http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/37255.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: декабрь 2017 года.

Температура от -7°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Got a secret, can you keep it? Swear this one you'll save... ‡флэш


Got a secret, can you keep it? Swear this one you'll save... ‡флэш

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

...Better lock it, in your pocket
Taking this one to the grave.
If I show you then I know you
Won't tell what I said
Cause two can keep a secret
If one of the them is dead.

[audio]http://pleer.com/tracks/420149KtNa[/audio]

Тайну трудно хранить, когда о ней узнает кто-то еще.
А если знают уже трое, чем это может обернуться для всех?
История об обмане и ревности, взрослом страхе и детской жестокости, произошедшая с Мэдисон, Алессой и новым школьным учителем, с которым вы непременно познакомитесь, осенью 2011 года.

[STA]Стокгольмский синдром[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/gEPue.png[/AVA]
[SGN]http://sf.uploads.ru/7fs3K.png[/SGN]

+1

2

Та книга обжигала ей пальцы даже тогда, когда она отложила ее в сторону, осторожно и заботливо прикрыв блестящую, как спина огромного жука, обложку цветастыми школьными тетрадями. Прохладное осеннее солнце, вяло пробивавшееся из-за туч, лениво плюнуло в одну из них, осев на бессмысленно розоватой бумаге грязным желтым пятном. Мэдисон непременно попыталась бы его стереть, если б не тягостное, пусть и сладкое, волнующее ощущение непрерывного зуда, поселившегося где-то в кончиках пальцев, глубоко под кожей, под ногтями, тихонько стучащими по лакированной поверхности школьного стола; и неясно, получилось бы это у нее, или вместо того, чтобы вновь скрыться за тяжелым дождевым облаком, солнце ударило б ей в глаза, да только самой возможности двинуться, позволив своей руке попасть в поле притяжения укрытой тетрадками книги, у нее не было. Вы знаете, какой зуд способны вызвать особенно интересные для человеческого ума книги? В жизни Мэдисон - особенно в пору ее юности, острой, как бутылочные осколки - новая книга всегда становилась языческим идолом или, если угодно, новым небесным телом, единственным, которое на определенное время занимало все астрономическое сообщество в бездонных глубинах ее разума. Возникшая не более часа назад черная дыра заняла почетное место где-то в ее лобной доли, увенчав голову девочки узором из россыпи сияющих звезд и чарующей, белоснежной пустоты. Чувствуя, что уже стала пылинкой, медленно летящей к уничтожению, Мэдисон сидела, сцепив дрожащие и зудящие пальцы под длинными рукавами шерстяной кофты, и щурилась, невидяще глядя куда-то в сторону доски. О, она как никто другой знала природу этого зуда. Попав в опасную близость от черной дыры и отчаянно сопротивляясь ее чудовищной силе, она отчетливо ощущала, как сначала от ее одежды, а затем и от кожи - от щек, губ и шеи - понемногу отрываются крошечные частицы, летящие к исчезновению в загадочных сферах небытия. Атом за атомом, молекула за молекулой, она таяла, истончалась до хрустального блеска, обнажающего холодное мерцание упорной мысли. Она каждый раз верит в то, что не представляет, как сложно уйти, попав под действие этого зова, и каждый раз позволяет себе ошибиться, испытывая от этого удовольствие, сравнимое разве что с героиновым приходом. Разве это не смешно? Маленькие радости морального урода. В свои четырнадцать Мэдисон все еще отдавала предпочтение густым и тяжелым, как сам грех, стихотворениям Бодлера - как жаль, что это издание попало к ней в руки только сейчас! - и потому даже подумать не могла о том, чтобы начать вслушиваться в раздражающую болтовню учителя литературы, бессмысленно, но упорно распинающегося перед скучающими подростками. Вы находите смешными эти маленькие радости? Для нее смешно все остальное. Смешон гул, прочно установившийся где-то за границей сознания, там, где воля уже не имеет власти над окружающим миром и не может загасить беспорядочное разнообразие звуков: голос учителя, боязливые шепотки одноклассников, прижавшихся к партам в попытке прикрыть шевелящиеся прорези ртов, и шелест ветра, заблудившегося на школьном дворе. Смешно все, над чем не властен звон тихого пения, потерянного меж страниц заветной книжки.
На мгновение Мэдисон показалось: ее следует спрятать получше, хотя бы сунуть в портфель, где она могла бы оставаться до конца дня, до тех пор, пока у девочки не появится возможность унести ее домой, подальше от любопытных взглядов - но в следующий момент она уже потянулась к тетрадям, осторожно пробегая по ним кончиками пальцев и прикрывая глаза. Слабые, едва пробивающиеся сквозь толщу грубой заводской бумаги электрические импульсы приятно обожгли ей кожу, заставляя чесотку прекратиться, а сердце пропустить пару ударов. Эти же чувства, возможно, испытывают безнадежно влюбленные люди - и потому нечто подобное испытывала сама Мэдисон, прикасаясь сквозь поверхность тетрадей к заветному талмуду, если только вы сможете представить ее испытывающей хоть какие-то другие чувства, кроме благоговения или желания обладать. На те мгновения, когда между Мэдисон и ее единственным на данный момент божеством установился прямой контакт - словно кто-то замкнул электрическую цепь - для нее не было более ничего, кроме чарующего удовлетворения, подобное которому возникает разве что в душе богача, заработавшего очередной миллион и на краткий миг поверившего в то, что потерять его невозможно. В следующую секунду она уже была готова совершить глупость - почти самоубийственную, инфантильную глупость, вполне достойную четырнадцатилетнего подростка, но не слишком уместно смотрящуюся на горизонте ее планов. Но, в конце концов, к чему может привести простое прикосновение? Что может случиться из-за простого желания потрогать обложку книги еще раз, прежде чем убрать ее как можно дальше? Что способна натворить человеческая алчность, стократно усиленная тем, что с человеческим имеет слишком мало общего? Где-то под волосами и кожей Мэдисон, под сочленениями черепной коробки, охраняющей ее безумный мозг, щелкнул тумблер, ответственный за подачу энергии к тому суррогату здравомыслия, что она выпросила у господа несколько лет назад взамен более качественного - совести.

«Функция отключена»

Господа, делайте ваши ставки. Как думаете, кто пострадает на этот раз?..
Мэдисон осторожно переложила тетради в сторону. Среди них, укоризненно мерцающая желтоватым глянцевым боком - слишком кокетливым для того, чтобы находиться в портфеле у четырнадцатилетней «бунтарки» - тетрадка по литературе, которую девочка, заблаговременно отмахнувшись от учителя и даже не находя нужным лишний раз зафиксировать его лицо у себя в памяти, так и не удосужилась сегодня открыть. Когда-то, не так уж и давно, у нее непременно скрутило бы живот от чувства вины: что, если бы преподаватель решил заглянуть к ней в глаза и увидел, что она заинтересована в школьной программе не больше, чем стеклянная кукла? Тогда ей стало бы стыдно. Тогда - но не сейчас. Мэдисон аккуратно, тихо скользя по обложке кончиками пальцев и серьезно глядя на доску - там только что появилась новая запись - пододвинула книгу к себе поближе. Откуда-то изнутри, минуя страницы и просачиваясь через буквы, напечатанные на довольно старых станках, до нее долетел легкий, как дыхание ребенка, шепоток, пахнущий нечистотами и разложением. Безумье, скаредность, и алчность, и разврат… Она узнала бы этот голос, даже если б ослепла, а книга в ее руках не была даже отдаленно приспособлена для слепцов. «Цветы зла». Старое французское издание. Может быть, и не оригинал, но и не та нелепица, что продается в магазинах под видом «интеллектуальной литературы», где на развороте с одной стороны представлена французская версия, намеренно выведенная в тошнотворной мажорной ноте, а на другой - старый добрый перевод, с трудом усваивающийся обывателями, даже если учесть, сколь много несчастных обливалось потом, пытаясь донести нетленные строки до ограниченных американцев. Она сидела так несколько минут, то и дело ныряя пальцами в крохотные углубления золотистого оттиска и тихим звоном прослеживая знакомое и неясное вместе с тем: «Les Fleurs du mal».
В следующую секунду ее насильно вырвали из оцепенения: на плечо Мэдисон вдруг опустилось что-то тяжелое, а на периферии восприятия вспыхнул красный цвет - тревога, тревога! Она инстинктивно накрыла пальцами рисунок уродливого цветка, увенчавшего обложку, не вполне понимая, чего именно хочет избежать - того, чтобы ее маленькую тайну раскрыли, или того, чтобы кто-то, кто не сможет понять ее увлеченности, увидел больше, чем положено обычному человеку. Размытое восприятие с трудом обрело четкость, когда Мэдисон, поджав сухие губы, подняла глаза, неприязненно глядя на руку, обжигающим пластом железа легшую на ее плечо. Даже сквозь шерсть кофты и хлопок платья она чувствовала на своей коже мерзость чужого прикосновения, заставляющего все тело покрыться мурашками, а улыбку, в которой Мэдисон вынудила дрогнуть свои губы, выйти натянутой. Откуда-то из-за облака, в которое девочка себя завернула, как в кокон, на нее смотрело, укоризненно щурясь, приятное мужское лицо с широко расставленными глазами. Она моргнула - и кокон с треском рассыпался, пропуская в Тихое Место Мэдисон шепотки детских голосов и оборванные слова учителя, автоматически продолжающего зачитывать материал. Отчетливо ощущая на себе чужие взгляды, она оторвалась от созерцания учительской руки и, медленно приподняв подбородок, скосила взгляд на соседа, чьи губы, словно белый студень, извивались в торжественной ухмылке. Одна улыбка, один взгляд - и он замолк, судорожно сцепив пальцы под партой. На прошлой неделе он, кажется, потянул мышцы. Вины Мэдисон в этом не было, однако… она могла себе представить, как теперь ему сложно стоять, скрывая предательскую дрожь в ослабевших ногах. Такого только тронь носком туфли в мягкое белое мясо под коленом - и он опрокинется. Что, если это произойдет на лестнице?..
Но учитель и не думал уходить. Не прекращая зачитывать лекцию приятным хрипловатым голосом, он легко ковырнул рукой пальцы Мэдисон, стряхивая их с обложки и зачерпывая книгу в воздух под ее сдавленный вздох. Слова, произносимые им, с трудом поддавались анализу - она слышала этого человека впервые. Как сложно порой бывает заметить нечто очевидное… Мэдисон нахмурилась, машинально открывая тетрадь и делая первую за сегодня запись. Ее взгляд - взгляд хищной птицы - легко зафиксировал лицо учителя, положившего конфискованную книгу в ящик своего стола. До конца урока в размытом тоннеле ее зрения был только он: она следила за ним, давая ручке ползти по бумаге в собственном ритме и не обращая внимания ни на что, кроме него. Первый день? Определенно. Должно быть, ей следует подойти и  поприветствовать его.

С трудом дождавшись конца урока, Мэдисон медленно, давая потоку учеников хлынуть прочь из кабинета, сунула свои учебники в сумку и встала, бесшумно направляясь к преподавательскому столу. Лицо учителя, несмотря на довольно прохладную погоду, поблескивало от испарины, так что девочка решила, что он, должно быть, очень устал и именно поэтому даже не удивился, столкнувшись с пугающе равнодушной реакцией одной из своих учениц. В белках его глаз, словно голодный зверь, затаилась краснота.
Он поднял голову и скрестил руки на груди, встречая ее укоризненной улыбкой - настоящий учитель.
- Наверное, мне стоит извиниться, мистер… - протянула Мэдисон, сминая мягкую глину своих черт в смущенную маску. По всем параметрам она была неплохой ученицей - чуть-чуть рассеянной, немного мрачной, но никогда - резкой на язык или невежливой. Учитель покачал головой: из его груди с трудом прорывался сухой, но добродушный смех.
- Филдс. Я ваш новый учитель литературы. Ведь именно на литературе, к слову, ты и сидела, - в памяти Мэдисон грузно шевельнулось какое-то остаточное воспоминание. Должно быть, именно об этом учителе их предупреждал классный руководитель.
- Мистер Филдс, - послушно кивнула она, - Простите, у меня плохая память на имена, - учитель вновь хохотнул, заинтересованно поглядывая на нее исподлобья. Мэдисон могла представить, что происходило у него в голове: вероятно, он, как она и предполагала, пытался проанализировать, каким образом «грязная» декадентская книжонка могла попасть в руки милой четырнадцатилетней девочки. Она не походит на ребенка, пытающегося обособить себя таким образом: Бодлер в руках хорошенькой темноволосой девчушки, одетой в просторную серую кофту и белое платьице, также неуместен, как и «Mein Kampf» в руках еврейки. И все же он был - книга мистеру Филдсу не примерещилась - и это не могло не беспокоить его. Ящик стола тихонько скрипнул, и в руках учителя, мрачно блеснув покрытыми шипами лепестками, появилась заветная книга.
- «Les Fleurs du mal», надо же. Сто лет ее не видел. Не слишком подходящая для домашнего чтения книга, не находишь? - спросил он Мэдисон, садясь на край стола и открывая оглавление. Девочка замялась, завороженно следя за тем, как чужие пальцы прикасаются к ее сокровищу. Это она нашла его. Не он.
- Ну… - она всплеснула руками и затопталась на месте, всем своим видом выражая сомнение, - Это зависит от того, что вы подразумеваете под подходящей книгой… мистер Филдс, - она улыбнулась ему.
- Например то, что я задал сегодня вам на дом. Займись лучше этим, а я проконтролирую, - Мэдисон медленно кивнула. Конечно, она вовсе не собиралась читать ту бессмыслицу, что положено проходить всем американским детям, однако учителю об этом знать не следовало.
- Вы отдадите мне книгу? - с надеждой спросила она, теребя край своего платья. - Я имею ввиду, было бы неплохо получить ее обратно и не думать о ней вместо того, чтобы заниматься домашним заданием, - преподаватель хмыкнул, закрывая книгу и помахивая ею в воздухе.
- Значит, интересуешься Бодлером? Может быть, не только им? Рембо́? Может, По? Что ж, не скажу, что я одобряю твой выбор, но это довольно любопытно. Да еще и в оригинале, а? Так хорошо знаешь французский? - он скрестил руки на груди.
- Подумала, что, возможно, это неплохой шанс подтянуть его. В оригинале все звучит красивее, разве не так? - Мэдисон пожала плечами. Еще немного, подумалось ей - и книга в его руках вспыхнет под ее взглядом.
- Может быть. И все же… этому изданию лет сорок. Где ты нашла его? - учитель прищурился. Мэдисон не замешкалась - она придумала эту ложь сразу же после того, как книга оказалась в ее руках.
- Она была в библиотеке, в закрытой секции. Печати нет и на остальных книгах из этого раздела, можете проверить. Миссис Райт подписала мне разрешение. Оно у библиотекаря, - голос ее не дрогнул, несмотря на то, что взгляд преподавателя потяжелел, подсказывая: «Я не верю ни единому твоему слову».
- Вот как… - протянул он, посматривая то на Мэдисон, то на книгу. Прошло не меньше десяти секунд, прежде чем он вдруг кивнул, как бы подтверждая принятое решение, и, кивнув, сунул ее прямиком в руки девочки. Кажется, они дрожали от нетерпения.
- Я… спасибо, - от неожиданности Мэдисон запнулась: заранее приготовленные слова застряли где-то у нее в горле.
- Так иди. У меня скоро урок, - он кивнул в сторону выхода. Мэдисон неловко подтянула сумку к плечу, все еще не рискуя выпускать вновь обретенный Грааль из рук, и медленно двинулась к двери. Где-то в глубине ее разума зрела мысль, отказывающаяся согласовывать свое развитие с двигательными рефлексами. Уже коснувшись ручки, Мэдисон замерла и быстро обернулась, запоздало возвращая себе контроль над собственным телом. На губах ее играла мягкая, тихая улыбка; в глазах, подернутых пленкой мечтательной задумчивости, поблескивало что-то малознакомое и столь же малоприятное.
- Хотя знаете, мистер Филдс, мне будет еще сложнее заниматься домашним заданием, если я оставлю эту книгу у себя. Я ее… позаимствовала у учительницы французского языка, - медленно проговаривая каждое слово, сказала она тогда.
- Украла, ты хочешь сказать? - лукаво прищурившись, поправил ее учитель.
- Позаимствовала, - с нажимом повторила Мэдисон. - Я бы вернула. Вы знаете? - она повернулась к нему полностью, настойчиво перехватывая зрительный контакт. - Знаете… она ведь все равно ее не читала, только носила, потому что на обложке написано по-французски, - голос ее замедлился, опустился до шелестящего шепотка. - А старые книги так здорово читать… иногда мне кажется, что так я разговариваю с автором. Вы никогда не хотели поговорить с Бодлером?
- Сказать по правде, так он наверняка был довольно странным типом. Я и не знаю, о чем бы стал говорить с ним, - мужчина закашлялся, видя, что губы девочки медленно, будто кто-то потянул за ниточки, изогнулись в полуулыбке. Была ли в ней снисходительность на самом деле, или же ему просто примерещилось из-за усталости?
- А я бы хотела, - Мэдисон протянула ему книгу. - Знаете, вам лучше поговорить об этом с моей мамой. Вряд ли она обрадуется, узнав, что, вместо того, чтобы попросить у нее денег на какое-нибудь лимитированное издание, я позаимствовала книгу у мисс Пак. Но вам ведь полагается действовать правильно в подобных случаях. Так?
- Да… да, наверное, - сказал учитель, машинально принимая из ее рук книгу. - Я не планировал вызывать твоих родителей в школу, Мэдисон. Мэдисон, правильно?
- Не «родителей», - отмахнулась девочка. - Только маму. Ее телефон есть у моего классного. Просто сделайте так, как считаете нужным. До встречи, мистер Филдс.
Дверь кратко скрипнула, закрываясь за ней. С чего эта девчонка взяла, что ему не вздумается вдруг повести ее к директору?..
Отрывистый, похожий на лай смешок прокатился по опустевшему кабинету, тяжелый, как первый камень-предвестник, бегущий впереди обвала. "Телефон есть у классного руководителя". Мистер Филдс задумчиво, будто впервые увидев ее у себя в руках, посмотрел на книгу.

