http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » Welcome to Grand Guignol ‡альт


Welcome to Grand Guignol ‡альт

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Готовы ли Вы к вульгарно-аморальному пиршеству для глаз?

Кто?: Эмпуса и Геката; некоторые интересные НПС-ы. 
Когда? 1889 год, Великобритания, Лондон.
О чем? город замер в ожидании самой громкой премьеры театрального сезона. Но не только актеры готовятся блистать во всей своей красе - Джек Потрошитель написал собственный сценарий этого вечера, не предусмотрев только то, что за лицами обычных гостей вполне могут быть некие бессмертные создания...

[NIC]Hecate[/NIC]
[AVA]https://41.media.tumblr.com/b3f5450af7944162fcf11b71c335bf80/tumblr_o5dncntRmS1us77qko1_250.png[/AVA]
[STA]Sed non satiata[/STA]
[SGN]https://49.media.tumblr.com/3ccafabb49af9cadbffe1b3bdcf37994/tumblr_o5dncntRmS1us77qko2_400.gif
She is everything you fear and more.
[/SGN]

Отредактировано Emmanuelle Denaro (09.09.2015 16:53:21)

+3

2

- Женщина на корабле – быть беде! – ворчал себе под нос старый морской волк, которого все еще уважали молодняк, заполонивший судно, но уже не могший одним мановением своей руки отдать тот или иной приказ. Его возмущение можно было понять: по прогнившему трапу на борт «Элизы» взошла женщина – хоть та была одета в мужской кафтан и сапоги на два размера больше ее стопы, острые черты лица и пухлые губы, а так же флиртующий взгляд, выдавал в ней представительницу слабого пола, пусть она и не очень-то хотела быть распознанной.
- Да брось, Эдди, брось, - ободряюще похлопал старика по плечу паренек, лет двадцати на вид, - Дамы уже давно бороздят морские просторы! – кто-то из матросов не сдержал едкого смешка, сама гостья нахмурилась и покачала головой, отходя в сторону с прохода, по которому то и дело носились люди, внося все новые и новые ящики, чемоданы, ведра… Суета не прекращалась ни на минуту.
- Иди отседова, олух! – старик дал звонкий подзатыльник мальчугану и, еще раз презрительно оглядев с головы до пят женщину, с которой придется плыть, удалился вглубь корабля. Он отказывался верить в то, что море открылось кому-то, кроме смелых мужей, что настоящее произведение искусства, корабль, стало не символом ремесла (рыбацкого ли, торгового – не суть важно), а еще одним из тысячи доступных способов развлечься. Он отказывался верить в те истории, что были на слуху, мол, среди аристократии и английского бомонда стало очень популярным совершать круизы по Английскому Каналу и не только – самое Средиземное море стало местом, куда молодожены планировали отправится в свое первое семейное путешествие. И до последнего «бился» за то, чтобы палуба его (некогда бывшего его) корабля оставалась «девственной» в отношении присутствия на нем особей женского пола. Но…
Как-то раз, в портовом кабаке города Кале, что во французских землях, завязался у команды, изрядно подвыпившей, разговор с некой дамой – короткострижена, с сиплым басом, пьющая, словно заправский моряк, она очаровала мужчин своей грубостью, несвойственной особам, которые ходили по улицам родного дождливого Лондона. Француженка эта, как оказалось, остро нуждается в том, кто подсобит ей с переправкой из Кале до Дувра, а оттуда ей дорога в Лондон – чтобы наконец-то осуществить свою мечту и побывать в славной столице. На вопрос о том, плавала ли она ранее, был дан положительный уверенный ответ с рассказом о том, как крепко умеет она вязать узлы – видимо, для пущей убедительности. А так как на дворе уже вовсю хозяйничала Ночь, думали моряки недолго, ведь стоило им взглянуть в неестественно-зеленые глаза новой знакомой, ответ, причем утвердительный, сам срывался с языка. Закрепилась сделка рукопожатием и уговором не опаздывать завтра, в день отплытия.
