а Женька-то и не подозревала! Вот Олеся только знала правду да потому старалась особенно беречь подругу. Только поверхностная она была, не такая, как Женя: та только разок взглянет - как в глубину души посмотрит - и сразу знает, что что-то случилось, как не скрывай! Много раз тому Таганцева поражалась, но никак не могла раскрыть Женин секрет. Ей бы-то он очень пригодился! А подруга молвила, будто и сама не знает, как то выходит. Чудеса сплошные! За Олесей их не водилось, от чего оставалось только Женькиным дивиться. Да вот только мало того было - нрава ее веселого, любви дружеской да характера незлобливого. А чего надобно было да где взять, чтобы помочь Жене, не знала Олеся. И маялась от того думами своими, когда вот такая хмурая Олеська бывала, как в этот день.
Уж совсем близко показалась избушка старухи Агафены - докучливой очень бабки, любящей всех поучать. Насколько мать Олеси была терпеливой и то порой выходила из себя, весь вечер сетуя на изводившую ее пол дня соседку. Человеком она была неплохим, в общем-то, зла никому не делала, помогала иногда даже советом, только вот от тоски покоя никому в деревне не давала - перехоронила всех родных старая да теперь доживала свой век одна. Мать порой говорила, что просто страшно старухе одной быть, от того она такая. Прежде Олеська того не понимала, но теперь вот, с приходом войны, боль и тоска Агафены Никоновны стали близки ее душе. В последние годы Таганцевой не раз представлялось, как сама она такой станет - одинокой и нудной старухой без единой родной души на земле - и тоскливо так на сердце становилось, тяжело, что от страха бежали мурашки по всей коже. И вот так каждый раз бывало, как проходила она мимо потемневшего дома с прохудившейся крышей, о котором, как и о бабке, некому позаботиться было больше.
Этим днем только все было совсем иначе. Каким-то совсем мрачным и страшным показался ей дом старухи Агафены - будто страж, предвестник горести какой черным пятном стоял он у истока дороги к деревне. И тишина такая страшная стояла, словно замер весь мир. Ни листочек не шелохнется, ни птичка не запоет. Даже шаги их с Женей были беззвучными, как будто земля проглатывала их вместе с малейшим звуком. Замерло и сердце Олеськи, сжалось все от страха. Жутко на душе сделалось да так, что теперь она не уступала подруге в бледности. Всего пару шагов сделали девчата и остановились, роняя лукошки, из которых цветным водопадом рассыпались ягоды, скатываясь вниз по тропинке. Вдруг страшный вой и плач раздался с низины, пробирая отчаянием до самых костей. Олеська с Женькой от страха зажали рты руками, но глаз отвести не могли. Окрасило дома золотым да красным, от крыш к облакам густой смог поднимался - плотный, непроглядный, осязаемый. Заполонил весь воздух он над деревней, а с домов искры падают на землю и та все темнее становится, на выжженную пустошь похожей. Даже золотые поля пшеницы поблекли, когда по ним, будто язва, черные дорожки протекать стали тянущихся издалека полчищ врагов. Темные, как вены на человеческом теле, они стекались в центр их деревни, куда согнали почти что всех жителей. Олеська знала кто это. Знала, что будет дальше. Но не могла поверить. Не хотела. До последнего готова была верить, что это не правда, но Женька озвучила свои мысли и тем самым безутешно объявила, что пути назад им нет. Олеся схватила ее за руку, побоявшись, что Женя может побежать туда, домой, в деревню, которую ныне захватили немцы. И до их маленького, далекого уголка Земли добрались изверги проклятые.