У цветка на обложке совершенно точно были ядовитые шипы.

+4

3

- Ты не думала о том, чтобы перевести ее в другую школу? – этот вопрос будто бы выдернул Алессу из другой реальности, в которой она пребывала последние минуты разговора. За ее спиной, вальяжно расположившись в высоком барном стуле, попивала кофе Кэтрин, матушка и бабушка в одном лице, прилетевшая в Нью-Йорк по работе на пару дней и, разумеется, решила навестить своих любимых девочек, раз выдался такой шанс. Это была удивительная женщина – казалось, что она улыбается вечно, и никакая беда не сможет отнять у нее ту легкость и жизнелюбие, с которым та идет по жизни. Ее волосы уже давно тронула седина (разве может быть иначе, ибо даже Алесса иной раз находит у себя пару тонких волос стального оттенка, напоминающих о том, что время неумолимо движется вперед, подминая всех своей тяжестью), а лицо было испещрено морщинами, особенно, в уголках глаз – виной тому привычка постоянно прикрывать глаза и щуриться, чтобы присмотреться, настороженно или из любопытства, а так же во время смеха, но это не отталкивало взгляда, а наоборот, пробуждало чувство… Уважения, да, именно уважения к этой женщине, даже если вы едва знаете ее; посмотришь в эти глаза, наполненные нежностью и заботой, увидишь эти руки, всегда теплые, пахнущие не старостью и лекарствами, а молоком и медом, услышишь ее голос, с хрипотцой, патокой разливающийся вам в уши и согревающий мягким придыханием, когда произносятся гласные (что-то вроде, «Nothings gonna harm you, da-a-arlin’, no» - все это рисует в вашем сознании образ мудрой женщины и заботливой матери. Образ, которым нельзя не восхищаться.
Алесса любила свою матушку всем сердцем и втайне мечтала, что сама станет такой женщиной, как она, но, увы, в отличие от родителей, Монтгомери не прослыла баловнем судьбы, пусть и сама выбрала бешеный ритм жизни, в конечном счете приведший ее к тому, что она сейчас имеет; сложно сказать, жалеет ли Алесса о том, что выбрала именно этот путь, или если бы ей представилась возможность повернуть время вспять, оставила бы все как есть. Между ней и Кэтрин образовалась пропасть, не из порицаний и отторжения, но из искреннего обоюдного непонимания, и, возможно, жалости – мать всегда будет желать для своего дитя лучшей жизни, в то время как дитя будет винить себя в том, что не оправдало возложенные на него надежды. В вопросах, связанных с воспитанием Мэдисон, пропасть эта увеличивалась и нагнетала и без того натянутую, как струна, что норовит вот-вот порваться, атмосферу. Монтгомери была занята нарезкой свежей зелени в тот момент, когда абсолютно, по ее мнению, абсурдный вопрос прозвучал вслух из уст ее матушки. Она вскинула вверх левую бровь и замерла с занесенным над разделочной доской ножом, крепко сжимая его рукоять своей ладонью и задумалась – как бы так ответить, чтобы не разжечь ссору? Подобные разговоры всегда выводили из себя Алессу, которая изо всех сил пыталась быть хорошей матерью хотя бы сейчас, а у нее все равно ничего не получалось, и окружающие, в свою очередь, неустанно ей об этом напоминали.
Некоторые делали это специально, с целью пробороздить никак не заживающие до конца раны – например, Алистер. О, несмотря на взявшиеся невесть откуда зачатки нежности по отношению к Алессе, он все еще оставался деспотичным и эгоистичным, умеющим причинять боль и упиваться ею – как своей, так и чужой. В особенности чужой – с завидным постоянством упоминал он имя почившего супруга Монтгомери и наблюдал с хищной улыбкой, как все внутри Алесса сворачивается в один кровоточащий комок, как обнажается израненное ее вдовье сердце, цвета бычьей крови, которое так нравится Голду осыпать крупной солью. И, разумеется, не упускал он шанса подчеркнуть, что, сейчас-то, им с Мэдисон нормальной семьей не стать по определению, да и нужна ли такая мама девочки, которая итак большую часть жизни предоставлена сама себе? А вдобавок ко всему, лишал Алессу законных выходных под предлогом неотложных исследований, сверхурочной работы, которую они выполняли вместе, засиживаясь до рассвета в стенах корпорации; или иной раз, приглашая женщину к себе, не принимая никакого отказа, попросту зная, что на самом деле она и сама не против его компании – она по всем параметрам лучше, чем холодная и пустая подушка в их с Мэдисон доме.
Другие, как например, Кэтрин, делали это ненамеренно – у них и в мыслях не было назвать Алесса плохой матерью своего ребенка; это просачивалось в их речь неосознанно, подтекстом пряталось в каких-то просьбах и предложениях, советах и рассказах о том, как они когда-то поступали, воспитывая свое чадо. Монтгомери терпеть не могла, когда ее пытаются учить, потому, собрав все свое ледяное спокойствие в кулак и сжав крепче зубы, выдохнула; о крайней степени ее раздраженности говорил только нож, который резким движением воткнулся в деревянную разделочную поверхность, пригвоздив заодно большой лист петрушки. В остальном, абсолютно спокойная и невозмутимая, обратила она свой взор к Кэт.
- Думала, - как ни в чем не бывало ответила Алесса и даже выдавила из себя подобие улыбки, - Я всерьез задумывалась об этом, но на Манхэттене больше нет школ с уклоном в естественные науки, которые бы могли дать знания должного уровня, - она чуть склонила голову на бок и не отрываясь наблюдала за каждым ломаным движением матери. Та, по всей видимости, нервничала или чувствовала себя неуютно под механическим, неестественно-спокойным взглядом Алессы. Она же, как ни в чем не бывало, запрыгнула на кухонную столешницу, удобно усевшись на то место, где недавно лежала доска; листочек петрушки отправился в рот англичанки, которая все так же продолжала легонько улыбаться, уверяя Кэт, что все в порядке. – К тому же, Мэдисон уже освоилась и еще один перевод дастся ей тяжело, ты же знаешь, мама…
- Алиса, - не то строго, не то взволнованно, отозвалась Кэтрин, называя дочь тем именем, от которого у нее по спине пробежала волна мурашек, отнюдь не приятных – англичанка закашлялась и пролила кофе на свою молочно-белую юбку, а ее губы тут же напряженно сжались. – За прошлый учебный год ты трижды была вызвана в школу, и не только ты, но и полиция! – Кэт покинула свое насиженное место, отставив в сторону и кружку, а затем направилась по направлению к дочери. Когда она поравнялась с ней, то взяла ее лицо в свои теплые ладони и заставила пойти на прямой зрительный контакт, - И все эти несчастные случаи… В них ведь пытались обвинить Мэдисон!
- Она просто слишком умная для своих лет и слишком спокойная, в сравнение с неугомонным и бестолковым стадом ее одноклассников, - с отвращением процедила Алесса, пытаясь даже не думать о том, что ее дочь может быть причастна ко всем этим странностям, которые происходили в течение всего прошлого учебного года, - И никто ее не обвинял, мама… Просто следовали предписанным мерам безопасности, опрашивали свидетелей и всех, кто имел какое-то отношение к… - она не стала нагнетать и произносить слово «погибшим», заменив его на более нейтральное, - Пострадавшим.
- Да, только вот почему каждый раз Мэдс вообще имела какое-то к ним отношение, Алиса?!
- Да потому что они учились в одном классе, мама! – сорвалась на крик Монтгомери, спрыгивая со столешницы и отталкивая Кэтрин от себя. – Прекрати искать беду там, где ее нет! – кухонное полотенце летит в сторону, а сама Алесса скрывается в коридоре, из которого затем слышатся шаги по лестнице, вверх. Кэтрин остается только тяжело вздыхать и допивать свой кофе, в ожидание такси, которое заберет ее из этого города, подальше от волнений, подальше от непонимания и нежелания Алессы услышать то, что говорит материнское сердце – что-то плохое нависло над девочками Монтгомери; грядет буря – ее предвестники уже давно сгустились над крышей этой семьи.

Но Алесса в упор не видела ничего зловещего в происходящем и грядущем; учебный год у Мэдисон начался весьма позитивно и многообещающе – чопорный преподавательский состав, состоящий, преимущественно, из дам преклонного возраста, разбавило «вливание» в него новых лиц, молодых и перспективных – так, новым учителем литературы стал и вовсе мужчина. Монтгомери видела его мельком, когда отвозила дочь в школу в первую учебную неделю – он разговаривал с кем-то по телефону, усиленно жестикулируя (видимо, не самый приятный был разговор), а затем вышел из машины и быстро нагнал нехотя плетущуюся Мэдс – та, скорее всего, даже не услышала, что с ней поздоровались, но мужчину это не сильно расстроило; мало ли, чем может быть опечалена маленькая девочка? В их возрасте всегда на уме одни трагедии и несбыточные мечты. Почти скрывшись за массивными дубовыми дверьми главного входа, он вдруг обернулся и, каким-то чудом, встретился взглядом с Алессой, сидящей в машине и следящий за тем, чтобы ее дочь дошла до здания, а не свернула в припрыжку куда-нибудь в сторону оживленных улиц, где уж точно нашлись бы занятия интереснее нудных уроков. На пару секунд их взгляды пересеклись, прежде чем уйти, мужчина улыбнулся и кивнул женщине; Алесса совершенно опешила, и только через несколько мгновений поняла, что это было адресовано ей, а потому – улыбнулась как-то совершенно по-детски, мечтательно вздохнула и окрыленная этим «происшествием», поехала на работу.
С тех пор каждый раз завозя Мэдисон в школу, Монтгомери надеялась, что все повторится. Но мужчина больше не задерживался в машине и вообще не опаздывал, в отличие от Алессы, которая в последняя время была сама не своя, превратилась из пунктуальной и обязательной в невнимательную и рассеянную, и, что примечательней всего, мечтательную. В глубине ее сознания поселилось навязчивое желание познакомиться, наконец, с этим преподавателем, бесстыдно укравший всю ее серьезность с помощью одной случайно брошенной улыбки. Скоро этому суждено было претвориться в жизнь – в половине седьмого вечера, когда Мэдисон уже была дома, а с работой уже час как покончено, в самый разгар семейного ужина, раздался телефонный звонок. На дисплее высвечивался неизвестный номер. Нахмурившись, Алесса взяла трубку:
- Да?...
- Эм-м-м, это… Это миссис Монтгомери? – неуверенный мужской баритон по ту сторону провода заинтересовал англичанку, и отнюдь не тем, что знал ее имя.
- Все верно, это я. Чем могу помочь? – Алесса прижала трубку между плечом и ухом, отпивая немного вина из бокала и жестом показывая дочери, сидевшей напротив, что ей стоит подняться к себе, пока мама разговаривает.
- Это мистер Филдс, преподаватель по литературе в классе Мэдисон, - начал объяснение мужчина, тут же разочаровав и насторожив Монтгомери. Ну что, что на этот раз могло произойти в этой чертовой школе?!... – По правде говоря, я и сам не знаю, следовали ли мне делать это, но… - он замешкался, - Не моли бы Вы подъехать завтра для беседы? Меня немного насторожило поведение Мэдисон на моем уроке сегодня…
- Знаете, у меня на завтра были планы… - Монтгомери не горела желанием в свой единственный выходной ехать и выслушивать что-либо про ее дочь, опасения или жалобы – не важно. Но мужчина старался быть одновременно ненавязчивым и убедительным:
- Я не могу сказать, что это не требует отлагательств, но и оставить все как есть не могу… Поэтому, миссис Монтгомери, если у Вас будет хотя бы четверть часа, то… - но Алесса вдруг перебила его.
- Хорошо, мистер Филдс, я подъеду завтра с утра, вместе с Мэдисон.
- В таком случае – до встречи, миссис Монтгомери, - ей показалось, или эти слова были сказаны сквозь улыбку?
Положив трубку, женщина минуты две сидела не шелохнувшись, в тишине, пытаясь понять, что могло произойти – звонок ведь был не от классного руководителя, не от директора… Странно.
- Странно все это… - пробурчала себе под нос Алесса, - Мэдисон, ты не знаешь, о чем со мной хочет поговорить мистер Филдс? – крикнула та дочери, хотя вопрос был скорее риторический. В любом случае, завтра все станет ясно. Одного Алесса не знала и даже не догадывалась, кем будет этот самый мистер Филдс…

На следующий день, в стенах школы.