- Мое вознаграждение стоит того, чтобы перетерпеть, - загадочно улыбнувшись, произнесла дама эту фразу и тогда, в кабаке, и сейчас, проводив взглядом старика, что ворчал и старался быть как можно более агрессивным, а на деле – чувствующий, что с этой женщиной на корабль пришла беда для них всех…
Через четверть часа «Элиза» отшвартовалась от причала в порту Кале и отправилась навстречу Туманному Альбиону.
Погода выдалась на редкость отвратительная – мало кто любил мелкий моросящий дождь и ветер; палуба опустела, как только небо озарили вспышки молний, и только черноволосая женщина оставалась на своем месте, наблюдая за тем, как бушует стихия. Небывалым спокойствием заинтересовала она того самого юнца, что спорил некогда со стариком – светловолосый и тощий, он мало походил на мореплавателя, а потому, незнакомка не удержалась от вопроса:
- Скажи, ты ведь не из команды?
- Нет, мэм, я такой же путешественник, как и Вы, - улыбнулся кривой улыбкой малой и развернулся спиной к ограждению, дабы не упускать из вида изменения в лице собеседницы.
- О, как интересно… И много где побывал, смельчак?
- Нет, мэм, я только начинаю открывать для себя этот мир, хотя вершины гор в Перу и острова Французской Полинезии перестали быть для меня тайной, но я совершенно точно знаю – нет в мире такого же места, как Лондон! – соловьем пел парень, пока женщина мрачно не ответила:
- Да, нет в мире такого же места, как Лондон…
- Что Вас так тревожит, когда Вы говорите об этом городе, мэм? – аккуратно поинтересовался парень. Черноволосая оглянулась вокруг и удостоверившись, что на палубе они одни, не считая назойливой луны за облаками, резко развернулась в сторону юнца и за два резких шага стала непозволительно близко к нему.
- Этот город – даже огонь не очистил его, запустив, наоборот, механизмы отвратительного загрязнения… На каждом углу в этом городе сидит свинья, на голову которой по ошибке надели корону, а она и рада возможности отдавать приказы мановением своей грязной руки. Этот город – город канав и сточных труб, - женщина прикоснулась кончиком своего носа к носу парня и застыла в несостоявшемся поцелуе; одна ее ладонь легла на его шею, и он тут же почувствовал, как медленно немеет его лицо и плечи, как холод от кончиков женских пальцев растекается по телу, вторая ладонь прошлась по волосам, ласково, почти по-матерински разглаживая их. – На каждом шагу чувствуется смрад, гниение людских тел и душ… Мальчик мой, - улыбнулась незнакомка, - Я тоже плавала по этому миру, и видела жестокость столь же захватывающую дух, как и вид, открывающийся тебе с высоты гор в Перу, но… - ее губы нежно накрыли губы мальчишки в дразнящем поцелуе, а затем она шепотом выдохнула, - Ты прав, нет второго такого же мерзкого места, как Лондон, - и тут уже он впился в женские губы, жадно целуя и чувствуя желание обладать этой женщиной, но чем дольше были слито воедино их губы, тем сильнее замерзал юнец, пока, наконец, не стал весь синий и не обмяк бездыханным телом за борт, в бушующие воды пролива. Черноволосая ведьма облизнула губы, растянутые в таинственной улыбке, и подметила, что этот мальчик дал ей намного больше воспоминаний, чем требовалось для того, чтобы ориентироваться в Лондоне так, будто бы жила она тут с самого своего рождения…
Через три часа в порт Дувр зашел корабль, с которого за первые двадцать минут стоянки не сошло ни одного пассажира; при этом, швартовочные работы были произведены за считанные минуты, будто бы выполняли их настоящие морские «ветераны». Через два с лишним часа молчаливого простоя, было принято решение потревожить «покой» прибывших, но когда местные поднялись на борт, то увидели лишь палубу, усеянную хладными трупами неестественно-синего цвета, а так же одного старика, который сидел в капитанской каюте – у него были раздроблены руки и ноги, будто бы конечности сначала резко заморозили, превратив мужчину в живую ледяную скульптуру, а потом – резко ударили. Он был вне себя от боли и постоянно твердил лишь:
- Ведьма… Черноволосая… Ночь… Ведьма… Черноволосая…