- Стой, Женя, нельзя нам туда, - едва сдерживая слезы, сказала Олеся и поджала губы. Слезы душили ее, как удавка, от которой не избавиться. В блеклой, почти прозрачной на фоне захватчиков толпе простых жителей Таганцева отчаянно пыталась разглядеть мать, но было слишком далеко. И свои, и чужие - все были только размытыми памятными перед ее глазами. Отчетливыми были только звуки стонов и плача да удушливый запах пепелища. У Олеськи ноги подкосились и она почти упала на землю, но подруга помогла ей устоять. Прислонилась она к забору, прикрыла глаза, постояла так немного и, велев Женьке оставаться на месте, пошла вперед - в сторону деревни. От воя детей и женщин душа покрывалась льдом. Олесе чудилось, что этот страшный звук разорвет ей сердце. По тропке спустилась Олеся до края околицы и остановилась, внимательно глядя вниз. Люди все еще были для нее силуэтами - все, без исключения - а ближе подойти было нельзя. Вот так вот проститься навсегда, не прощаясь. Таганцева знала, что никого не пощадят. Знала, что никогда не свете не сможет больше увидеть и обнять мать.
Выстрел. С деревьев около их дома взмыла ввысь стая черных ворон, чье карканье перебивал только жуткий, разрывающий все нутро на куски детский крик "мама". Олеся своими глазами видела, как ребенок хватался маленькими ручонками за длинные юбки матери, а ее тело бесформенной массой падало в вырытую ее же руками яму. Одна общая бесконечная могила для всех. Один миг - и ребенок стал сиротой. Так, по одной секунде на каждого, убьют их всех до единого.
До боли закусив губы, Таганцева заплакала, не смея отойти. Она не верила, не могла поверить, смириться, что совсем бездушны фашистские прихвостни. Ребенка пощадят, не смогут убить малютку! И вновь детский плач, а перед глазами картина, как рослый крупный мужчина берет за шиворот парнишку и тащит ближе к себе, как котенка. Слышится немецкая речь - громкая и резкая, отчеканенная, будто звуки марша. Мальчишка вертится, как юла, вырывается, но ему уже ни чем не помочь. Немец проклятый крепко его держит и наводит дуло пистолета. Качает головой Олеська, шепча мольбы остановиться, которые сливаются в гул с мольбами несчастных женщин. Вопящих, как дикие орлицы, охраняющие свое потомство. Выстрел. Новая стайка ворон, рыкающее их карканье и безутешный, полный отчаяния женский вопль.
- Боже, прости всех их грехи, - крестясь прошептала она и спиной пошла назад, страшась отвести взор. Словно знала, что только отвернись - ее заметят. - Бежим отсюда, Женя. Мы ничем не можем помочь. Надо соседние деревни предупредить. Идем за мной! Нам Василию Ивановичу сказать все надо!