В половину девятого они с дочерью уже припарковали машину на стоянке для посетителей около школьных ворот и бодро шагали по направлению ко главному входу, отмахиваясь от летящих в лицо листьев с вековых деревьев – школу окружали огромные клены и дубы, которые осенью превращали узкую аллею от парковки до здания в настоящую сказочную чащу, вечно наполненную солнцем из-за ярко красной и оранжевой, умирающей листвы. 
- Я даже не представляю, как выглядит этот мистер Филдс, - поделилась своим «страхом» Алесса с Мэдисон и усмехнулась. На самом деле этот визит в школу был больше авантюрой, чем принудительной работой – родительской обязанностью. А когда перед девочками Монтгомери вдруг материализовался будто бы из ниоткуда мистер Филдс, оказавшийся тем самым, улыбнувшимся Алессе в начале сентября, англичанка на пару мгновений потеряла дар речи, механически вытянув руку вперед для приветствия.
- Миссис Монтгомери! – он улыбался, поняв, кем оказалась мать Мэдисон, - Я очень рад, что вы нашли время на визит, - он оставил на тыльной стороне ладони легкий поцелуй, заставив сердце Алессы встрепенуться от давно позабытого восторженного чувства, - Меня зовут Джеймс. Пройдемте в мой кабинет? Там есть чай, кофе и кресла, располагающие к беседе чуточку больше, чем коридор. А вы, маленькая леди, - игриво обратился Джеймс к Мэдс, - Можете идти. Кажется, кто-то опаздывает на французский? – он подмигнул девочке, а затем показал рукой сторону, в которую им с Алессой нужно направиться, дабы пропасть на ближайший час для разговора, после которого Мэдисон, возможно, не узнает свою маму, одновременно чем-то озадаченную, но и... Окрыленную. Расцветшую, подобно яблоневому цвету в мае.
[STA]Стокгольмский синдром[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/gEPue.png[/AVA]
[SGN]http://sf.uploads.ru/7fs3K.png[/SGN]

+4

4

Мэдисон никогда не волновалась зря. Может быть, когда-то в детстве это и происходило - но тогда, в детстве, Мэдисон еще была Мэдисон, а не тем, чем она стала сейчас. Как бы то ни было, по ее мнению, раздражать себя попусту, без опоры на реальность, было по крайне мере глупым, бесполезным занятием, не могущим принести ничего, кроме душевного истощения. Она не волновалась тогда, когда своими цепкими паучьими пальчиками поддевала в воздух горячую обложку заветной книги, по счастливой случайности оказавшейся  прямо на столе рассеянной француженки, в густой, звенящей пустоте нагретого осенним солнцем кабинета. Она не волновалась и тогда, когда медленно, будто все еще раздумывая - а стоит ли игра свеч? - раскидывала свои сети, подобно пауку, шевелящемуся только для того, чтобы сплести новый узор в надежде плотно поесть. И, конечно, замечание матери, приклеившейся к своему чертовому телефону, не могло заставить Мэдисон испытать какое-либо иное волнение, кроме томящего предвкушения, возникающего где-то под диафрагмой и щекочущего кости мягкими, нежными перышками. Вид Алессы, привычно дышащей туманом своих бессмысленных фраз куда-то в глянцевитый бок «трубы», был знаком ее дочери с детства: даже в самых своих отдаленных детских воспоминаниях она легко узнавала вечно деловитый тон матери, сухо, с подчеркнутой вежливостью произносящей каждое слово. Но тогда - в тот вечер, когда Мэдисон лениво жевала ужин, отключившись от вкуса и лишь исподволь, без настоящего интереса наблюдая за матерью и коротко отвечая на ее вопросы - все было иначе. Над черной головой Алессы, над гладким шариком ее лица, над блестящими пуговицами пустых глаз, маячил неясный, но все же различимый в предвечернем мареве, льющемся нетвердым фонарным светом из окон, силуэт мужчины. Он говорил - и Мэдисон с жадностью, свойственной разве что умирающему от жажды бедуину, проводящему последние часы своей жизни под гнетом иссушающего жара пустыни, или отощавшему от голода животному, готовящемуся к решающему прыжку, прислушивалась к неясному шелесту его голоса, льющемуся из прислоненного к голове матери динамика. Он нужен был ей, этот голос: здесь и сейчас Мэдисон нуждалась в нем так отчаянно, так алчно, что почти была готова вырвать телефон из рук Алессы или прильнуть к ней в обманчиво нежном объятии, чтобы как можно сильнее сократить расстояние между собою и силуэтом мужчины. Он колебался, удерживаемый звуком собственного голоса, где-то под потолком гостиной, и девочка, отставив столовые приборы, внимательно следила за ним, отрешенно вслушиваясь в слова, произносимые матерью и жалея о том, что не может вскрыть ее череп и осторожно - она была бы нежна - вытащить из колыбели черепной коробки мозг, чтобы свежим потоком влить в него мысли о нужных словах. Мэдисон хотелось бы, чтобы мама сказала все правильно. Своей неловкостью она могла бы его спугнуть и безжалостно разрушить то, над чем ее дочь думала весь сегодняшний день. Поступи она так - и Мэдисон не простила бы ошибки. Ее мало интересовало то, о чем думала во время разговора Алесса - за свою короткую жизнь девочка как нельзя лучше научилась считывать малейшие изменения, неуловимой тенью ложившиеся на материнское лицо - потому что и без того прекрасно знала, что в этот момент творилось в ее голове. Но еще лучше она знала: ее новый учитель, ее молодой, смешливый учитель, какими бы усталыми ни были его глаза в этот момент, какая бы краснота ни затаилась рядом с их радужкой, не собирался рассказывать Алессе Монтгомери о том, какие именно опасения в нем вызвала ее дочь. Мэдисон знала: она не могла ошибиться. Он понял ее, в самые первые секунды, лишь только увидев ее, склоненную над украденной книжкой, понял, что она не «опасна», не «замешана», не «подозрительна», что она выше, много выше и умнее того, о чем думали окружающие. И она не могла отпустить его. 
Не слушая окрик матери, Мэдисон медленно встала, провожая сожалеющим взглядом рассеивающееся марево Его присутствия, и механически поставила тарелку с недоеденным ужином в раковину. Если бы она собралась сказать, что знает, о чем хочет поговорить с Алессой мистер Филдс, то это почти наверняка оказалось бы ложью. Она не хотела прослеживать ход его мыслей, инстинктивно боясь наткнуться на то, что может ей не понравиться. Пока что - она этого совсем не хотела. Уходя в свою комнату, Мэдисон оглянулась на лицо матери, с удовлетворением ловя на нем отголоски каких-то новых, малознакомых эмоций, гарантирующих ей, что все шло так, как нужно, еще до того, как необычная идея возникла в ее голове. И это было замечательно. Весь вечер, еще до того, как уснуть, она, листая главы, заданные мистером Филдсом, воспроизводила в своей голове его голос, рассуждающий о концепции произведения, а также о том, как именно следует воспринять ту или иную деталь. Проигрыватель, работающий в ее голове, был всего лишь жалким патефоном: неловко склеенная из обломков запись его голоса то и дело обрывалась и потрескивала, разве что отдаленно похожая на звучание человеческих слов. И все-таки Мэдисон была удовлетворена: она чувствовала, в мире, кропотливо создаваемом ею для них троих - для нее, для мамы и этого необычного мужчины - вовсю шла эволюция. Разве могло быть так, что запись его голоса и дальше трещала бы безобразными помехами? Нет, вовсе нет. Мэдисон была уверена, что усовершенствует ее, впитает ее в себя, в их мир - и им двоим не останется ничего другого, кроме как быть с ней.

*    *    *

На подъездной площадке, на аллее, через которую ученики ежедневно проходили до монолитных дверей, бушевала осень, удушливо поднимающаяся влажным теплом куда-то вверх, от цветастых, как цыганская шаль, листьев. То же самое было в стенах школы: там было тепло, даже душно от того, как часто в кабинетах открывали окна в надежде впустить внутрь запах и свежесть бушующей где-то в отдалении грозы. Вопреки бытующему среди преподавательского состава мнению, лучше от этого не становилось. Осень была теплая, влажная и очень яркая - но даже это не могло успокоить раздражение большинства учеников, вынужденных ежедневно, по несколько часов кряду, сидеть, вдыхая смутные ароматы гниющей листвы и меловой пыли, висящей у доски.
Мэдисон послушно, как и полагается хорошенькой девочке, шла за матерью, чувствуя, как внутри нее горячей патокой разливается предвкушение, совсем не похожее на страх незадачливого маленького воришки, готовящегося ответить за свое преступление. За блестящими, отражающими утреннее солнце, неловко выпрыгивающее из-за влажных тучек, окнами она не могла увидеть того, что происходило внутри школы, но явно чувствовала: он здесь. От этого на губах ее нет-нет, да проскальзывала рассеянная, отрешенная улыбка. Уже у самых ступеней, лишь на секунду замедлив шаг, она глянула на мать и, будто вдруг проникнувшись к ней добродушным сочувствием, мягко тронула ее за руку, как-то очень по-взрослому качая головой.
- Не бойся. Он совсем недавно устроился в нашу школу, - Мэдисон взяла ее за запястье, увлекая за собой в школу. - Он неплохой. Не думаю, что тебе придется объяснять ему, как… сложно мне пришлось.
Им не пришлось долго искать его. В один момент он вдруг материализовался прямо перед ними, посвежевший со вчерашнего дня, улыбающийся и дружелюбный, невозмутимо стоящий в смятенной толпе торопящихся на уроки учеников. Мэдисон улыбнулась ему, впитывая памятью анализ проступивших на обычно невозмутимом лице матери чувств. Погасив улыбку, ставшую снисходительной в тот момент, когда взрослые принялись обмениваться любезностями, Мэдисон коротко кивнула, посылая им обоим какой-то странный взгляд, и неспешно двинулась в другую сторону. Французский, преподаваемый глуповатой девицей, интересовал ее, конечно, меньше всего. Отойдя подальше, Мэдисон остановилась, упершись копчиком в подоконник напротив нужного класса и сверля немигающим змеиным взглядом спины удаляющихся по направлению к кабинету литературы мужчину и женщину. Они прекрасно смотрелись рядом друг с другом: не слишком высокая, все еще сохраняющая женственную изящность, лишь усилившуюся со временем, ее мама, безукоризненная в каждом своем шаге, следовала рядом с ним с уверенностью, ничем не выдающей вероятное волнение; не видя ее лица, обычно тусклого и унылого, но сейчас несколько расслабленного новыми эмоциями, Мэдисон сочла, что на этот раз мать не вызывает в ней того желания поскорее отвести взгляд, что обычно. Или, быть может, все дело было в том, что они обе прониклись симпатией мистеру Филдсу? Мэдисон не хотелось об этом думать. Она дождалась звонка, рассеянно прослеживая взглядом паутину трещин, прочертившую кровеносной системой ближайший квадрат плитки, а затем вдруг отлепилась от подоконника и неспешно двинулась прочь от кабинета французского языка. Нужная ей дверь, матово поблескивающая подслеповатым кружком номерка, была на другом конце этого этажа. Впрочем, Мэдисон никуда и не спешила. Уже подходя, она свернула на лестничный пролет и опустилась на нижнюю ступеньку, прекрасно зная, что именно здесь шанс встретить кого-то из учителей был наименее велик. Она сидела так пять или десять минут, отсчитывая воображаемое тиканье часов, до тех пор, пока не расслышала топанье чьих-то шагов, исходящее откуда-то снизу, со стороны запасного выхода. Тогда Мэдисон встала, осторожно поднявшись на ступень повыше, и замерла. Неизвестный не заставил себя ждать: им оказалась девочка из параллели, взмокшая и запыхавшаяся, явно решившая, что лучше будет пройти через черный вход, не боясь попасться учителям в момент своего позорного опоздания. Чувствуя, как темноту ее мыслей озаряет внезапный свет, Мэдисон быстро, словно змея, давно ожидавшая прыжка, схватила ее за руку. Девчонка глухо вскрикнула. Ладонь на ее запястье была холодной и жесткой, как деревянные клещи.
- Мэнди, - протянула Мэдисон, без особого труда подтягивая худосочную девчушку к себе. В тишине лестничного пролета то, как несчастная, пойманная в капкан, сглотнула, было слышно особенно отчетливо. В ее влажных травянистых глазах, столь типичных для усыпанного мягкими бликами веснушек лица и бледных рыжих волос, читался ужас. В свете, льющемся сквозь стекла полупрозрачного витража, маячащего за следующими двадцатью ступенями, Мэдисон Монтгомери показалась Мэнди особенно страшной: разноцветные блики рваной шалью легли на ее темные волосы, высвечивая радужным блеском отдельные, выбившиеся из общей массы волоски, но не лицо. Нет, совсем не лицо. Будто подсвеченное ужасным светом пустующих без души глаз, оно притянуло Мэнди Феллис к себе, будто чудовищной силы магнит. В поле притяжения Мэдисон Монтгомери девочка отчаянно забилась, бормоча что-то про то, что она опаздывает на алгебру, что их могут наказать за прогул, что ей больно: другая ее рука, чудом остающаяся свободной от цепких пальцев, легла на руку мучительницы в отчаянной попытке высвободиться. Будто отвечая на попытку ускользнуть, Мэдисон сделала два шага назад, увлекая всхлипнувшую, взмокшую Мэнди за собой. Теперь они стояли еще выше. На побледневшем лице девочки легко, как на экране телевизора, одна за одной высвечивались знакомые Мэдисон эмоции: страх, отчаяние, ненависть. В воздухе рядом с ее носом повис острый запах детского пота. Кажется, бедняга уже представила себе, как легко Мэдисон разжимает пальцы и, влекомая вниз своими беспорядочными движениями, Мэнди летит вниз. Этого ей, конечно, не хотелось. - Привет, Мэнди, - почти дружелюбно сказала Мэдисон. С трудом преодолевая беспричинный страх, так часто возникающий у других детей при виде Монтгомери, Мэнди Феллис пробормотала приветствие. Мэдисон погладила ее свободной рукой по рыжим волосам. - Ну, ты чего? - ласково осведомилась она, улыбаясь самой мягкой и доверительной улыбкой. - Сядешь со мной? У меня французский, а я его не люблю, - убедившись, что Мэнди кивнула, Мэдисон, не выпуская ее запястья, села на ступени, наклонившись к девчушке поближе, так, чтобы их волосы почти соприкоснулись, как это бывает с двумя очень близкими подругами. Гладя ее по костяшкам пальцев, девочка пробормотала: - Ну, ну. Слышишь меня, Мэнди? - она кивнула. - Хорошо. Ты не окажешь мне маленькую услугу? Конечно, окажешь, ты ведь хорошая девочка. Сейчас, Мэнди, ты успокоишься. Ты глубоко вдохнешь и хорошенько выдохнешь, потому что только так ты сможешь успокоиться, правда, милая? - Мэнди тяжело задышала, как астматик, дорвавшийся до ингалятора. - Вот умница. А теперь послушай меня. Ты все равно опоздала, так сделай доброе дело. В кабинете мистера Боуни вечно нет мела, а ведь ему писать и писать, пытаясь вбить в наши головы все тонкости алгебры. А вот у мистера Филдса мела всегда навалом. Сейчас ты пойдешь и постучишься, а потом с милой улыбкой попросишь у него мел. Поняла? - Мэнди снова кивнула. - Молодец, - Мэдисон встала и потянула ее за собой, слегка ослабив хватку. Все еще бледная, Мэнди и впрямь выглядела лучше. О том, как сильно она ее боится, свидетельствовал только затравленный, потемневший взгляд. - Но это еще не все, - склоняясь к самому ее уху, прошептала Мэдисон, - В кабинете сидит женщина, мистер Филдс разговаривает с ней. Задержись там подольше. Делай что хочешь. Роняй мел, кроши его, можешь даже прогрызть - мне все равно. Ты посмотришь, что там происходит, и расскажешь мне, поняла, Мэнди?
Мэнди не возражала. Она бы не возражала, даже если б Мэдисон попросила ее пробежаться в кабинете мистера Филдса голышом: малышка Мэнди Феллис бы отдувалась и плакала, но выполнила все в точности так, как сказала Мэдисон. Вы в курсе, что страх Знания творит чудеса? Мэдисон - да. Мэнди Феллис знала, что нужно только выполнить милую просьбу Мэдисон Монтгомери - и на какое-то время все снова станет хорошо, про нее ненадолго время забудут. Ради этого Мэнди была готова сделать все, что бы ни пришло в голову Мэдисон. Почувствовав, что хватка ослабла, а затем и вовсе исчезла, она мгновенно стала выглядеть лучше: на лице ее появилось выражение небывалого облегчения, а нервная испарина, выступившая на лбу, стала казаться торопливым потом. Хорошие дети ведь быстро бегают, выполняя поручения своих учителей, верно? Провожаемая ленивым взглядом Мэдисон, она постучала в дверь кабинета, а затем неуверенно открыла ее и исчезла из виду.
Мэдисон кивнула. Она не могла просто сидеть, не зная, что происходит внутри, без ее надзора. И все-таки, если быть честными, ей просто стало любопытно. Она могла бы волноваться за мать, если б только не заметила в ее поведении неуловимых перемен, но не за мистера Филдса, нет. Он понимал Мэдисон. Она бы вычленила, где именно в его теле находится это понимание, и кусочек за кусочком вырезала бы его; она бы придала каждой его мысли форму бусины и продела через них золотую веревочку. Она бы носила его мысли у сердца, прислушиваясь к ним в минуты особенной пустоты, неизбежно приходящей в ее собственную голову. Вот что бы она сделала.