Убежать в Лондон – поступок весьма странный для бессмертного и, чего стесняться, некогда всемогущего существа. Она могла по щелчку пальцев оказаться в любо точке мира этого или иного, но была вынуждена уподобившись смертным, плыть по морю из Франции, ставшей ее домом и тюрьмой, в дождливую Великобританию, где она планировала стать королевой. О, да, не меньше – в отличие от праздной и, в большинстве своем, инфантильной страны круассанов, сыра и вина, строгость и, загадочность Туманного Альбиона была только на руку Ведьме. Во Франции она танцевала в кабаре и имела семь любовников – на каждый день недели своего, и, была в некоторой мере счастлива, если бы она была простой девушкой, а не божеством. В Англии же она планировала вновь заниматься тем, чем и должна была – вселять ужас в сердца людей, заставляя по ночам умирать их в своих постелях, останавливать сердце липким страхом, отражаться предсмертными муками в стеклянных зрачках невинных людишек. Кажется, для этих целей прогнивший, утонувший в помоях и коррупции Лондон, подходил идеально.
Надо сказать, за семь лет произошло немало – сказками про ведьм до этого момента пугали лишь детей, никто не желал и думать о чем-то сверхъестественном, но с наступлением ночи все больше и больше людей хватались за нательные кресты и читали молитвы, беззвучно шевеля губами, чтобы то, что скрывается во мраке, не услышало, что они не спят. Геката, ступившая на британскую землю в качестве оборванца, стала теперь уважаемой и загадочной леди, живущей в одном из самых роскошных особняков города со своей дьявольски привлекательной дочерью. Звали ее на французский манер Иви и в тайне поговаривали, что за немалую цену может она разложить карты Таро и рассказать о вашей судьбе, иль ответить на вопрос насущный… Те, кто осмелились воспользоваться ее услугами, после никогда не рассказывали о том, что происходило и какую плату попросила Иви, только один мужчина обмолвился, что чаще всего расплачиваться приходится своим участием в оргиях, что они с дочерью устраивают под покровом ночи в своем доме, но подлинно так никому ничего и не известно… Копаться во всем этом едва ли у кого-то хватит духа, да и лондонская аристократия давно славилась своими садистскими утехами, которыми так любят предаваться мудрые на вид лорды и их кроткие и нежные супруги… Поэтому, Иви в глазах честного народа была не монстром и не изгоем, а, скорее, той самой Шкатулкой Пандоры, раскрыть которую хотелось бы всем, но смелости – не наберется и один. Надо ли говорить о том, что и ее, и дочь, включили в число специально приглашенных гостей на открытие театрального сезона в этом году, как и все пять лет подряд ранее. Надо ли говорить о том, что прибыли они, как то полагается – за четверть часа до начала спектакля, аккурат к первому звонку. Уже на самой лестнице, Геката откинула вуаль с лица и обратилась к дочери, лукаво улыбаясь проходящим мужчинам (в сопровождении дам и без, это для богини не имело значения):
- Душа моя, напомни-ка, что мы сегодня будем смотреть? Шекспира? Память подводит твою матушку… - увы, пока в зале не погаснет противный желтый свет, они вынуждены вести светские беседы и ничем не выделяться из толпы аристократов, собравшихся в театре Ковент-Гардена в эту пятницу. Но после, во мраке, начнут творится вещи, о которых простым смертным лучше бы никогда не знать.