[AVA]http://sh.uploads.ru/Bl6E7.png[/AVA]
[NIC]Олеська[/NIC]
[STA]невинная душа[/STA]
[SGN]И лица упавших,
Белее, чем мел…
И ветер вдруг взвизгнул,
И гром загремел. ©
[/SGN]

Отредактировано Kamilla Hummel (11.07.2015 06:55:56)

+3

5

[NIC]Женька[/NIC][STA]последнее лето 1943-го[/STA][AVA]http://avatar.imgin.ru/images/293-ArVMWJFPI9.jpg[/AVA]
Ноне же лес за спиной безмолвствовал, будто обухом пришибленный. И молчала Евгения Румянцева не в силах шелохнуться, ни то чтобы куда-то идти – даже пальцы не разжать, что сомкнулись на поросшем колючими розами плетене. Холодом стянуло низ живота, да ужасом вымело все разумные думы. Ни жива ни мертва стояла Женька, позабыв как дышать после с трудом выдавленных слов, что разбили надежду о плохом предчувствии. Сколько этих подарков судьбы ей было преподнесено? Пора бы свыкнуться. Многие из деревни диву давались, как вовремя приходила младшая Румянцева к месту события, словно нюхом чуяла – всегда рядышком оказывалась. И когда получали девчата горестные письма, что ныне вновь не дают отпуска их гарным хлопцам, и когда приходили черные повестки матерям, что сын их боле не вернется, и когда бедой веяло издалече... Как будто кто-то тянул за подол, в спину толкал мозолистой ладонью, а-то и просто подменял радость на беспокойство нещадное, торопя очутиться у нужной околицы или полянки. Никто не придавал особо значения – несильно-то и большая деревенька у них! В одном конце кто чихнул, с другого слышно, как здравия пожелали. Отчегось удивляться тому, что тихонькая дивчина мимо топала? Всего один-одинешенек путь по селу – напрямки. Только сама Женька маялась, чудилось ей, будто это из-за нее несчастья приключаются, что пройди другой тропкой и все сложилось бы иначе. И ведь никому не поведаешь – засмеют, загуторят дружно «ишь, чего выдумала! Кем себя возомнила?». Так и мучилась. Вот и нынче напасть пришла без стука, а все же! Ведь могла ж не заметить, отмахнуться и продолжать смеяться с Олеськой. А потом бы прийти на пожарище... Продрал мороз по спине от крамольных мыслей, захолостнул сердце плеткой, что грохотало барабанной дробью, да сомкнулся кольцом на горле.
- Не ходи, - Женька попыталась удержать подружку за руку, да только тело не слушалось, каменея от протяжного скрипа колодезного журавля, словно оплакивавшего канувшую в лету журавлиху, от тонкого детского плача, звеневшего над житом, от обрывков чужой речи, мерно стучавшей в воздухе, будто отстрелянными гильзами по деревянному срубу пола. Да губы подвели, ослушались, подарив вместо рвущегося крика «не смей, не оставляй, не ходи туды» сиплый хрип. Язык, похожий на неповоротливого мула, запряженного под плуг и не желающего поворачивать вспять, примерз к зубам да небу. Так и ускользнула Олеська, оставив лишь примятую траву опосля. Метались по зеленому полю еще не вызревшей пшеницы черные силуэты, скошенными колосьями падали срезанные вражьей пулей люди, и замогильным молчанием тянуло оттель, покуда нехристи принуждали помалкивать матерей да рты детям затыкать, дабы легче целиться им было, спокойнее.
Ноги вспять норовили поворотить да унести далече не смогли – сжалась Женька, падая на колени и борясь с отвращением, мутной волной подкатывавшим к горлу. Очередной судорожный то ли вздох, то ли плач прошил небо вслед за выстрелом, громом отгремевшим по округе, ибо не повернуть вспять рвущийся вопль, можно лишь оборвать нажатием на курок.
С неожиданной четкой ясностью разглядела Женька оброненные ягоды, что они собирали полдня, да так и не донесли, чтобы своих порадовать. А теперь некого им будет тешить. Под отрывистый сухой кашель винтовки отлетела к небу еще чья-то жизнь. Не спасли, не уберегли, и помочь не могут... Закипали слезы в груди да жгли щеки горечью.
Втопив колени в теплую землю, да почти не различая ту, Женька подбирала ягоду, сминая негнущимися пальцами. По рукам бежала мякоть. Сыпались обратно на траву чудом уцелевшие в тисках ладоней ягоды, закатывались под листья, будто спрятаться спешили от невидящих глаз. Две или три упали в лукошко, что подле стояло, а остальные перемолотой кашей сползали по берестяным граням, пятная красным соком, словно кровью. В ушах стояло бесконечное ломкое щелканье высушенных временем хворостин, которое послышалось еще там, на поляне, где было светло и ярко, и ничто не напоминало о том, что где-то там, за горизонтом, шагает по родной земле война с черным оскалом ружей и холодным блеском чужих глаз. Нынче каждый выстрел что-то убивал внутри, и сыпались обратно на землю подобранные ягоды, передавленные да измятые.