+5

5

- Уж простите, что я так сразу, мистер Филдс, но я весь вечер гадала: о чем же Вы хотели поговорить со мной? – Алесса все еще старалась как можно реже встречаться с мужчиной взглядом, чувствуя, как ее переполняет легкое необъяснимое смущение. Ей казалось, что он запомнил, как эта женщина буквально не сводила с него глаз на концерте, посвященному началу нового учебного года, и, если так оно и было, то в данный момент ситуация могла перерасти из разряда «приятно-интригующей» в «неловкую». Волнение, которое, впрочем, для глаза стороннего наблюдателя и того, кто с Монтгомери ранее не имел возможности общаться довольно близко, было неуловимым, она предпочитала прятать за легкой тенью улыбки, намертво приклеившийся к ее губам – как много можно в нее вложить! И уважение, и приподнятое настроение, и исключительное внимание, вместе с готовностью прислушиваться к каждому сказанному слову. Филдс, кстати говоря, тоже улыбался, хотя Алесса полагала, что иначе ему просто недозволенно вести себя с родителями учеников этой школы – для своего ребенка они с Эйданом, вне всяких сомнений, выбирали такое учебное заведение, в котором от сдержанного лоска и изящной роскоши в пору почувствовать, как сводит судорогой скулы; для своего ребенка они с Эйданом, вне всяких сомнений, выбирали только лучшее из той «продукции», что представлял им современный мир, и это касалось не только одежды, обуви и прочих материальных благ, предметов первой необходимости, но и всего остального, что имело хоть какое-то отношение к Мэдисон, и, если бы была воля Алессы, она бы потратила столько свободного времени, сколько потребовалось, чтобы побеседовать с каждым из преподавательского состава школы и сделать вывод о том, пригодны ли они для работы с ее дочерью. Наверное, это было бы очень кстати, но отнюдь не для сохранности психики Медисон (ведь в ее милой, темноволосой головушке уже давно не осталось того, что можно и нужно было бы сохранить, только откуда это знание у Алессы?..), а для того, чтобы сохранить ее молодым специалистам – они не виноваты в том, что в современное общество и некоторые семьи отлично выполняют роль инкубаторов для настоящих чудовищ; их в толпе сразу и не разглядишь, потому что, если верить страшным сказкам, чудовища больше всего на свете любят прятаться в детских шкурках, принимая облик того, на кого сразу и не подумаешь.
- Можете называть меня просто Джеймс, - мужчина улыбнулся в сторону Алессы через плечо, пока ловко справлялся с ключом в замочной скважине двери, ведущей в кабинет – золотистая табличка с выгравированными инициалами ослепляла своей глянцевой чистотой, играя одновременно и роль зеркала, в отражении которого Монтгомери впервые встретилась взглядом с Джеймсом – они замерли на мгновение, смотря друг на друга посредством чертовой таблички, а потом синхронно усмехнулись, понимая, что на этом все неловкости первой встречи остаются позади. – Прошу Вас, миссис Монтгомери, -  подчеркнуто официально и вежливо, создавая контраст между своей фамильярной просьбой обращаться к нему по имени, Джеймс жестом пригласил женщину пройти внутрь, пропуская ее вперед, а затем осматриваясь, безлюдны ли коридоры или их с Монтгомери уединению нашлись внезапные свидетели. Алесса внимательно наблюдала за тем, как маячит на периферии ее зрения фигура преподавателя и отмечала про себя, что в его мотивах есть что-то личное, никак не касающееся Мэдисон или ее успехов (о неудачах и речи не было, поскольку даже будучи матерью, не знающей почти ничего об увлечениях своего ребенка, Алесса точно помнила о страсти Мэдс к чтению и литературе, которую мистер Филдс и преподал). Оставалось только суметь распознать их верно, не «покупаясь» на ту ширму, что с минуты на минуты выстроит перед ней мужчина, ссылаясь на какие-то рабочие моменты.
- Я рад, что Вы смогли найти время для визита, миссис Монтгомери, - Джеймс обошел стол и занял полагающееся ему место, надевая очки и раскрывая лежащую перед ним записную книжку. Помимо стопки тетрадей и листов, исписанных сплошь и поперек мелким, похожим на рассыпанный бисер почерком, явно принадлежащим взрослой уверенной руке, которой в жизни приходилось много, часто и быстро писать, а не детской, ведь дети либо выводят каждую букву, будто бы вырисовывая ее на холсте масляными красками, либо не стараются вообще, на столе лежали так же и книги – Алесса сразу же обратила на них внимание; мистер Филдс, судя по всему, был страстным поклонником французской поэзии.
«Интересно, это образовательная программа предполагает ознакомление на уроках с творчеством Гюго и Бодлера или же это инициатива исключительно преподавательская?..», - у Алессы и мысли не было, что эти издания лежат здесь для личного пользования, а потому она неодобрительно сощурилась, понимая, что, возможно, ровесникам ее дочери еще слишком рано приобщаться к французскому лирическому декадансу.
- Это было нетрудно, - отмахнулась Алесса, переводя свой изучающий взгляд с книг на мужское лицо. Джеймс крутил между пальцев ручку и не сводил с сидящей напротив него женщины глаз. – Так о чем Вы…
- Ах, прошу прощения, - он легонько прихлопнул по столу, будто бы неожиданный громкий звук помог ему вернуться «в реальность», - Я даже не знаю, с чего стоит начать, - усмехнулся Джеймс и потер переносицу, собираясь с мыслями, - Обычно я не начинал беспокоиться об этом так рано, ведь семестр только начался, и, признаться, я еще не успел даже запомнить всех своих учеников поименно, - он повел плечами в извиняющемся жесте, а Алесса рассмеялась, зажмурившись.
- Могу представить – в этом году, насколько я поняла, у школы стопроцентное заполнение классов, особенно – старшего звена, - их беседа напоминала переливание из пустого в порожнее, что начинало немного напрягать Монтгомери, не любящую напрасно тратить время, которого и без того вечно не хватало, но ей совершенно не хотелось показывать своей тлеющей незаинтересованности в разговоре, поэтому все, что оставалось делать – отшучиваться и кивать головой, – Но вы все же пригласили меня сюда, - она снимает пиджак и кладет его на колени, а затем придвигается чуть ближе; переводить взгляд на мужчину и вопросительно выгибает бровь: - Мне есть о чем волноваться… - секундная пауза, - Мистер Филдс?
Он усмехается, подмечая, что эта женщина достойна искреннего восхищения хотя бы за то, что неуклонно следует собственным принципам.
- Вам есть, за что быть гордой, - мужчина так же делает паузу и отвечает Монтгомери взглядом в упор, - Алесса, - идет ва-банк с целью, по всей видимости, обезоружить. Удивление на лице женщины говорит само за себя. – А точнее, за кого быть гордой… Как Вы думаете, Мэдисон согласится принять участие в городском конкурсе чтецов?
- Зависит от того, что Вы предложите ей зачитать… - задумчиво ответила Алесса, откидываясь на спинку кресла, - У моей дочери довольно специфический вкус в литературе.
- Я знаю, - Джеймс аккуратным движением руки подталкивает вперед, по направлению к Алессе, лежащую на столе книгу, на корешке которой выведено: «Les Fleurs du mal».
Монтгомери усмехается, но книгу берет – для того, чтобы освежить память, не для ознакомления. Когда ей было восемнадцать и под сердцем она носила свою дочь, то впервые прочла «Цветы зла» - если бы Алесса верила в тонкие материи, карму и то, что все предопределено судьбой, то сочла бы интерес Мэдисон к подобной литературе знаком, при том, к сожалению, дурным.
- Две тысячи одиннадцатый объявлен годом французской культуры, - продолжил Джеймс, - Поэтому увидев, что Мэдисон тяготеет к поэтам, вроде Бодлера, то подумал, что лучшего кандидата для участия в конкурсе мне не найти.
- А как же выпускники?
- А им это уже не интересно.
- С чего Вы решили, что это будет интересно Мэдисон? -  усмехнулась Алесса.
- Я видел записи на полях в ее тетради, - Джеймс поднялся со своего места и обошел стол, опираясь о него ладонью, а вторую отправив в карман брюк, - …Демон мой; ты - край обетованный, - небольшая пауза, взгляд, который, кажется, мог бы просверлить на кудрявой макушке Монтгомери дыру насквозь. Взгляд, настойчиво требующий, чтобы женщина продолжила строку, - Где горестных моих желаний караваны…
-…К колодцам глаз твоих идут на водопой, - хором заканчивают Джеймс и Алесса; та поворачивается в сторону мужчины и в ее глазах плескается непонимание, смешанное с неприкрытым уже интересом.
- Sed non satiata.
- Немного не по возрасту, не находите? – усмехается Филдс, и Алесса хмурится, готовая уточнить, скрывается ли в этом вопросе обвинение, которое она считает совсем не уместным из уст человека, пусть и педагога, которого едва знает, но в этот момент раздается стук в дверь.
- Войдите, - несколько раздраженно отвечает Джеймс и отходит от стола, скрещивая руки на груди.
- Мистер Филдс, у нас… - на пороге стоит девочка, трясущаяся, как осиновый лист на холодном ноябрьском ветру, - М-мел кончился… Не одолжите?..
- Мэнди, ну что за вопрос! Пройди, возьми его вон там, на полках, в коробочке, - показывает рукой по направлению к доске за своей спиной и небольшого шкафа рядом с ней. Девочка кивает и семенит в ту сторону, с опаской почему-то оглядываясь на сидящую Алессу. Та почти не обращает на маленькую гостью никакого внимания – ее интерес всецело отдан Джеймсу и книге, лежащей теперь на ее коленях.
- Не знаю, на что Вы намекали, мистер Филдс… - несколько агрессивно начала Алесса, листая «Цветы зла», но ее снова перебили.
- Я намекал лишь на то, что любовь к хорошей поэзии у вас, судя по всему, семейное, миссис Монтгомери, - ему лучше бы прекратить улыбаться так ненавязчиво, но притягательно, потому что Алесса в который раз ловит себя на мысли о том, что теряет от этого выражения мужского лица концентрацию.
- Спасибо… - смущенно отвечает, распознавая в последней фразе Филдса комплимент уже не дочери, а ей самой, - Что касается участия Мэдисон…- она не договаривает, потому что в ушах раздается противных, глухой, скрипящий звук. Звук мела, скользящему по неровной поверхности доски. Алесса легко встряхивает головой и продолжает; ее пальцы напряженно впиваются в подлокотники кресла, - Я думаю, что Вам стоит поинтересоваться о мнении самой… - звук повторяется снова; женщина поднимает свой взгляд в сторону той самой Мэнди, которая стоит спиной около доски и медленно проводит крохотным кусочком по доске и от того, что она скользит по поверхности еще и собственными ногтями, весь кабинет наполняется противным скрежетом. Монтгомери сдерживается от того, чтобы повысить голос на девочку, всем своим присутствием здесь и сейчас мешающуюся, но мысленно явственно представляет, как встает, за несколько быстрых шагов сокращает расстояние между ними до минимума и, хватает маленькую паршивку за волосы на затылке, прикладывая ту пару-тройку раз виском о выступающий угол стола, чтобы она больше никогда, ни-ког-да не издавала этих отвратительных звуков. Внешне Алесса только чуть сжимает губы, - О мнении самой… - но по ушам снова проходит будто бы электрический разряд от скрипа, - Да сколько можно-то! – срывается женщина, яростно скидывая одну свою ногу с другой и тем самым топая каблуком по деревянному полу. Мэнди от неожиданности подпрыгивает на месте, а Джеймс разворачивается в сторону девочки и мягко дотрагивается до ее плеча, подталкивая к выходу:
- Мэнди, возьми несколько мелков и проверь их в классе, где у вас идет урок. Ну, давай, иди, тебя ведь все ждут, - и когда дверь за ней закрывается, то Филдс вновь обращается к своей гостье, -  Дети…
- О, да… - кривит губы в усмешке Алесса, разжимая пальцы, которые до отметин сжали кожу дорогой офисной мебели, - Так вот… Я совершенно не против участия Мэдисон в конкурсах и других мероприятиях, но последнее слово – за ней. Уж простите, - пауза, - Джеймс, - Алесса сдалась, - В этом случае я настаивать не буду.
- Мне кажется, что настаивать не придется, - Джеймс внимательно наблюдает за тем, как Монтгомери поднимается со своего места. Она кажется ему слишком хрупкой, особенно для женщины своих лет – единственное, что выдает ее с головой, это уверенность в движениях; молодые и неискушенные особы зачастую ведут себя куда-более «дерганнее», в их привычках и жестикуляции нет выдержанной со временем грации.
- Что ж, в таком случае – была рада встретиться с Вами, - Алесса протягивает руку для прощания.
- До скорой встречи, миссис Монтгомери, - Джеймс легко сжимает женскую ладонь и подмечает, что она чуточку влажная; быть может, от волнения.
Он почти сразу же закрывает за Алессой дверь, но не отводит взгляда от окна, где внимательно следит за каждым ее шагом – за тем, как спускается по лестнице, за тем, как вспоминает, что оставила пиджак в кабинете и уже было решает вернутся, но… Что-то останавливает ее, и она скрывается за школьными воротами, бросая через спину беглый взгляд – чувство, будто бы знает, что Джеймс следит за ней, и это, если верить улыбке, тронувшей женские губы, кажется ей забавным.
***
Этим же вечером Алесса решает встретить дочь после школы – она ждет ее около парадного входа, сидя в машине и не отводя глаз от монотонной толпы, заполняющей крыльцо и школьный двор; возможно, она кого-то выискивает, а возможно, наоборот, надеется не увидеть. Впрочем, когда Мэдс садится в машину, это стает уже не столь важным.
- Как прошел твой день? – интересуется между делом женщина, целуя дочь в макушку. Они нечасто делятся друг с другом тем, что твориться у них в жизни, но сегодня без разговора не обойтись. В частности, уже около дома, прежде чем заглушить мотор и покинуть салон машины, Алесса озвучивает то, что гложет ее с момента, когда она вышла из кабинета мистера Филдса, - А как ты относишься ко французской поэзии, м?..
Но мозаика складывается воедино только вечером, когда Монтгомери, воспользовавшись тем, что дочь принимает душ, перебрала все тетради Мэдисон и ни в одних не нашла никаких записей на полях, и уж тем более – цитат Бодлера. И телефонный звонок с номера Джеймса теперь уже не кажется столь неожиданным.
- Да?.. -  отвечает Алесса.
- Добрый вечер, я не разбудил Вас? – интересуется Филдс, и от его голоса у Монтгомери пробегают мурашки по спине, - Вы забыли пиджак…
- Да, я заметила это только тогда, когда была уже дома, - как можно серьезнее говорит Алесса, но скрыть проступающую и совершенно дурацкую улыбку у нее не получается.
- Завтра на школьном стадионе будут проходить соревнование по волейболу – приходите, - но, чтобы это не звучало, как завуалированное приглашение на свидание, Джеймс добавляет, - Там и отдам Вам пиджак.
- Я постараюсь.
***
Перед тем, как пойти спать, Алесса решила пожелать добрых снов и дочери. Она появилась на пороге ее комнаты со все той же странной улыбкой на лице – такой свою мать девочка не видела черт знает сколько времени.
- Мэдс, а ты случайно не знаешь, во сколько завтра у вас будут соревнования по… Волейболу, кажется… А то Джеймс… - она осеклась и рассмеялась, смущаясь собственным мыслям, ведь весь вечер только и думала о том недавнем звонке; чувство, что ее втягивают в увлекательную и интригующую игру воодушевляло и заставляло думать о чем-то, помимо работы, которой жила последние годы, - Мистер Филдс, я имею ввиду… Он должен передать мне пиджак, поэтому я должна понять, во сколько нужно будет быть завтра в школе. – Алесса взглянула на дочь, устроившуюся на кровати, и подумала о том, что неплохо было бы понимать, как Мэдисон относится к Джеймсу. Впервые в жизни Монтгомери было не все равно на мнение дочери. А это значит, что… Их всех ждет что-то интересное в обозримом будущем.
[STA]Стокгольмский синдром[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/gEPue.png[/AVA]
[SGN]http://sf.uploads.ru/7fs3K.png[/SGN]