Внешний вид

http://cs606216.vk.me/v606216249/751b/UUOHdMgpaAU.jpg

[NIC]Hecate[/NIC]
[AVA]https://41.media.tumblr.com/b3f5450af7944162fcf11b71c335bf80/tumblr_o5dncntRmS1us77qko1_250.png[/AVA]
[STA]Sed non satiata[/STA]
[SGN]https://49.media.tumblr.com/3ccafabb49af9cadbffe1b3bdcf37994/tumblr_o5dncntRmS1us77qko2_400.gif
She is everything you fear and more.
[/SGN]

+4

3

Иногда она завидовала своей матери. В том, что касалось вопросов путешествий или лондонской погоды, у Гекаты руки были развязаны, не в пример ее дочери, переносившей бесконечную морось и влажный, сильно отдающий запахом помоев аромат, поднимающийся от серой поверхности Темзы, с несдержанным раздражением. Она не могла бы с уверенностью сказать, пришелся ли Гекате по душе Лондон  - пусть даже в той степени, в которой «по душе» может прийтись кому-либо город глупцов и негодяев, страстно желающий быть использованным и выброшенным в канаву. За столетия, проведенные рядом с матерью, и тысячелетия - вдали от нее - Эмпуса научилась различать спектр ее эмоций, привыкла правильно реагировать, когда в канву планов вплеталась тонкая паутина возможностей, осуществлять которые с каждым годом, на который этот мир становился взрослее, оказывалось все сложнее - все интереснее. Это было бы несложно - во всяком случае, не сложнее, чем заставить себя полюбить старушку-Англию без примеси остервенелого, мстительного раздражения - если бы не тот факт, что сам воздух над  этим проклятым городом был бы отвратителен даже святому. Она находила Лондон - самое порочное дитя, рожденное этой страной - неудобным: безжалостный к ее «планам» и «возможностям», слепой к добродетели и отзывчивый на жестокость, словно капризный аристократ, этот уродливый город, будто разросшаяся язва, был непростительно неуместен. Конечно, и с ним можно было найти общий язык: охотно отплачивая на необходимость постоянно прятаться от непогоды, он дарил ей ночи, почти неотличимые от дней, и дни, не обжигающие солнцем. Это заставляло Эмпусу считаться с ним, реагировать на его причуды вежливой терпимостью и изящной жестокостью. Стоило ли оно того? Наверное, нет. И все-таки, ей невообразимо льстило то, что Лондону нравилось уродство во всех его проявлениях - а в этом, несмотря на все разногласия, Эмпуса была с ним солидарна. Ей было по вкусу то, что праздник жизни, стыдливо кутающийся в изысканно омерзительный запах разложения, мусора и испражнений, перенесся в кунсткамеру по одному только велению какого-то великого, извращенного разума. Никакого диссонанса. Идеальное в самой своей сути декадентство: моральный упадок, нравственное разложение, бессильное умирание святой души - и над всем этим Они, совершенные в своей жестокости женщины, слишком бессмертные - да и вообще, слишком «слишком» - для этой эпохи. Когда-нибудь вы непременно обнаружите перед собой это страшное видение: в белых руках ее матери будет черная и блестящая, словно спина огромного жука, колода карт; а за ее спиной, как кровавый призрак, с выжидающей ленью улыбающийся очередному посетителю - сама Эмпуса. Они явились в Лондон, не питая к нему особой любви, но, как это было всегда на их бесконечном пути, сумели подстроиться - и подстроить жизнь под свои требования. Так было всегда. Глупо предполагать, что они могли поступить как-то иначе.
Семь лет прошло. Это, конечно, слишком мало: в одиночестве бессмертие, каким бы условным оно ни было, тянется незаметно. Однако стоит тихой реке бессмертного существования вспениться, месяцы и даже дни приобретают свойство идти необыкновенно медленно. Дорога всегда кажется длиннее с камнем в башмаке. Камнем Эмпусы, натершим ей изрядную мозоль, с первых дней их переезда стало местное общество. Большую часть времени люди, окружавшие ее, были вполне терпимы, потому что она обращала на них внимания не больше, чем на выбравшихся из хлева свиней, но стоило ей хоть на минуту прислушаться к тому, что изливалось из их поганых ртов, в воздухе надолго повисало напряжение. Не спасало даже посильное участие Гекаты, к радости своей дочери перенесшей их давнишние забавы из глубокой древности на улицы и в дома Лондона. Отрезвляющий могильный холод, которым была окутана мать Эмпусы, успокаивал ее ровно до тех пор, пока какой-нибудь смертный не открывал рот и не начинал пытаться заговорить с ней. Что ей приходилось сносить? Чуму и мор. Утомительные разговоры о предстоящих и несостоявшихся свадьбах, бывших среди лондонской аристократией такой редкостью, что о них нельзя было промолчать; еще более утомительный щебет юных девиц, чьи головы были легки и свободны от каких-либо иных мыслей, кроме мыслей о мужчинах; приглашения на крестины и помолвки, обеды и ужины, не всегда относившиеся непосредственно к ней; и, наконец, разговоры о самой Эмпусе. Порой она с трудом удерживала себя от того, чтобы в красках расписать матери исходящую из болтливых ртов вонь - и с удовольствием наверстывала это упущение, соблазняя немногочисленных потенциальных ухажеров, имеющих хоть какой-то доступ в светское общество. К сожалению, в разгар театрального сезона даже это ее почти не утешало. Бурления, непрерывно происходящие в святая святых Лондона, к этому времени усиливались стократно - и, соответственно, вместе с ними росло раздражение Эмпусы. От них - от матери и дочери - ежегодно ждали Чего-То, безжалостно выведенного на умах не слишком здравомыслящей общественности прямо так, с большой буквы, в качестве какой-то