- Могут заметить, - бормотала Женька, не пытаясь стирать слезы, мешавшие видеть, мутной пеленой отсекавшей мир, а лишь вновь и вновь хватая что-то яркое и высыпая в лукошко, так ей казалось. Кто-то давно-давно баял им, что, дескать, немцы внимательны да зорки – уж и не припомнить кто и когда... Ноне эти люди убивали ее мать и брата, хладнокровно расстреливали в упор друзей и приятелей, беззащитных женщин, стариков и еще меньше понимающих происходящее детишек. Каждый предсмертный вскрик, каждый непроизвольный всхлип, каждый отчаянный вопль – все давило на нее, будто пытаясь удушить, добавлялся новый камень на душу. Плюнуть бы сейчас на все и сорваться тудыкась, обнять Дениску, закрыть спиной, не дать застрелить. Но хуже того знания, что внизу стрекотали по родным икающим эхом винтовки, было то знание, что не убережет, что вытащат из-под окровавленного тела ее и добьют как собачонку, чтоб наверняка. Да выдать их с Олеськой, значит оборвать две жизни, которые могут отомстить, могут спасти других, вот только надо ягоды все выбрать из травы, иначе далече не уйдут – нагонят изверги.
- Прости, Дениска... Прости... – зажав рвущиеся с уст слова, внове повторяла Женька, заслышав, как высоко звенит болью чей-то мальчишеский голосок. Брата али нет? Да суть ли разница? Ежели и не его, то вскоре и он замолкнет навеки, склонит белокуру кудряву головушку к травушке, напоит кумачовой кровинушкой землю да больше не поднимется вовек, чтобы со смехом броситься на сестренку и зазвать в салочки водить али еще чего учудить. Еле дозвалась Олеська до скорчившейся на коленях Женьки, а дозвавшись – испугалась. Сединой окрасились пряди височные, да холодом беспробудной тоски заледенели теплые родные глаза. Ярко-красным соком измазались уста, да юшкой стекала по рукам с таким весельем собранная и с таким ужасом оброненная при подходе к деревне ягода.
- Не плачь, - выдавила Женька, глядя на Олеську да почти не видя. – Надо бы следы замести... – отводя взгляд, добавила еще тише.
Как-то несерьезно в устах перепачканной дивчины прозвучали зловещие слова, изморозью оседавшие на гортани. Вперемешку с травой сыпались в корзинки ягоды – некому есть их нынче стало. Да с оглядкой на бесчинства, творимые на жите, отступали девчата, то ли опасаясь замеченными быть, то ли страшась разглядеть родные черты в гуще уже изрядно поредевших жителей деревеньки, с непроизвольным вскриком ли, проклятьем ли оседавших на землю...
За спиной притоптанная зелень уже помаленьку распрямлялась – ей тоже жить хотелось.
Но стоило притихшим Женьке с Олеськой ступить под сень молчаливого леса да углубиться немного, как под ноги бросился звереныш какой-то. Мелкий, дрожащий да перепуганный вусмерть – еле от крика девчата сдержались, прежде чем узнали да смогли от подола оторвать вцепившегося в него нелюденыша.
- Ёшка! – удивленно воскликнула Женька, но не громче шепота получилось – сел звонкий голос от горя. А мальчонка и взаправду оказался знакомым – на седьмой воде родственник самой Агафены, ихней одинокой Яги, что забегал так редко к той, что та сама не признавала его, замахиваясь полотенцем на таскающего нагло спелую вишню сорванца, а потом же и угощала вареньем из нее, умиляясь. Умный постреленок, хитрый да смелый – кто ж еще согласится отмахать две версты ради встречи с Ягой?.. Да через густой лес-то? Но ноне дрожал, аки осиновый лист, Ёшка, цепляясь за сарафан Женьки, и такими глазами взирал на девчат, что сердце в пятки уходило. Сколько услышать успел? Сколько углядеть? Как выдюжил одинешенек-то?
- Как же ты так, Ёшка, - обняла Женька пацаненка за плечи. – Зачем же нынче пошел?.. Бежать домой тебе надобно. Слышишь? Домой! К отцу, предупредить своих, - шептала, уткнувшись носом в мягкие русые волосенки.
Ёшка же упорно мотал головой, отказываясь слушаться и не разжимая рук, будто боялся, что и они исчезнут, сгорят в пламени войны, столь нежданно заглянувшей к ним в гости.
- Ёшка... – роняла горькие слезы на макушку ребятенка Женька, оплакивая их нелегкую долю. – Мы выдюжим. Тепереча путь наш к Василию Ивановичу лежит. Упредим его, а опосля к твоим. Нельзя дозволить этим нелюдям попирать нашу землю. Слышишь? Мы сдюжим... – шепнула доверчиво льнувшему к ней мальчонке, на пару лет обогнавшему ее брата по росту да возрасту, но все равно так похожего на него. – Идем.