Отредактировано Alessa Montgomery (13.05.2016 14:43:25)

+4

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Вы не замечали? У некоторых людей, стоит только им ощутить волнение - стоит только адреналину влиться в их кровь - ощутимо меняются лица. И тем зримее, тем заметнее эти изменения, чем охватывающий несчастного трепет сильнее. Лицо Мэнди, когда она вышла из кабинета - вышла, слегка подволакивая ноги, словно пол под ней был плавающим, а где-то вблизи раздавались сильнейшие вибрации - было похоже на расписанную чьей-то нетвердой рукой эмаль. Молочная бледность разлилась по ее щекам, все еще сохраняющим следы детской припухлости, и веснушки, в обилии усеивающие их, стали похожи на оставленные человеком пятна краски - или осколки некогда целостной и гармоничной структуры, словно следы шрапнели на стенах ранее мирного города. Мэдисон ждала ее там же, на лестнице, малоподвижная, инертная, напоминающая чем-то - возможно, очертаниями местами напряженного, будто бы схваченного некой привередливой болезнью тела - деревянную статую ребенка, запечатленного в ожидании чего-то за краем композиции. В руках Мэнди несла несколько мелков. Ее пальцы сжимали их лишь благодаря тому, что она до сих пор не решилась пошевелить чем-то, кроме несущих ее по направлению к Монтгомери ног. Поравнявшись с Мэдисон, она досадливо поморщилась, будто пронзенная внезапной остаточной болью, и бросила мелки на лестницу; в тишине коридора, замершего в ожидании очередного звонка или скрипа выпускающих учеников дверей, глухой дробный звук, с которым они приземлились на ступени, прокатился в разные стороны и ухнул вниз, чтобы затихнуть у ведущих на улицу дверей. На испещренных посеревшими от волнения веснушками щеках выступили красноватые пятна, свидетельствовавшие, возможно, об испытываемом ею стыде - мучительном и все еще явном. Мэдисон видела его в глазах Мэнди так хорошо, что вполне могла испытать полузабытые, почти полностью атрофировавшиеся, отпавшие за ненадобностью чувства, передающиеся как бы из рук в руки или же из уст в уста, будто по настроенному на определенную волну приемнику - поломанному и несовершенному.
- Как твои успехи? - спросила Мэдисон, улыбнувшись своей обыкновенной улыбкой. Ее маленькие, по-паучьи ловкие пальчики поправили выбившуюся из косы прядку. Мэнди отрывисто дернула плечами.
- Я взяла мел, - и она, как бы оправдываясь, показала на брошенные ею же, раскрошившиеся от столкновения с полом кусочки, обдавшие Мэдисон несколькими секундами ранее невесомым белесым облачком.
- Прекрасно. Что еще?
- Та женщина… и мистер Филдс… они говорили, - запнувшись и увидев в немигающих, скрытых тенью глазах Мэдисон закономерный вопрос, она торопливо, явно желая покончить с этим как можно скорее, продолжила, - Говорили, что тебя... что тебя, М-мэдисон, нужно о чем-то попросить. Спросить о мнении или что-то… что-то в этом духе.
На лицо Мэдисон легло странное, отдаленно напоминающее улыбку выражение, затронувшее не то одни только губы, не то все мимические мышцы до единой сразу. Знай вы ее лучше, вам определенно удалось бы проследить в этом выражении черты удивления, удовлетворения и любопытства, настолько сильно видоизмененные, что любые их признаки стали совершенно неузнаваемыми. Она беззвучно шевельнула ртом, похожим на широкую черную прорезь, и наконец кивнула.
- Иди, Мэнди. И не забудь мел. Нельзя, чтобы кто-то на него наступил и разнес грязь по нашей чистой школе.
Дважды просить, как правило, не приходится никогда. Все ученики, знакомые Мэдисон, в сущности, так или иначе желали одного и того же: никогда с ней не сталкиваться. Возможно, в ином месте все было бы иначе, но здесь, где в каждом детском лице - принесенное ленивым ветром благополучной жизни семечко очередной Мэнди или любого другого похожего на нее ребенка, она, Мэдисон Монтгомери, - единственное по-настоящему темное пятно на холсте.
В ту или иную сторону ее влекло отнюдь не течение школьной жизни. Потерянная в потоке учеников, она следовала всем его излучинам совсем не потому, что они совпадали с ее собственным маршрутом. Отклониться в какой-то момент - не так уж сложно, и вовсе не из-за того, что в кабинет литературы ее и ей подобных ведет расписание. Вокруг двери этого кабинета, вокруг блестящего номерка и резных очертаний имени реальность как бы изгибается, позволяя взгляду упасть на пространство грядущих событий, помогая воспроизвести в памяти голос, взгляд и даже лицо, с нуля построить картину, мельком подсмотренную чужими глазами. Когда несколькими часами позднее Мэдисон занесла руку, чтобы, как и подобает вежливой ученице, постучаться, ей казалось, что нет ничего, что могло бы заставить ее разделить созданную в воображении картину столь необходимого ей тройственного союза на несколько частей. Она впервые за несколько лет чувствовала себя настолько цельной, способной на созидание - и не могла отрицать, что ей это действительно нравится.
В кабинете литературы было шумно. Там, за плотным коконом отстраненности и равнодушия, существовали люди, плотной толпой, словно волны, накатывающие со всех сторон, окружившие единственного человека, способного не обмануть ее ожиданий - человека, необходимого ей самой куда больше их всех. Стайка старшеклассниц, почти сравнявшихся ростом и сложением со взрослыми женщинами, обступила мистера Филдса так плотно, что невысокой, хрупкой девочке, какой была тогда Мэдисон, осталось лишь следить за тем, как исчезают и появляются из-под век белки его глаз, словно отражения замутненной тучами луны, то и дело ухающей в штормящее небытие людских масс. Будь на его месте кто-то другой, натренированный, жестокий взгляд Мэдисон вскрыл бы его как жестянку, чтобы определить, как скоро он разочаруется в новой работе и устанет от внимания только-только осознающих свою женственность девочек. Но Джеймс Филдс не был «кем-то другим». Пойманный в фокус, он имел такие четкие очертания, что Мэдисон почти не видела ни окруживших его школьниц, ни чего-либо другого - одно лишь свечение и упорная, созидательная работа похожего на ее собственный разума. Прогремел звонок. Девушки встрепенулись, словно встревоженные голубки, и нехотя вспорхнули к двери, оглашая и без того до предела напоенный звуками воздух хихиканьем и прерывистыми вздохами. Проводив их рассеянным взглядом, учитель потер переносицу и, будто не узнавая, взглянул на Мэдисон. Она смотрела на него внимательным немигающим взглядом - и молча, почти неуловимо улыбалась.
- Вы с моей мамой успели договориться насчет моей книги? - спросила она быстро. Он возвратил ей улыбку - на этот раз чуть более лукавую, чем та, которая возникала на его лице словно в ответ на безмолвные просьбы очарованных новизной и молодостью учениц.
- Твоей книги, Мэдисон? - с нажимом переспросил он.
- Но вы не сказали ей, что я позаимствовала ее, - улыбка Мэдисон стала шире. Она могла бы и не спрашивать вовсе, потому что знала ответ на любой из своих вопросов еще до того, как переступила порог кабинета. Знала так же, как и то, что он не разочарует ее.
- Не сказал, - нехотя кивнул мистер Филдс. - По правде говоря, я хотел поговорить с твоей мамой совсем не о том, что ты… позаимствовала эту книгу. Скажем так, я ведь учитель литературы, а не следователь, верно? Думаю, ученикам неплохо было бы научиться различать кое-какие оттенки. Я хотел поговорить с твоей мамой не о том, что ты позаимствовала книгу - а о том, какую книгу ты позаимствовала.
- Это всего лишь поэзия, - помедлив, бросила Мэдисон, намеренно придавая своему голосу равнодушные нотки и буквально вырезая из своей памяти ту сладкую дрожь, которая охватывала ее при малейшем прикосновении к давно утратившей шик новой типографской печати обложке сборника. - В ней нет ничего страшного.
- Это не «всего лишь поэзия». Это Бодлер. Было неожиданно увидеть, что девочка вроде тебя уделяет внимание такой поэзии… да и твоя мама тоже была немало удивлена, - брови Мэдисон медленно сошлись на переносице, как если бы она на один шаг приблизилась к обрыву и не была уверена в том, что сможет предотвратить падение. - Но знаешь, что? Это замечательно. Вот, - он обошел стол, наколотый на внимательный, по-звериному настороженный взгляд Мэдисон, и извлек из ящика Книгу. - Я отдам ее тебе, если ты пообещаешь мне две вещи. Идет? Во-первых, не пытайся обмануть меня. Я не дурак, и умею различать, когда люди говорят о «всего-лишь» вещах и о том, чем одержимы.
Улыбка, вернувшаяся на губы Мэдисон, была в разы более жесткой, нежели та, с которой она пришла к нему несколько минут назад. Она сжала пальцами край парты и подалась вперед, с заинтересованностью и ожиданием рассматривая что-то, ведомое только ей одной, на самом дне покрасневших учительских глаз.
- А второе?
- Какое стихотворение твое любимое?
Мэдисон замешкалась. Ее взгляд, быстро брошенный на унизанный шипами уродливый цветок на обложке книги остекленел, и она замолкла, перебирая в памяти выученные некогда строки. На звездной карте восхищавших ее вещей тут и там отпечатались созвездия Бодлера - так много, что она и сейчас, наиболее приближенная к частицам его гения, разнесенным тончайшим слоем по страницам старого издания «Цветов зла», видела лишь искаженную картину, раздробленную на множество частей. Пытаясь собрать разбитое зеркало, никогда не угадаешь, какой осколок первым вопьется тебе в пальцы.
- Может быть, «Сплин». Не помню, какой по счету. Я - кладбище, чей сон луна давно забыла… - пробормотала Мэдисон, все еще глядя на обложку книги. Она не видела лица мистера Филдса, но кожей чувствовала всплеск его удивления и чего-то, отдаленно похожего на сочувствие.
- Интересно. Впрочем, что бы ты ни выбрала, это все равно Бодлер, - он вновь обошел стол и сделал шаг к Мэдисон, протягивая ей книгу. Не мучая себя сомнениями, она взяла ее и машинальным, вряд ли полностью осознанным жестом притянула ядовитый цветок к самому сердцу, как иной раз ребенок притягивает к себе любимую игрушку. - Ты не хотела бы познакомить с ним остальных учеников? Я не стану настаивать на твоем участии в конкурсе чтецов, но у тебя есть все шансы победить.
- Вас осудят. Это ведь школа, а мне даже пятнадцати нет. Организаторам может не понравиться, что вы знакомите детей с подобными книгами. И потом, я ведь ребенок. Ребенок не может понять то, что вы предлагаете мне зачитать. Заставить попугая выучить несколько слов и ждать, что он начнет понимать человеческую речь - не одно и то же.
- Ты и сама в это не веришь, - он усмехнулся. - И потом, я уже договорился о выступлении. Они поверят тебе, не сомневайся.
Под взглядом Мэдисон он напоминал великовозрастного мальчишку, совершившего шалость и крайне ею довольного: вокруг его глаз расползлись лукавые морщинки, свидетельствовавшие скорее не о возрасте, а о добродушном нраве, а по углам губ легли две мягкие тени. Помедлив, она кивнула. Книга у ее сердца едва уловимо - почти воображаемо - подрагивала вместе с каждым его ударом, словно живое существо, пригретое теплом человеческого тела.
- Ладно. Но… могу я выбрать другое стихотворение? Им ведь будет все равно, любимое оно или нет.
Учитель задумался. Ненадолго - на секунду или около того. Казалось, он ждал ее сомнений еще до того, как она заговорила о них, ждал больше, чем удивления по поводу того, что на юношеском конкурсе чтецов маленькая девочка вдруг сильным голосом начнет декламировать Бодлера. Смягчившимся лицом, на котором следы усталости были не более чем занесенными песком отпечатками человеческого присутствия, он обратился к ней и медленно кивнул.
- Поговори об этом со своей мамой. Может, вы придумаете что-то вместе.
Губы Мэдисон тронула улыбка.
- До свидания, мистер Филдс. Спасибо за книгу. И за предложение тоже спасибо, - произнесла она наконец, отходя от парты к двери. Нити, которыми она прошила свою кожу - нити, сплетенные для того, чтобы привязать ее к живому человеку, натянулись - за эти несколько минут они стали во много раз толще и прочнее, чем те, которые она вдела в иглу совсем недавно. Этим вечером, садясь в машину матери - в машину, насквозь пропахшую ее духами, набитую, словно чучело, тяжелыми мыслями - она будет чувствовать, как натяжение, связывающее ее с реальным миром, отпускает, превращается в чувство уверенности и спокойствия, претерпевая томительно прекрасные метаморфозы. Дежурный поцелуй Алессы еще никогда не был таким терпимым, как тогда, в тот вечер, когда Мэдисон уносила в своей школьной сумке украденную, конфискованную и возвращенную книгу, впитавшую память о человеке, которого она рано или поздно заставит понять. Вам стоит запомнить одну вещь: понимание - совсем не то благо, которым мы все обладаем с рождения. Бывает так, что его необходимо выстрадать. Она будет терпелива: терпима к поцелуям матери, ее слабости и слабовольному разуму, к мистеру Филдсу и шорам на его глазах. Она срежет все наносное, соскоблит кожу этой утомительно мерзкой жизни, чтобы открыть взгляду плоть, кровь и внутренности тела, называемого будущим. Когда Алесса задаст первый выбивающийся из стройного ряда ничего не значащих проявлений материнской заботы вопрос, Мэдисон улыбнется, прижимая к себе портфель, и ответит:
-Прекрасно. Все, что ты хочешь узнать. Все прекрасно.
Она не думала, что Алесса поймет - да это и не было нужно. Маятник завис в крайней точке своего путешествия, отсчитывая секунды до того, как пустится в обратную сторону. Случится ли что-то, когда он достигнет середины, или чуть позже? Мэдисон не знала. Иногда она просто наслаждалась чувством того, что что-то может идти и без ее участия: мир за пределами черного кокона, там, где не было шепота ее черных, как сажа, мыслей, редко казался ей таким живым, как в тот день, когда она вдруг решила, что может измениться.