навязчивой идеи, завернутой в клубочек сплетни, достойного разрешения которой так никто и не смог найти. Они ждали: неверной улыбки, слишком безвкусного платья, грубого слова - словом, всего того, что дало бы им повод обвинить их в дурном тоне или нарушении закона. Они были чужачками. Все, что о них знали, было то, что они достаточно богаты для того, чтобы содержать друг друга, не скупясь на материнскую и дочернюю ласку и при этом возмутительно не нуждаясь в постоянных покровителях; что Фани́ - конечно, по французской моде - была молодой вдовой; что, несмотря на довольно странную наследственную болезнь, обе женщины привыкли не отказывать себе ни в чем, включая, как гласили свежие сплетни, совершенно немыслимые забавы; что Иви, должно быть, ведьма и что их тридцатилетняя экономка поседела после того, как обычно тихая и мелодичная Фани повысила на нее голос; и, наконец, что ни одна из них, будучи несколько несдержанной в том, что казалось флирта и романов, совершенно определенно не собиралась выходить замуж. Словом, они были возмутительны. И совершенно, пугающе очаровательны.
В разгар театрального сезона, как бы того ни хотела Эмпуса, они не опаздывали. Неизвестно, делало ли это мать с дочерью более привлекательными для общества, или же большая часть тех, кому им приходилось отвечать льдисто-вежливыми улыбками, предпочла бы видеть их как можно меньше, но в непунктуальности Иви и Фани обвинить не смогла бы даже самая ворчливая матрона.
Тем вечером моросило. Выбравшись из кэба, Эмпуса опасливо задрала голову к затянутому тучами небу и, неуютно поежившись, поспешила прикрыть светлое пятно своего декольте полупрозрачным облаком черного газового шарфа. Заметив, как она в это время поморщилась, будто от чего-то гораздо более тревожного, чем банальный страх намокнуть, вы скорее всего решили бы, что она либо смертельно больна, что по чистой коже и светящемуся здоровой красотой лицу было сказать никак нельзя, либо попросту относится к чрезмерно брезгливым, изнеженным женщинам. За эти выводы вы скорее всего поплатились бы жизнью. Склонившись к матери, вся завернутая в шарф и чересчур широкополую шляпку (присутствие которой, как и наличие плотных перчаток, наверняка объяснялось тем же страхом воды), будто коробка французских шоколадных конфет, она недовольно пробормотала что-то насчет скорого дождя и, игнорируя то, что до Ковент-Гардена оставалось каких-нибудь несколько шагов, раскрыла над своей головой зонтик, который до этого держала с такой немыслимой хваткой, словно от него зависела ее жизнь. При этом куда-то в топу из-под атласных лент ее шляпки полетел убийственный, как молния, взгляд. Сохраняя королевское достоинство, Эмпуса прошествовала до величественных колонн театра и вместе с Гекатой скрылась в толпе зрителей. Лишь оказавшись под навесом, она брезгливо, словно осиное гнездо, стянула с головы шляпку, сняла перчатки и вместе с зонтом сунула их первому попавшемуся мальчишке-работнику. Тихо шелестя что-то на непонятном наречии, она спустила шарф с плеч, обнажая порочный изгиб тяжело вздымающейся груди, и мягко взяла Гекату под руку. Та, явно не желая отказывать себе в этом невинном развлечении, стреляла откровенно насмешливыми взглядами в сторону засмотревшихся мужчин. На Фани они смотрели украдкой, будто чувствуя в этом что-то постыдное: не справляясь с порочным желанием бросить взгляд на безупречно-белую, высокомерно открытую шею или на копну темно-рыжих волос, они, однако, благоразумно избегали взгляда ее острых глаз.
- Тебя подводит память, мама, но никогда - старые привычки, - закатывая глаза, заявила Эмпуса. В разношерстной толпе лондонской аристократии они - идеальный тандем кроваво-красного и полуночно-черного - плыли, до ужаса подобные тревожному, но завораживающему призраку. - Разве нам не сюда? - она указала на их места и потянула мать за собой: словно алое пятно, кровавой раной вспарывающее здоровую плоть общества честных обывателей и аристократов, она стремительно увлекла за собой черные струпья заразы и смерти. В их манере держаться на публике, в самой их привычке одеваться, было что-то зловещее, шевелящееся под кожей, как лихорадка, заставляющее людей невольно расступаться и тревожно озираться по сторонам. - Но ты, безусловно, права. В этот раз приличное общество будет смотреть на трагедию короля Лира, - с особенно презрительным вздохом пробормотала она, как бы отмахиваясь от первостепенной, но не очень приятной обязанности, и склонилась поближе к Гекате, трогая ее за руку. - А теперь давай-ка притворимся заинтересованными каким-нибудь приличным разговором. Честное слово, я вцеплюсь в глотку следующему же человеку, которому вздумается спросить меня про замужество, про тебя и твои карты или про то, не собираемся ли мы этой осенью отправиться за город, - она обвела постепенно заполняющийся зал отрешенным взглядом. - Вот, скажем, где-то среди наших любимых знакомых есть падшая женщина. Клянусь тебе, мама, я чую запах ее грехопадения так, будто сама совсем недавно его совершила. Не хочешь сделать ставки? - она задорно усмехнулась. - Могу поспорить, что нос мне забила не кто иная, как мадам Фадинье. Ей скоро девяносто, конечно, но все-таки я буду считать, что это она… - в глазах Эмпусы блеснуло веселье, - Потому что я и думать не хочу о том, что прямо посреди этого благородного общества может оказаться какая-то другая проститутка. А она здесь есть, иначе я - не я вовсе…