Отредактировано Celia Vermont (29.04.2015 12:27:58)

+2

6

Едкий запах горького дыма уже доносился до девчат. Проклятые жгли деревню, убивая одного за другим знакомого да родного подругам человека, погоняя да уводя встревоженный скот, будто стервятники, опустошая и без того скромные в своем убранстве домишки. Треклятые враги, оскверняя землю-матушку бранными немецкими словами, не жалели патронов и косили жизни подобно дряхлой и костлявой старухе Смерти. Вместо веселого смеха ребятишек да скрипа колес тележек, тянущих по улице пшеницу и рожь, вместо споров стариков да ворчливых криков крестьянских баб в деревне звучал скорбный, нечеловеческий вой тоски и боли. И выстрелы. Все громче да громче. Залилась родная деревня в один миг черным да красным. Слетелись к ней вороны всех мастей. Бесчеловечные падальщики с черными перьями да вражескими знаменами на рукавах, не жалеющие даже самой крохотной и светлой души. Олеська едва заставила себя отвести взгляд, иначе б не вынесла - рванулась бы что есть сил вперед, а там будь что будет. Да не могла она. Не могла побежать да решить свою судьбу, отправившись на небеса вместе со всеми деревенскими. Не могла оставить Женьку одну - слово дала себе, что спасет подругу.
А на Женьке не было лица. Бледная, как луна, дрожащая, как осенний листочек, добрая и нежная Женечка плакала во все глаза, едва собирая рассыпанные по земле ягоды дрожащими пальцами - слезы застилали ей глаза будто непроглядный ливень. Таганцева упала на землю рядом с подругой, второпях помогая ей. Руки сами крали у травинушки растерянные ягоды, а глаза все не сводили своего взгляда с Женьки, с ее слез, ручьем струящимся по алым щекам, да посеребрившимся от ужаса вискам. Рвалось на куски сердце девчонки, да только что с тем поделать? Ни себя, ни подругу утешить она не могла.
- Даст Бог, не скоро сюдой они доберутся. Бежим, Женька, бежим, не оглядываясь, что есть мочи. Авось удастся остальных предупредить.
А душа так и рвалась оглядеться, вернуться. Выстрел за выстрелом. Все громче и громче. Что эхом разлетающиеся хлопки пуль, что последние вскрики умирающих. Девчата, не переставая плакать, рванули вперед, но путь их недолгим был. Почти тот час, только они ступили во владения леса, что-то сбило их с ног. Испугались они, чуть было не вскрикнули да вовремя спохватились, едва разглядев в заторе сем Ёшку. Малец тот, знакомый им обеим, вцепился в юбки Женьки, тихо плача от страха. Малой еще совсем ребятенок, но уже больно смелый да отважный, не вовремя прибежал бабку навестить. Видать как раз тогда, когда немцы Агафену уводили. Роптал он тихо, прячась в юбках Женьки, которую горячо любил. Олеся его слова едва разобрала да пуще заплакала, оборачиваясь взором назад. Ни чьих шагов пока слышно не было, но сердце тревога не отпускала. Женечка тем временем мальчонку пыталась успокоить да отправить до дома, а он ни в какую. Пришлось девчатам с собой его брать да оберегать невинную душу.
- Бежим скорее, авось не ушел еще Василь Иваныч, - пробормотала сипло Таганцева, хватая свободную ручку Ёшки. Побежали они втроем, побежали что есть сил. Подобно магме была горяча земля под ногами, травушки родные словно огонь жгли босые ноги - вся природа-матушка строптивилась, негодовала от того ужаса, что развернулся в их деревне. Попрятались все звери, смолкали буйные крики птиц, улетающих подальше от бесчинств вражеских. Жгло закатное солнце будто огонь в кузнецкой печи. А ребятня бежала, не взирая ни на боль, ни на препятствия. Бежали вперед, хотя изранены были что их ноги, что лица, оцарапанные ветвями гневающихся деревьев. Леса родные да знакомые непроходимой чащей им стали, но все же удалось им найти своего спасителя. Словно не слышала да не зная, не ведая перемен в родном краю, Иван Васильевич спокойно покуривал самокрутку, не прекращая рубить дрова.
- Иван Васильевич! Иван Васильевич! - осипшими голосами перекрикивали друг друга дети. - Немцы пришли! Немцы! Всю деревню перебили! Поможите нам! Других предупредить поскорее надобно!
[AVA]http://sh.uploads.ru/Bl6E7.png[/AVA]
[NIC]Олеська[/NIC]
[STA]невинная душа[/STA]
[SGN]И лица упавших,
Белее, чем мел…
И ветер вдруг взвизгнул,
И гром загремел. ©
[/SGN]