* * *

Конечно, Мэдисон знала, что порой Алесса проявляет к ее жизни полярное обычному равнодушию любопытство, столь же нездоровое, как и упрямое пренебрежение. Однако тогда, увидев свои неровно, явно наспех сложенные тетради - те, в которых мать наверняка рылась - она пришла в необъяснимый восторг. Алесса напоминала собственной дочери растревоженное живое существо: в ее голове скрывался медленно увядающий улей с зачахшей королевой и тысячами мертвых пчел, и если ранее Мэдисон наблюдала за его жизнью с интересом пчеловода, пытающегося угадать, когда движение этого единого организма прекратится полностью, то теперь, обманутая в своих предположениях, она радовалась как ребенок, которым, кажется, некогда и была. Медленно ворочавшиеся в затуманенной голове мысли Алессы Монтгомери пришли в движение, больно жаля ее любопытство и придавая ей неуловимое, почти призрачное сходство с собственной дочерью - гипертрофированным вариантом одного из возможных путей ее развития. И Мэдисон не могла подавить в себе сдержанную радость.
Улыбка, заморозившая губы Алессы в одном положении на целый вечер, была первым предвестником происходящих в их доме перемен. С ней она вошла в комнату Мэдисон, когда та уже была в постели, задумчиво обводя своими маленькими, все еще детскими пальчиками контуры напечатанного на обложке «Les Fleurs du Mal» шипастого цветка. Появление матери в ее комнате, кажется, ничуть не потревожило ее: она не попыталась ни спрятать, ни убрать книгу со своих колен, ни даже прикрыть название ладошкой. На заданный матерью вопрос Мэдисон лишь безмятежно улыбнулась и пожала плечами, всколыхнув блестящий поток вьющихся черных волос.
- Ты ведь знаешь, я не очень спортивна. Но нас действительно завтра ведут по… - она, очевидно, хотела произнести слово «поглазеть», но в последний момент, взглянув на улыбающуюся мать, отчего-то исправилась, -…поболеть за старшеклассников на волейболе. У них завтра первая игра. Мистер Филдс тоже будет там. Я могу помочь тебе найти его, - взгляд Мэдисон, направленный прямиком на мать, все еще был непроницаемо-черным: полумрак погруженной в полудрему детской спальни изменил их до неузнаваемости, но теперь, помимо меланхоличного равнодушия, в них было нечто осознанное, лежащее прямо на поверхности - некий вопрос, предложение, сделка, многоликое «что-то», предлагаемое этой маленькой хрупкой девочкой своей воодушевленной, но все еще растерянной матери. Здесь, за закрытой дверью, в абсолютной тишине пустующего дома, в первый раз - а будет это не единожды - решилась судьба Джеймса Филдса.
Мэдисон улыбнулась и взяла Алессу за руку, будто впервые за эти годы смягчившись. Заключенная между ними - и Мэдисон с самой собой - сделка скрепилась слабым давлением детских пальчиков на холеную женскую ладонь.
- Все будет нормально, - она на секунду выпустила руку матери и вновь положила пальцы на обложку книги. - Останься на игру, многие родители так делают. Тебе понравится. У нас сильная команда. А пока вот, - Мэдисон вложила сборник в ладонь Алессы и настойчиво сжала ее пальцы вокруг корешка. - Выбери то, что понравится больше всего.
Ей не требовалось - да и, будем честны, не хотелось - говорить что-либо еще. Та близость, которая воцарилась между матерью и дочерью на эти мгновения, не была похожа ни на что, связывавшее их сих пор, и Мэдисон вовсе не желала портить ее пустыми словами.
Когда Алесса ушла, девочка приподнялась, а затем медленно выпрямилась, напряженно вглядываясь куда-то в темноту своими угольно-черными глазами. Злость и - отчасти - безумие придали ее лицу почти пугающую, неуместную зрелость, а исказившее их после жестокое веселье, казалось, принадлежало совсем другому человеку. Упершись в матрас сжатыми в кулаки руками, Мэдисон тихо, раскатисто рассмеялась.
- Слышала? - прошептала она в пустоту. - Я сделала это сейчас, и сделаю это завтра и послезавтра, и через неделю, и через месяц. Ты - не я. Я другая, и он другой, он понимает это. Все изменится, все уже меняется. Уходи. Убирайся.
Она замолкла, бессильно откидываясь на подушку. Болезненно сухие глаза моргнули, и темнота, сквозь которую Мэдисон так хорошо видела лишь секунду назад, схлопнулась, как вода в колодце, отрезая ее от того, что находилось там, на противоположной стене, где, все еще целое даже после того, как она много раз порывалась его разбить, висело зеркало.