[AVA]http://s011.radikal.ru/i315/1509/be/4c8af1a7b2dc.gif[/AVA]

[SGN]http://s6.uploads.ru/kepNY.gif[/SGN]
[NIC]Empusa[/NIC]

Отредактировано Madison Montgomery (09.09.2015 17:15:24)

+3

4

На проверку, Англия оказалась куда более занимательной, чем Геката рассчитывала ее увидеть. Так уж сложилось, что их последняя встреча имела антураж отнюдь не самый располагающий к себе: полыхавшие повсеместно костры, от которых смердело жженой плотью и обугленными человеческими костями, отпугивали мелкую нечисть, как думалось Инквизиции, но Геката к оной не причислялась – она ее порождала, всю ту несуразную мерзость, чернь, губительный соблазн, уродующий смертные душонки и их тщедушные тельца; пламя Гекату возбуждало, но не тогда, когда в нем погибает что-то очень значимое – ведьмы для богини были больше, чем просто молоденькие (или умело скрывающиеся за юной кожей дряхлые старухи) девы, решившие окунуться в черный омут с головой, продать свою душу в обмен на силу, что возвысила бы их над головами прочих жителей захолустной ли деревеньки, или большого города – как оказалось, хвороста с удовольствием подкинут в погребальный костер и там, и там. Именно руками смертными, но слепо преданными силе, что благоволит им из-под темного плаща Ночи, Геката творила вещи, о которых людской народ успел позабыть, полностью отдав себя вере в богов ложных – наивные человечишки думали, что перед лицом катастрофы их кумир снизойдет и укроет своей священной дланью головы смертные от всех бед… Что ж, Мать Ночи собиралась наглядно показать им, насколько глубоко заблуждаются они в этом, насколько вера их порочна и губительна, и тогда все напасти, что привели за собой ведьмы, прячущиеся под шкурами добропорядочных горожан, покажутся им не больше, чем очередной мигренью, с которой хотя-бы можно было справляться подручными средствами. От гнева богини, к великому сожалению того, кто обречен проживать одну и , к тому же, совершенно бессмысленную жизнь, не спасет уже ничего.
Она прошлась по засаленным улицам Лондона с высоко поднятой головой, будто бы не тяготили ее навешанные на руки тяжелые, пахнущие чей-то чужой кровью кандалы – женские тонкие запяться грубый металл стирал до костей в одночасье, стоило только пару раз взмахнуть руками в попытке высвободиться; попытки эти, впрочем, носили исключительно театральный характер – Геката придумала идеальный сценарий, со своей завязкой, стремительным развитием событий, которое искушенному зрителю может показаться скучноватым, но если дотерпеть до кульминации... О, это зрелище порадует даже самый замыленный взор, не ждущий, что что-то на этой сцене театра абсурда может удивить! А катарсис, неизбежно следуемый после, расставит нужные акценты и пояснит тем, кто еще не понял, а зачем, собственно, они все собраны здесь и сейчас?.. Она прошлась мимо собравшихся на площади зрителей-критиков, мимо толпы, свистевшей ей в обнаженную спину, плохо скрывая пробивающуюся на лицо улыбку; осталось всего несколько мгновений до главного акта той трагикомедии, начавшейся так давно, что многие уже и истоки ее забыли – помнили только, что косые взгялды в сторону черноволосой чужестранки, появившейся в городе, начали впервые отпускать в тот момент, когда украдкой попалась она на том, что встречалась после захода солнца с другой девой – то была дочь прибывшего с севера бейлифа, решившего прочно осесть в столице и всячески содействовать Церкви в ее безусловно благой, но тяжелой миссии по очищению земли Божьей от смрада ведовства и колдоства. И, по странному стечению обстоятельств, дочь-то его была ничуть не похожа на родителей своих, будто бы чужая плоть и кровь, не та, что в жилах пристава течет – взять вот одни только волосы, горящие дикими рубинами в лучах полуденного солнца, да взгляд какой-то совершенно безумный; поговаривают, что девка – приплод, и вовсе не от добропорядочного господина Притчарда, а от злого духа, телом бабским овладевшим без ее ведома, и что место ей если не на кострище, то в закрытой заплесневелой камере – от греха подальше, чтобы если и переняла силы какие от настоящего своего родителя, то не смогла ими навредить никому. Но, вопреки здравому смыслу и сплетням, люди... Тянулись к рыжеволосой юной деве, и мужчины тянулись, и женщины – кто посебедовать, кто на прогулку приглашал, но только черноволосой чужестранке удалось заинтересовать ее так, что дочка пристава отвечала согласием на любое предложение – казалось, что были они подругами со стародревних времен, только вот это в головах людей уж точно уложиться никак не могло, потому нашептывал народ на ухо господину Притчарду, что темная – ведьма местная, и что околдовала она дочь его. Он только отмахивался от всех этих языков, да вот когда однажды заглянул в комнату дитя своего и увидел, как сверху, на юном теле восседает нагая чужестранка, шапетывая что-то да целуя в уста рыжую, чуть было не умер на месте – не то от стыда, не то от страха – сколько ж раз он за одним столом с ведьмой обедал! Ведьму в тот же вечер схватили, и когда их разлучали с дочкой господской, то обе, почему-то, смеялись: одна буквально захлебываясь собственной слюной, вперемешку с проклятиями, на непонятном наречии отпускаемыми, а вторая скромно, ладошкой губы закрывая, намекая на то, что просто так все не закончится...
И вот в день, когда черноволосая на костер взошла, рыжая, стоя в толпе, вновь едва сдерживалась, чтобы не разразиться гортанным хохотом – “наивные, чего поглазеть собрались, бегите, уносите ноги как можно дальше!”, - говорил ее взгляд, в котором в унисон огням пламени танцевали черти, с Того Света специально в мир людской поднявшиеся, чтобы посмотреть, как хороша... Геката в роли мученицы, а как правдоподобно кричит она, будто бы от боли, при прикосновении к плоти ее жара от костра исходящего – никто из горожан и подумать не мог, что за криком нечеловеческим сокрыт стон, с губ богини срывающийся, и что ни один из смертных мужчин не смог бы доставить ей наслаждения большего, чем доставляет ей огонь сейчас; когда смертная оболочка изжарилась полностью, Геката была уже в толпе горожан, плечом к плечу стояла рядом со своей дочерью – обнялись они крепко, сплелись воедино, подобно змеям, и, заглушив своим отвратительным хохотом даже звон колоколов церковных, рассыпались в пепел на глазах у трясущихся от страха зевак – те глупцы, что осмелились в глаза Гекате заглянуть за мгновение до того, как людское тело ее последний вздох испустило, в тот же вечер в недуге страшном повалились без ног; те улицы, по которым прошлась Геката на “казнь” свою, утонули затем в нечистотах, которые с собой Черная Смерть принесла.