Отредактировано Kamilla Hummel (20.07.2016 22:34:11)

+1

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Столь неожиданное явление Ёшки встряхнуло, подарило смысл тому новому бытию, в котором они отвернулись от родных ради незримых шабров, ради чести всей Родины, ради победы над лютым ворогом. Протянулась ниточка, связующая звенья. Потянулись они сами, торопясь вперед, плутая по знакомым с детства тропкам, плохо различимым нынче за пеленой слёз. Где-то там был Иван Васильевич, что должен помочь, подсказать и утешить. Он уже довольно пожил, не чета им. Да не мог местный лесничий не знать, что делать надобно, когда такие беды стучатся в ворота.
Долго ребята косились за спину, вздрагивая от всякого чуждого уху шороха, пока вдокон в глубь леса не убрели, где непривычная тишина была хуже каторги: притихло всё живое, зная что-то, одно им ведомое. Но спешили дети, не раздумывая о том, токмо от жуткого ощущения вздрагивали да вспять поглядывали. Страшно было в полон угодить, да еще страшнее было опоздать. От того лишь добравшись до Ивана Васильевича, дыхание перевели, и, глотая окончания слов, зачастили, делясь страшной вестью, горло схватывавшей на выдохе. Нахмурился местный егерь, небрежно смахнув прилипшие к рубахе щепки да к ним оборотившись. Не было в нем сопереживания да понимания, одно недоумение, сизым дымом окутывавшее.
- Девчат, да шо вы так талдычите как сороки? Тавайте по порядку. А-то ни шиша не понять из вашего стрекота.
Олеська упрямо тряхнула темной гривой волос и сызнова затянула про немцев, не давая сбить себя с панталыку. Отдавались болью произносимые вслух слова, наворачивались слёзы на подсохшие, было, ресницы, да теснилось отчаяние в девичьей груди при одном токмо воспоминании о творимых ужасах на родном жите, кровью обливаясь, билось сердце.
- Страшные вещи баете, - почесал макушку лесничий, будто не особо веря двум чумазым девчатам, но начиная вещи прибирать. – Немцы, значица, гуторите?! Беда, девоньки... – закинул топор на плечо и повернулся, за собой следом указывая идти. – Торопиться надобно. Подёмте ж скорее. Авось успеют оборону сварганить наши...
Женька нахмурила червленые брови, не понимая обращения лишь к ним, да некогда было думы думать – спешить надобно было, упредить фашистов проклятых чего бы то ни стоило. К тому ж поспеть за широко шагающим да лихо отмеряющим версты егерем надо было, некогда размякать.
Хвостиком плелся за ними мальчонка, не примеченный Васильевичем, прячась пугливым зверьком за спинами девчат от холодного взора – не пришелся ему издавна по душе местный охранник лесов. От того ли, али не по тому, да первым почуял Ёшка неладное, заприметил неявное, токмо поздно решился о себе напомнить да рукой окрест повести на недоуменный огляд Женьки. Очнулась от дум тяжких дивчина, подмечая тропу неверную, лёс густеющий да некончающийся, отблески светила не с того боку падающие. Подметила да обмерла.
- Мы не той дорогой идем, али нет? – но не успели сорваться с уст удивленные слова, прозвенеть хрустальным эхом в леденящем душу лесном молчании, как из-за поворота показались мундиры...
Не родные, не партизанские.
Вражьи.
К немцам вел девчат егерь, к недругу в полон сдать хотел. Едва осознала Женька предательство, тотчас сорвался и заметался между стволов надсадный крик:
- Бегём, Олеська! Продался ворогу Васильич! Бёгем, родная!