+5

7

Ощущение восторженного ожидания, легко и невесомого, похожее на бабочку, угодившую в ловушку из тонкой синтетической сети сачка, захлестнуло Алессу совершенно неожиданно, будто бы положив свою ладонь на металлическую дверную ручку комнаты дочери, не почувствовала она привычного холодного жжения, а вместо него – мягкий бархат, в котором в пору утонуть, отдаваясь всем телом во власть приятной ласкающей неги, укутывающей кожу, как в кокон, сквозь который никакая дурная весть, ни беда, ни разочарование не проникнут, лишь головокружительное чувство эйфории. Чувство, ставшее женщины за годы непрекращающейся борьбы за собственное спокойствие (скорее, внешнее, потому как никогда не сыскать ей лекарства от воющего внутри черепной коробки голоса совести, неустанно напоминающего о том, что искать виноватых давно пора прекратить, потому что единственный и настоящий зачинщик всех несчастий и перемен каждое утро смотрит на нее из отражения в зеркале ее ванной комнаты) и за благополучие дочери, без того повзрослевшей слишком рано и не успевшей распробовать сладкую патоку, именуемую «беззаботным детством», чуждым – ей предстояло познать его заново, принять и свыкнуться с вызывающей до некоторого времени лишь недоразумение мыслью, что жить моментами наслаждения, которое приходит на смену в те моменты, когда оправдываются самые смелые надежды и пропадает нужда томить себя ожиданием, не просто можно, а необходимо, чтобы не найти себя через пару-тройку лет опустошенной настолько, что единственной здравой мыслью окажется та, которая отведет на крышу высотки и заставит сделать шаг вперед - «в неизвестность», как сказали бы поэты, и вниз, до грязного асфальта, от которого, как сказали бы судмедэксперты, «нет никакого удовольствия отдирать по кусочкам еще одного отчаявшегося». Справедливости ради, Алессу Монтгомери нельзя было причислить к этим самым «отчаявшимся» хотя бы потому, что она умудрялась вставать с колен даже тогда, когда жизнь не просто ставила ее на них, унижая, а дробила суставы и кости, оставляя возможность только лишь пресмыкаться и ползти – что, собственно, эта маленькая, лишенная внешне, казалось бы, всякого энтузиазма и упорства, и делала, ибо у нее всегда было что-то, ради чего она готова была сражаться и ради чего она обязана была жить. Причины подобные находила Алесса для самой себя на самом деле гораздо раньше и пользовалась этим гораздо чаще, чем осознавала – в моменты, когда ее посещали мысли о разводе, она хваталась не только за трусость перед будущим в одиночку, но и за понимание о том, что ее ребенку лучше бы расти в полной, пусть и переставшей быть дружной и счастливой, как раньше, семье, а когда бескорыстно отказывалась от публикации своего имени рядом с именем мужа в научной работе, над которой трудились вместе, то думала лишь о том, что у Эйдана гораздо больше шансов стать действительно великим и важным человеком в обществе, к которому они были привязаны, чем и нее самой, и ей стоит отдать все свои силы на помощь ему в этом долгом и не безоблачном пути. Позже пришло осознание, что делать новый вдох через боль в сломанных ребрах гораздо проще, если повторять про себя, как мантру, что за всеми этими слезами и криками в ночи есть кое-что очень важное – чье-то будущее, чьи-то надежды, или, в конце концов, месть, жаждущая претвориться в жизнь. Осознание это пришло к Алессе в тот же самый момент, когда Алистер Голд обронил будто бы между словом, что «во времена Спенсера, если ты в курсе, Монтгомери, бывало, привлекали для исследований и детей… В качестве подопытного материала», и это отпечаталось в сознании связанной на тот момент по рукам и ногам женщины так сильно, будто бы Голд не молвил это языком, а раскаленными прутьями выжег это на коже своей бывшей любовницы. Она кричала, кричала от злости, от страха и от всепоглощающего чувства ненависти, рожденного всего лишь домыслами и нереальными картинами о том, на что способен этот человек с тростью и во что в его руках превратиться ее единственная дочь. Она поклялась, поклялась не перед лицом Бога, ибо не веровала, а самой себе, как человеку, единственному человеку, которому могла доверять в эти неспокойные времена, что защитит свою семью, вернее, осколки этой семьи, во что бы то ни стало. И затем, Алесса никогда не смела предавать данную клятву, заботясь о Мэдисон, порой, очень странно, не вкладывая достаточно любви и нежности, коих ждут от своих матерей дети, но в полную силу своих возможностей, не отчаиваясь и не опуская руки даже тогда, когда вспоминала, что точка невозврата в их с малышкой отношениях уже пройдена, и им никогда не стать самыми близкими людьми в этом мире – они жили вместе, но каждый в своем, смирившись и упиваясь кто сожалением, а кто страстным желанием разойтись наконец своими дорогами. Придет момент, и Алесса будет готова отпустить Мэдисон, но прежде, провожая ее на этом, возможно, несуществующем перекрестке, попросит не о прощении, а о том, чтобы она… Не забывала ее и те немногочисленные, но действительно значимые для них обеих моменты, как этот, когда закрывая дверь в комнату дочери и сжимая в руках книгу, полученную от Мэдсион, Алесса думает не о том, что ждет ее завтра в стенах знакомой как дважды-два лаборатории, а о том, чем они смогут заняться в день игры, ведь помимо матча у них будет целый свободный вечер и идущие далее выходные. Не забывала ее и моменты, когда она сбрасывала накинутую на плечи тяжелую вуаль мученицы, неверной жены и вдовы, позволяя себе быть женщиной и матерью – все еще молодой, все еще способной полыхать смущенным румянцем и ждать встречи с человеком, который его, собственно, на яблочках щек и вызвал.
Оказалось, что быть терпеливой не так уж и просто, когда ты с замиранием сердца ждешь назначенного часа – занимаясь приготовлением кофе на следующее утро, Алесса постоянно бросала короткие взгляды на циферблат наручных часов, и не без легкой улыбки подмечала, что не припомнит от себя такого лет с семнадцати, когда она не просто не пропускала утренние занятия, а приходила на них в числе первых, потому что не могла усидеть дома, ибо перед глазами то и дело являлся ей образ юноши из параллельной группы, играть в переглядки с которым уже стало настоящей традицией. В сущности, возраст не значил ни тогда, не сейчас ничего – воодушевление, с которым просыпалась каждое утро юная, тогда еще Бойс, и нынешняя Монтгомери, приходит тогда, когда в каждодневную рутину вдруг вклинивается что-то необычное, переворачивая привычный ход будней вверх тормашками, будто бы призывая убаюканное серьезностью и излишней дисциплинированностью здоровое юношеское легкомыслие. Но в отличие от себя лет пятнадцать тому назад, Алесса, попивающая кофе осенним солнечным утром две тысячи одиннадцатого года, все еще пыталась убедить себя, что идет на игру совершенно не потому, что получила приглашение, пусть подкрепленное предлогом вернуть забытое, от учителя литературы своей дочери.
«Этот пиджак, вообще-то, не единственный в моем гардеробе», - кивнула в пустоту для подтверждения мысли женщина, присаживаясь на высокий барный стул и пробуя на вкус бодрящую арабику. «Я могла бы попросить передать его Мэдисон, вместо того, чтобы ехать в школу и тратить на это целый день», - продолжала диалог с самой собой Алесса, хмурясь и меняясь в лице вместе с ходом своей мысли, будто бы уже почти передумала, но… «Но ведь это будет выглядеть как… Пренебрежение его радушием?» - она отставила кофе и, бросив взгляд на наручные часы вновь, хотела было встать и куда-то направиться, но в последний момент передумала, издав задумчивый томный вздох. «А может он пригласил меня на игру из вежливости?» - Алесса усмехнулась и покачала головой, прогоняя все опасения и глупые домыслы. «Господи, да на школьные игры всегда приглашают всех родителей! Это, черт возьми, нормально», - почти убедила и успокоила себя женщина, забывая лишь о том, что слово «нормально» и любые его синонимы, на генетическом уровне конфликтуют с фамилией Монтгомери и всем живым, что имеет к ней отношение.
- Я приеду к трем часам, - сверяясь с расписанием первой половины дня в своем ежедневнике, а свободной рукой придерживая сумку Мэдисон, пока та одевается, сказала Алесса и на прощание подмигнула дочери, - Посмотрим на ваших баскет… - картинно прикусила губу, вспомнив, что игра будет по другому виду спорта, - Волейболистов. Как видишь, я тоже не особо спортивна, - усмехнулась задорно женщина, - Встретишь меня в холле? Иначе я просто заблужусь в ваших лабиринтах-коридорах… - и помахала рукой на прощание, обойдясь без картинных воздушных поцелуев или что-то в этом духе, потому как такие клишированные проявления нежности совсем не подходили этой семье, в отличие от больной заботы, с которой и Алессе, и Мэдисон, и всем тем, кто осмелиться перешагнуть черту «знакомцы» им навстречу, еще только предстоит столкнуться лицом к лицу.
Таких смельчаков (читать – глупцов) было в окружении Монтгомери не так уж и много – Мэдисон никогда не стремила окружить себя многочисленными друзьями, как всегда казалось ее матери, которая видела в этом что-то с дочерью общее, ведь у Алессы никогда не было даже «лучшей подруги» в общепринятом смысле, на все дружеские связи она смотрела через призму излишней ответственности и риска, особенно сейчас, когда жизнь несколько раз подряд намекнула о том, что любой, кто знает о тебе чуточку больше, чем должен, завтра – твой потенциальный враг, несмотря на то, что сегодня может клясться в «дружбе до гроба», в которую верится еще слабее, чем в такую же любовь. Помимо избирательности в связях, Монтгомери так же славилась еще и своим вдовьим статусом среди преподавателей и родителей учеников школы, куда ходила Мэдисон, и в свете всего этого каждый, кто знал Алессу в лицо, считал своим долгом выразить ей молчаливое соболезнование. Непонятно только чему – траурное платье она не носит уже несколько лет, а витающая в воздухе жалость, обращенная в ее сторону, только раздражает. И это есть одна из причин, по которой женщина не горит желанием появляться в стенах школы чаще, чем то требуют родительские обязательства. Мистер Джеймс Филдс, кстати говоря, либо был не осведомлен (что казалось Алессе маловероятным) о деталях ее семейного положения, либо оказался первым, кто считает соболезнования бесполезной тратой времени. В любом случае, именно этой мелочью он сумел не просто запомниться миссис Монтгомери, а заинтересовать ее и без забытого пиджака и новости о литературном конкурсе, в котором Мэдисон дала согласие на участие.
-… Дала же? – уточнила Алесса, когда они с Мэдс заняли два места почти на самой верхушке трибуны, - Согласие на тот конкурс чтецов? – разговаривать приходилось громко, потому как болельщики собрались все как на подбор громкоголосые; женщина наклонилась к уху дочери и протянула ей книгу, которую не забыла захватить с собой – на ее рабочем столе лежала такая же, подарок коллег, ожидающий своего часа. И вчера ночью он настал.
- Впервые я наткнулась на нее лет в… Десять, и, конечно же, не смогла разобрать и первых трех строк. А вот в девятнадцать… - Алесса улыбнулась одновременно грустно и тяжело, отдаваясь на пару мгновений в объятия ностальгии, - В девятнадцать я прочитала ее уже осознанно, от корки до корки. И сколько бы лет ни прошло, моим любимым всегда будет… - ее перебил громкий одиночный возглас, после которого трибуны буквально взорвались криком и овациями, а когда все повскакивали со своих мест, им с Мэдисон не оставалось ничего, кроме как последовать примеру и тоже встать, негромко похлопывая в ладоши.
- Я сделала закладку, ты найдешь его, - прошептала она на ухо Мэдс, хитро улыбаясь, - Пойдем… - рука Алессы легла на девичье плечо и похлопало по нему пару раз, подгоняя пройти вперед и показать ей выход, который в собравшейся толпе отыскать оказалось настоящей проблемой. А еще одной – найти в ней Джеймса, с которым до матча пересечься не вышло.
- Ты его вообще сегодня видела? – прокричала в спину Мэдс Алесса, озираясь по сторонам. – Может, он не смог прийти на игру? – разочарованно, но уже больше для самой себя, добавила она, в следующую секунду ощущая, как ее кто-то мягко ухватил за правой предплечье, и раздался где-то позади знакомый голос:
- Миссис Монтгомери!
Она обернулась, сталкиваясь в спонтанных близких объятиях с Джеймсом, которого в этот самый момент кто-то довольно сильно толкнул в спину. Неловкость встречи была сглажена вызванным бескультурьем детей недовольством.
- Н-да, такая давка на выходе у нас впервые, - проворчал мужчина, - Видимо, все так возбуждены победой девятого класса, - усмехнулся он, ладонью указывая Алессе на стеклянную дверь, за которой уже ждала их Мэдисон, - Прошу…
- Игра и правда была хорошей, - улыбнулась Алесса.
- Настолько, что Вы даже забыли про свой пиджак? – ухмыльнулся Джеймс, махнув рукой в сторону своей ученицы, - Здравствуйте, маленькая леди Монтгомери.
- Кстати, о пиджаке… - прищурилась хитро Алесса, становясь рядом с Мэдисон и разворачиваясь лицом к мужчине.
- Как и обещал, - но дабы предвосхитить все дальнейшие вопросы о том, «и где же он?», Джеймс выставил ладонь вперед, призывая дать ему договорить, - Я захватил его с собой, но решил, что в машине ему будет безопаснее, чем на переполненном стадионе. К тому же мы с ребятами хотим заглянуть в пиццерию, чтобы отпраздновать победу – там будут и родители тоже, так что… Не хотите присоединиться?
Предложение, откровенно говоря, застало старшую-Монтгомери врасплох. Она нахмурилась, на пару секунд застыла с приоткрытым ртом, будто бы хотела что-то сказать, а потом перевела взгляд с улыбающегося Джеймса на дочь и спросила:
- Что скажешь?..
И это было сделано не для отвода глаз и создания каких-либо иллюзий. Это было сделано потому, что Алесса остро нуждалась в поддержке сейчас, как и в свои семнадцать, когда тот юноша из параллели пригласил-таки ее в кино на выходных.

Собственно, мистер Филдс и его внешний вид на день игры

https://68.media.tumblr.com/362588a09830e86d383cbef296be062c/tumblr_ol674hKOUQ1us77qko1_1280.jpg

[STA]Стокгольмский синдром[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/gEPue.png[/AVA]
[SGN]http://sf.uploads.ru/7fs3K.png[/SGN]

+5

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[audio]http://pleer.com/tracks/144071610qxz[/audio]
Прости меня. Прости, ибо я не хотела твоей смерти - ибо ты был первым, чьей смерти я не желала по-настоящему; ибо ты был для меня безликим и бессловесным, и я никогда не любила тебя - но никогда и не ненавидела. Прости за то, что ты не поймешь, почему это случилось с тобой, прости, что не боялся меня и что не видел во мне тех призраков, что посещали тебя по ночам. Прости меня, ибо моя величайшая вина перед тобой лишь в том, что я любила. Впервые за тысячу лет.
Когда-нибудь Мэдисон Монтгомери скажет это, вглядываясь в затянутое мутноватой липкой пленкой зеркало школьной уборной - скажет сама себе, своим черным глазам, в дрожащем ореховом мареве которых, в самых дьявольских глубинах, за далеким оконечьем радужки, будет стоять одно и то же бледное мальчишечье личико. Лицо призрака, лицо, так и не ставшее взрослым. Тогда она не будет сожалеть о нем, хотя и попросит прощения у них обоих, попросит искупления, чтобы навсегда сложить эту душу в черный ларец, куда вскоре устремится сонм ей подобных, таких же, которым никогда не вырасти и никогда не увидеть света за черными ресницами. И она тоже, она сама никогда не изменится, будто их крики, их плач и мольбы, раздававшиеся в ее черепной коробке с того самого момента, как она умудрилась водрузить на крошечный столик в одном из углов дворца своей памяти таинственный черный ящик, заморозили ее, превратили в одного из призраков страны Нетинебудет. Эти дети: и тот, перед которым она извинится некоторым временем позднее описываемых здесь событий, и те, которые будут после него - станут очередной ступенью, ведущей Мэдисон в преисподнюю. Первой был Эйдан Монтгомери. Второй - Джеймс Филдс. Третьей - Майкл Филдс. И если бы тогда, когда она мысленно проговаривала в собственные глаза ту отвратительно лицемерную, напыщенную оправдательную речь, исполненную странной, горячечной влюбленности, Мэдисон вдруг перебил один из населявших ее разум демонов, если бы тогда он спросил у нее, когда она впервые испугалась того, что делает, когда впервые поняла, что безумна - она бы ответила, что это случилось в день, когда она повстречала хрупкого, как фарфоровый стакан, и столь же восхитительно прозрачного Майкла.
Французский с той напыщенной девчонкой, у которой она потрудилась украсть заветную книгу, с которой все и началось, Мэдисон не любила так сильно, как только могла не любить что-то нематериальное, не касающееся ее по-настоящему: как не любила запаха духов своей матери, отражений или сочувствующих взглядов преподавателей. Потому, быть может, она сидела, подобрав к груди худенькие, точно спички, ноги, и прислонив голову к прохладному дрожанию окна; лестничный пролет, освещенный желтоватым прямоугольником послеполуденного солнца, был напоен невесомым кружением сотен тысяч светящихся пылинок. На полу, чуть заезжая на ведущие в сторону медпункта ступени, лежала графитно-черная тень неподвижных детских колен, трогательно беззащитная и легкая, как сказка, рассказанная душным летним вечером. Устроившись в хитром проеме за стеной, незамысловато скрытая от лишних глаз, безмолвная, почти бездыханная, Мэдисон медленно перебирала согретыми солнечным теплом пальцами желтоватые страницы учебника, на страницах которого, причудливо меняющиеся под властью неких неподвластных человеку таинственных сфер, расцветали сотворенные памятью стихотворные строки - а вовсе не математические формулы. Тихий шелест ее дыхания разгонял медовые облачка пыли рядом с приоткрытым ртом; магически измененные прямым светом глаза, неожиданно желтые, словно глаза кошки, напоминали вделанный в серебро янтарь, неподвижный и вместе с тем бесконечно переменчивый. Последние мгновения тепла таяли на губах Мэдисон терпкой медовой сладостью, тягучей, как первая любовь, и волнительной, как признание. И хотя она и знала, что от них, как и от этого, своевольно украденного ею в грозном молчании школы момента, не останется ничего, кроме выжженных холодом бесплодных земель, надтреснутых черепков и далекого эха чужих криков, но отказать себе не могла - и не отказала бы, даже знай, чем все это вскоре станет. Пока же Мэдисон клонило в сон. Золотое мелькание солнца за окном, обещающее в одно короткое мгновение смениться иссушающим холодом, убаюкивало ее, как в свое время суховатые, полные заботы и тепла объятия бабушки, насквозь пропахшие табачным дымом, патокой и отдаленными, полузабытыми ароматами выделанной кожи и конского пота. Солнце внутри Мэдисон обжигало ее с неизведанной доселе силой, и тени, залегшие в самых отдаленных уголках ее разума несколько лет назад и бывшие некогда лишь полупрозрачными клочками, смутным напоминанием темноты, налились угрожающе контрастной угольной чернотой. Бесконечная борьба света и тьмы; страстное объятие влюбленных, сгорающих на костре правосудия.
Ей снился Бодлер - безумец с покрасневшими лукавыми глазами школьного учителя: яростно жестикулируя, с расстегнутым воротничком голубоватой рубашки и ослабленным галстуком (с молочным островком кожи у кадыка и густыми тенями чуть ниже, там, где, сокрытые одеждой, должны быть ключицы), он знакомым ровным голосом рассказывал ей что-то про серафима, алмазы и алтарные огни. И все внутри Мэдисон, будто в душе грешника, первый раз в жизни обретшего Бога, следовало за этим голосом и стремилось к нему с ужасающей, обезволивающей силой.
«Их свет неугасим, хотя едва мерцают,
Как в солнечных лучах, лампады в алтаре,
Но те вещают скорбь, а эти прославляют»

«Не Смерть во тьме ночной - Рожденье на заре
Так пусть же никогда не гаснет ваша сила,
Восход моей души зажегшие светила!»