У Эмпусы, неназванной ранее по имени, но без труда угадываемой в описании той рыжей девы, были серьезные основания полагать, что ее маменька прибыла в Лондон не для того, чтобы ее очередной смертный сосуд заработал хронический бронхит, и уж совершенно точно не для того, чтобы полюбоваться красотами викторианского Лондона – она прекрасно знала, что эту страну, эти города и этих людей Геката ненавидела так же страстно, как любого из своих заклятых врагов; взять ту же Артемиду, бесцеремонно сбросившую с головы Гекаты корону и забравшую ее, вместе с доброй половиной всего того, чему богиня покровительствовала, в свое распоряжение. Только вот если с Артемидой она не встречалась воочию уже не одну тысячу лет, то какого черта забыла она в городе, доставившем некогда богине столько проблем и боли? Очевидное объяснение было только одно – Лондон в скором времени содрогнется, ощущая, как первозданный гнев Гекаты за дела минувших дней ложиться всей своей тяжестью на город, лишая его, и без того загнивающего, дыхания. Но... Геката, можно сказать, бездействовала.
Во всяком случае то, чем она занималась, едва ли можно было расценить, как попытка обрушить свой гнев на неверных смертных людишек – она развлекалась, и развлечения эти медленно, подобно яду экзотической змеи, распространялись внутри аристократического английского общества, заставляя сходить с ума и открывать в себе страсть к тому, о чем не принято беседовать за обеденным столом в окружении семьи. Есть основания полагать, что если бы Геката, прячущаяся за именем Иви и ее ненаглядная Фани не облюбовали себе дом в Уайтчепеле по приезду в Лондон и не прожили там некоторое время (до первых ноябрьских заморозков), то этот столичный район никогда бы не наводнили шлюхи, поднимающие свои юбки перед каждым пришвартовавшимся в порту кораблем, приветствуя изголодавшихся по влажной и теплой женской плоти моряков; впрочем, не только те, кто бороздит бескрайние морские просторы стали заглядывать в оплот похоти и разврата – иной раз можно было заметить выглаженный мундир и белые перчатки, торчащие из карманов мужских брюк, которые впопыхах сбрасывал себя от нежелания терпеть добропорядочный семьянин, уставший от навязанного брака и дурнопахнущей жены, потому с наслаждением раздвигающий ноги симпатичной шлюхи в переулке, аккурат за баром, где они и встретились глазами, а там, как-бы случайно торчащие из-под корсета твердые, темные женские соски, объяснили понятное без слов одно на двоих желание. Сама Геката не испытывала никакого желания (даже забавы ради, даже хоть на один вечерок) пополнить ряды шлюх этого квартала, но с удовольствием наблюдала за происходящим, скрываясь в ночной тени, с которой сливалась, как одно целое – сладострастные звуки были музыкой для ее ушей, а звон монет, сыпящихся на каменную уличную кладку в конце каждого небольшого спектакля был гарантией того, что актер поневоле, неверный муж, моряк или изголодавшийся по женской плоти юнец с отвратительным лицом, дойдет до своей коморки живым и невредимым – Геката внимательно следит за тем, чтобы с теми, кому она покровительствует, относились по совести. И, как ни странно, ей страсть как захотелось взять под свое темное крыло падших женщин этого города – среди неумытых дурнушек, которым больше ничего не оставалось, как идти и торговать своим дряхлым телом, встречались и настоящие жрицы, с которыми, кстати говоря, частенько проводила время и сама богиня. Она и Эмпуса привнесли в чопорный и строгий Лондон много нового – их можно было сравнить с миссионерами, прибывшими на берега неизведанных, девственно-чистых стран с целью проповеди учения, которое может спасти безгрешные души; Геката и Эмпуса тоже обращали людей в свою веру, только вот обещали не спасение от искушения и соблазнов, а полное в них погружение. Сначала приходилось действовать аккуратно, скрываясь за ширмой из темного прошлого и сомнительного настоящего, в котором постоянным спутником дам была колода карт, которые, как поговаривают, могут рассказать о судьбе любого, кто всем сердцем того желает; но потом, постепенно, взымая плату за предсказания через плотские утехи, люди начинали переступать порог дома не столько из-за желания приоткрыт завесу тайны собственной жизни, а чтобы увидеть, что скрывается за бархатной выделкой корсета Иви и как выглядят распущенные волосы Фани, ниспадая на оголенные плечи.