Взметнулись подолы белыми птицами, сверкнули стоптанные пятки чириков, да скрылись тонкие девичьи силуэты за дубами широкими, вековыми, раскинувшими ветви широко, но не сумевшими уберечь родное. Не убежать им было от супостата, на землю их позарившегося, но не себя спасала Женька, радуясь тому, что не углядел лесничий мальчонку – его уберечь хотела. Петляя по кустам, слышала, как в другую сторону мчится вспугнутой ланью подруженька да громом отдается по земле тяжелая поступь ворогов. Подгоняла она без того перепуганного Ёшку, пока не заприметила подходящую лазейку, ровно впору для ребятенка. Дрожащими руками расширила ход, подталкивая мальчишку к нему:
- Ёшка, ты должон уцелеть. Ты должон добраться до наших и всё описать. Выживи, прошу, за нас с Олеськой. Тебя искать не будут. Давай, - помогла забраться под корни раскидистого дуба, прибросала сверху сучьями да ветками, чтобы не так заметен лаз был, и помчалась дальше, оставляя видимый любому след, уже понимая, что не уйдет – немцы были со всех сторон, окружали её, словно лисицу псы охотничьи, загоняли. Одно слово – Нелюди.
Ломким вскриком возвестила Олеська, что поймали. Дрогнуло сердце, сжалось в груди да так там камнем застыло, когда показались лоснящиеся да довольные образины фашистов – жизнь немедля забирать те не спешили: пощечиной звонкой отомстили за надобность носиться по бурелому, скрутили руки за спиной да толчками с насмешками на своем волчьем языке погнали вспять, дабы под пытками вызнать правду-матушку об их намерениях да чаяниях. Звери. Ничего человечьего не было в их сердцах, коли способны они были расстреливать детей да пытать девиц неразумных при ярком солнце, ничуть не смущаясь.
Рвались тонкие красные жилы на руках, лилась девичья кровь на жирную плодородную землю, но ничего окромя одной и той же басни из двух нежных уст, разбитых да обкусанных, не услышали немцы: дескать, по ягоды ушли да увлеклись, а когда взад поворотили, углядели деревню в дыму да огне. Тотчас к Васильевичу поспешили, да несвезло...
- ...продался, собака паскудная... тварям фашистским, гад бездушный. Но токмо подождите. Отомстят за нас. Хлебнете горюшка вы, нелюди. Палачи окаянные. Вот увидите. Доберутся до вас наши. Напьется ещё вашей кровью, твари бесчестные, земля, сгорите вы... – сорвался ядовитый шепот ненависти на вой, когда железом каленым прижгли за речи проклинающие, всецело переводить кои не смел лесничий. Токмо презрение, с ненавистью помешанное, чуяли фашисты в охрипшем звучании некогда звонкого голоса, по очам, болью застилаемым, читали, в гордом вскидывании клонящейся книзу головушки подмечали да никак сломить не могли. Неведомо им было, что ломать нечего.
Громко кричала Женька, не в силах боли сдержать, в себе упрятать да сдюжить, но упрямо талдычила историю эту, правдой бывшей как есть. Слёз стыдилась, но твердила как заученную, ни разу не оступаясь, не заикаясь о маленьком ребятенке, что бросился им в ноги в начале тропки. Олеська тоже не подводила. Как могли, оберегали девчата жизнь младую да ждали гибели своей, как манны, что принесет избавление от мучений нынешних. Но не спешили фашисты подарить им покой вечный, побавляться начали, едва посчитали слова, под пытками вырванные, доверия заслуживающими. Не ведали нелюди сострадания...

[NIC]Женька[/NIC][STA]последнее лето 1943-го[/STA][AVA]http://avatar.imgin.ru/images/293-ArVMWJFPI9.jpg[/AVA]

+1


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » Две жизни наземь падают, сливаясь. Две жизни и одна любовь. ‡альт