И в этом неумолчном потоке его голоса, там, где остались только его усталые глаза, подернутые неизвестными Мэдисон мыслями, было только болезненное жжение в груди, муки смерти и невыносимая агония рождения - пытка женщины, никогда не умевшей любить. Ее сон - прозрачную золотую дремоту, наполненную невыносимой болью полузабытого стихотворения - нарушил тихий шорох шагов и осторожное прикосновение к безвольно выронившей учебник по математике руке. Теплые, чуть шероховатые пальцы, мягкие полукружья чистых, не по-мальчишески розоватых ногтей - волна злости и ненависти к этому незваному прикосновению поднялась и мгновенно опала, начисто сметенная заинтересованным взглядом внимательных серо-зеленых глаз. У Майкла Филдса были глаза его отца.
И - вне всякого сомнения - тревожная робость матери. Он был ростом примерно с Мэдисон - в то время еще более хрупкую и эфемерную, чем сейчас, и что-то на самом дне его живых, лучащихся лукавым интересом глаз, выдавало в нем ребенка, который втайне знал, что никогда не повзрослеет. Несколькими месяцами позже, оставшись в ужасающем одиночестве, запертая в бесконечной тишине и непознанном ужасе собственного разума, Мэдисон с неожиданным смешком подумает, что все случилось бы иначе, не находись она тогда на второй ступени уходившей в мрак лестницы: перешагни она через смерть своего отца, через нелепую ненависть к матери, и - как знать? - она могла бы измениться, если не благодаря мистеру Филдсу, то, несомненно, благодаря его сыну. То, что она будет сравнивать их, неизбежно, как и то, что выводы, к которым она придет, ранят ее куда сильнее, чем все, что случилось после той неожиданной встречи.
- Эй. Почему ты не на уроке? Я Майкл, - он молчит, с какой-то неясной, но смутно знакомой Мэдисон неприязнью раздумывая над тем, что «по всем правилам» нужно назвать и фамилию, - Филдс, - фамилию учителя, а значит того, кто может устроить прогульщику проблемы, даже если этот прогульщик - красивая девочка с крупными градинами слез на бесконечно длинных иссиня-черных ресницах, так завороженно всматривающаяся в его астматически бледное лицо.
Да. Мэдисон Монтгомери будет сравнивать отца и сына - это было неизбежно и ясно ей самой с того самого момента, как он представился ей, с того самого момента, когда перед ее глазами вдруг пронеслись десятки лет его взросления, бесчисленные изменения его детского лица, его невероятная метаморфоза, которая в конце концов приведет к тому, что он станет почти вторым Джеймсом, тем, кому с улыбкой говорят: «Господи! Как же ты похож на своего отца! Он был таким же в этом возрасте, клянусь». И вот уже перед ней - предательские, невыносимые, мучительные в своей невозможности картины чужой жизни, в которой у нее никогда не будет пшеничных волос и пустого взгляда: сдержанная, вежливая улыбка молодой женщины, которая наконец избавилась от своей неизбывной боли, таинственное свечение в ее живых черных глазах, горячая, очень интимная приязнь, направленная на кого-то за гранью понимания девочки, которая никогда не станет другой; и еще - как странно! - постаревший мистер Филдс, так и не увидевший умирания ее души. Грудь Мэдисон стиснуло чем-то невыносимо горячим и болезненным; удержав худенькую мальчишескую руку, она сжала пальцы и медленно сморгнула прохладную влагу с ресниц.
- Я Мэдисон. Сейчас у меня французский, - сказала она так, будто это должно что-то объяснить. И - как ни странно - так оно и было.
Когда-нибудь она в первый и последний раз попросит у него прощения за свою безжалостность, за то, что ей невыносимо было бы жить в мире своего безумия, ожидая когда из небрежного наброска личности, из генетического шедевра, рожденного от семени Джеймса Филдса, вырастет второй человек, способный понять, оживить и вновь упокоить безмолвие ее мертвой души. А может и не вырастет вовсе. Майкл уже тогда, хрупкий, годом младше Мэдисон, был по-своему идеален и чертовски уникален с этими своими взъерошенными темными, на просвет рыжеватыми волосами, со своим хриплым дыханием астматика и живыми, внимательными глазами - эксклюзив, хотя и не в той же мере, что его отец - и в том, что она увидела это, в том, как сильно захотела этим воспользоваться, была величайшая вина Мэдисон. Третья ступенька. А дальше - мрак.

* * *

- Наверное, ему было бы приятно, если бы я когда-нибудь был вроде этих парней. Он бы хотел, - синеватые губы Майкла были крепко сжаты, блестящие глаза направлены в суматоху коридора, где на последнюю перед матчем тренировку отправлялась школьная волейбольная команда. Он и Мэдисон стояли близко друг к другу, почти соприкасаясь плечами, и изредка переговаривались, перебрасываясь незначительными фразами и ничего не стоящими детскими откровениями. Новичок, синюшный учительский сынок и девчонка, с которой из-за отца носятся как с писаной торбой - они оба не слишком-то популярны, и если для Мэдисон это - приятный бонус, то для Майкла - ад, в котором он живет, непрерывно пытаясь казаться себе и своему отцу чуть лучше, чем есть на самом деле. Это их объединяет. Стоя рядом с Майклом и разглядывая слитный поток учеников, щетинящийся бумажными флажками и шарфами со школьной символикой, Мэдисон размышляла, мог ли Джеймс иметь этот уродливый, постыдный недостаток: мог он хоть немного стыдиться своего сына? Поразмыслив еще немного, она придет к выводу - мог - и будет смаковать эту мерзкую червоточину с упоением и жадностью, точно впервые поняв, что и богам не чуждо ничто человеческое. Тогда же она, чуть пожав плечами, ответила:
- Моя мама тоже… хотела бы видеть меня какой-нибудь. Наверное, ей было бы приятно, если бы у меня здесь было больше друзей. Родители всегда чего-нибудь хотят.
- Да, наверное, - откликнулся он без энтузиазма.
- Пойдем на матч. Мистер Филдс будет рад, - Мэдисон знала, что это так. Что ему действительно понравится то, что сын заинтересовался волейбольным матчем, как понравится и то, что этому поспособствовала она, Мэдисон Монтгомери. Но Майкл лишь отрывисто покачал головой и хрипло, как-то очень по-собачьи вздохнул.
- Нет. Мама обещала заехать за мной к половине третьего, - к трем к врачу. Он не произнес этого, но Мэдисон со свойственной ей равнодушной проницательностью уловила эти слова и осторожно, точно они были хрупкими стеклянными шариками, спрятала их в одну из многочисленных шкатулок внутри монструозной твердыни своего разума.
- Как хочешь. Я скажу мистеру Филдсу, что тебя забрала мама.
Спустя несколько минут он, неловко дотронувшись влажноватой узкой ладонью до плеча Мэдисон, растворился в золотистом плавлении коридора, нырнул в дверь и исчез, унеся с собой смутный аромат медикаментов и заботливо приготовленного завтрака - доверчивый, открытый ребенок, впервые за много недель нашедший во всей этой громадной школе того, кто не отказал ему в дружбе. Знай он, что станется с этой дружбой; знай, к чему она приведет; знай, как виртуозно можно обратить самые невинные, самые трогательные детские чувства в смертоносное орудие - и стал бы он тогда смотреть на Мэдисон Монтгомери с тем же бездумным восторгом? Она не знала этого тогда, не знает и теперь: на кончике ее языка все еще горел горьковатый привкус запаха, принесенного Майклом Филдсом из дома - его с отцом дома, которого никогда по-настоящему не было у самой Мэдисон - и медленно рассеивающиеся отголоски этого аромата, смешанного с чем-то неуловимо мальчишеским и хрупким, оседали у нее на ресницах густым алым маревом. И никогда еще изысканные духи Алессы не были ее дочери столь же ненавистны.
- Я познакомилась с сыном мистера Филдса, - сказала она несколькими минутами позже, рассматривая мать снизу вверх с легким, странно мудрым, сдержанным прищуром, - Он младше меня на год. И очень похож на отца.
Она сказала еще, что когда-нибудь позовет Майкла к ним домой - ведь ей кажется, что они смогли бы подружиться - но колебания ее детского голоса тут же были сметены неумолчным рокотом школьного шума. Тогда она слегка покровительственно (и почти равнодушно) взяла мать за руку и потянула ее за собой, медленно проговаривая в собственной голове детали своего плана.
- Я не сказала ему, что отказываюсь, - мирно отозвалась она на вопрос матери спустя некоторое время толкотни, когда они наконец заняли места на стадионе - две крошечные черные рыбешки посреди бурлящей разноцветной стаи. Она тоже почти кричала, с трудом слыша собственный голос в бестолковых всплесках всеобщего восторга, но, поскольку крик этот был монотонным, нельзя было с точностью сказать, испытывает ли Мэдисон раздражение или воодушевление.
Одновременно во власти толпы и невообразимым образом вне нее, нисколько не заинтересованные происходящим на поле, обе они - мать и дочь, бледноватые, с непроницаемыми глазами и отстраненными выражениями на лицах, были в тот момент похожи более, чем сами могли бы вообразить: их сходство, даже оттененное временем, было теперь, без возможности сравнения с тем, на кого Мэдисон была похожа по-настоящему, казалось почти непостижимым. Замершие в сдержанном выражении родственных чувств, они казались продолжением, слепком друг друга, и легкое равнодушие и холод, таявшие меж их сомкнутыми ладонями, державшими одну и ту же книгу, казались незначительными и далекими - будто их объединяло нечто большее, чем узы дочерней и материнской любви. Спокойное ожидание, вмороженное в лицо Мэдисон, не изменилось ни на градус ни тогда, когда ей пришлось встать, зажав заветную книгу между локтем и собственным боком, чтобы разразиться жидкими аплодисментами, ни тогда, когда Алесса вздумала превысить их дневной лимит прикосновений и подтолкнула ее к выходу. Она лишь слабо, с кукольной плавностью качнула головой и снисходительно сжала холеную руку матери.
- Не волнуйся, я уверена, он где-то здесь.
Удобнее перехватив книгу и прижав ее к груди, Мэдисон скользнула в просвет между телами кричащих, толкающихся и смеющихся школьников и с облегчением вдохнула влажный осенний воздух. Глаза ее с закрытым тревожным выражением искали что-то за границей стеклянной двери, но, хотя короткая вспышка неясного чувства между ребрами на мгновение осветила привычный полумрак ее скучного спокойствия, ничего иного она не испытала, увидев собственную мать, чье лицо находилась в безобразной близости от смеющегося лица мистера Филдса. На мгновение смежив веки и отрезав себя от кутерьмы школьного двора, Мэдисон с болезненной ясностью представила, как легко Алесса могла рассмотреть его глаза - и как мало могла бы в них увидеть!.. Именно в тот момент, с ужасом и неверием почувствовав каждую кость, каждую клетку своего тела, она вдруг с пугающей четкостью осознала всю непоправимость, всю неправильность своего положения. И, точно впервые пораженная мыслью о собственном росте, о своем несформированном, бесконечно несовершенном, странно чужом теле, Мэдисон испытала острую боль где-то в районе солнечного сплетения. На мгновение ее безмятежное лицо озарила мучительная гримаса, но и она исчезла вместе со всякими чувствами в тот момент, когда слуха коснулся низковатый, взволнованный перелив голоса матери.
- Здравствуйте, мистер Филдс, - безукоризненно вежливо сказала Мэдисон, запрокинув голову, чтобы вглядеться в его лицо. Снизу вверх. Разве это для равных?.. Впрочем, неважно: на сей раз он выглядел более отдохнувшим - почти счастливым. Это - да еще, пожалуй, странная беспомощность, тончайшими оттенками выписанная на обычно равнодушном, закрытом лице Алессы, заставило Мэдисон, все также проговаривая про себя, зачем она это делает, с беззаботной улыбкой (и болезненным черным жаром в грудине) отозваться:
- Я не ела с третьего урока. Пицца вполне подойдет.
Уже в пиццерии, когда Алесса, явно мучимая какими-то противоречивыми эмоциями, ненадолго встала из-за стола и скрылась в густом ликовании школьников и их родителей, мистер Филдс, лукаво улыбаясь одними только перекрестьями пергаментно тонких морщин вокруг глаз, заговорческим полушепотом спросил у нее:
- И что, юная леди? Вы определились со стихотворением?
Мэдисон лишь неопределенно качнула кудрявой головой.
- «Непоправимое». Вы помните «Непоправимое»?
И на мгновение, на короткую секунду между согласным кивком и легкой улыбкой, между равнодушным участием школьного учителя и теплотой наставника в его глазах мелькнуло совершенно невероятное, нечитаемое, недоступное Мэдисон выражение. Не сочувствие, не непонимание, не скорбь - полупрозрачный призрак чувства, сжавший ее грудь в стальном объятии и пустивший густой алый туман в голову.
- Уверена? Это сложное стихотворение. Не хочу сказать, что ты могла не понять его, но…
- Я бы хотела, - Мэдисон улыбнулась уголками рта, - Проверить, правильно ли чувствую его. Правда хотела бы.
- Не поделишься, что столь непоправимое могло произойти в жизни умной маленькой девочки?
От глаз его - десятки лучиков; в уголках его губ прячется лукавая усмешка, не имеющая ничего общего со злобной насмешкой взрослого, уверенного в том, что лишь его катастрофы и жизненные неурядицы имеют значение; на дне вечно юной черноты в глубине его зрачков теплится тактичное беспокойство - и Мэдисон смотрит на него, как на божество, и в груди ее, причиняя смертельную боль, возится смутное предчувствие грядущих перемен, перемен в ней самой.
- Я расскажу вам. Обещаю.
- Вот как, - говорит он, слегка приподняв брови.
И это все меняет.

+4


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Got a secret, can you keep it? Swear this one you'll save... ‡флэш