Впрочем, обо всем этом ходили лишь только слухи, потому как каждое появление на публики этих двух дам непременно сопровождалось стойким предчувствием чего-то зловещего и неуместно строгого; грешным делом появились предположения, что обе дамы стали, наконец, образцом целомудрия, что даже звучало-то комично: Иви, Фани и... Целомудрие.
- “Король Лир”... - задумчиво повторяет Геката, проходя к указанному дочерью месту, - Мне уже нетерпится увидеть ту, что воплотит для нас Корделию, - рассмеялась ведьма, снимая с рук перчатки, - Я искренне верю в то, что она будет исключительно порочной внутри, при всей своей ангельской наружности, - на последних словах, которые утонули в темноте вместе с медленно гаснущим светом, произошли некоторые едва заметные изменения во внешнем облике Гекаты – залитые черным белки глаз, способных рассмотреть мельчашие детали без неудобного театрально бинокля, а так же сидящий на тыльной стороне ладони скорпион, некогда бывший всего лишь колье, надетым на бледную женскую шею.
- Падшая женщина? - прошипела Геката, облизываясь, - Я хочу увидеть ее глаза, - склонившись к уху дочери, прошептала ведьма. Ей было достаточно окинуть зал, что был теперь укрыт покрывалом тьмы, как погребальным саваном, чтобы с уверенностью сказать, - Но в зале падшей женщины нет, Фани, - ехидно ухмыльнулась Геката, - Быть может это твой собственный запах затмевает то, чем смердят собравшиеся здесь толстосумы?..
На сцене, между тем, повисла напряженная пауза – кого-то из актеров явно не хватало, кого-то, кто совершенно точно был закулисами до начала. Недоумение на лицах нарисовалось так четко, что Геката, подавшись вперед, быстро пересчитала всех присутствующих, пытаясь разгадать тайну начинающийся неразберихи:
- Лир, Гонерилья, Реган, граф Кент... - перечисляла Геката и загибала пальцы на руке, ноющие от тяжелых колец с крупными камнями, - А где же...
- Корделия! - раздался возглас со сцены, - Нет, Корделия!
Геката встрепенулась и, переглянувшись с Эмпусой, поддалась вперед еще больше, буквально перегибаясь за парапет ложи: им обоим в нос ударил запах свежей крови, пролившейся там, где ее не должно было быть.
[NIC]Hecate[/NIC]
[AVA]https://41.media.tumblr.com/b3f5450af7944162fcf11b71c335bf80/tumblr_o5dncntRmS1us77qko1_250.png[/AVA]
[STA]Sed non satiata[/STA]
[SGN]https://49.media.tumblr.com/3ccafabb49af9cadbffe1b3bdcf37994/tumblr_o5dncntRmS1us77qko2_400.gif
She is everything you fear and more.
[/SGN]

+2

5

Не было на свете факта очевиднее, чем тот, что гласил со всей однозначностью и уверенностью: страны не-эллинистического мира, к которым, само собой, относилась и злополучная Англия со всеми ее ближайшими соседями, Эмпуса не любила всей своей темной душонкой. Противна ей была не столько сама Англия, которая могла бы стать неплохой страной, управляй ею столь же неплохой человек, а не бесконечная вереница чопорных правителей, не отличавшихся, на вкус Эмпусы, особыми достоинствами или великими достижениями - сколько населявшие ее люди вместе с их тупоумной тягой к суевериям и раболепной страстью ко всему, что они когда-либо порождали. Вряд ли хоть кто-то из них отдавал себе отчет в том, как глубоко семена слепого поклонения этим вечным суевериям вгрызлись в неплодородную почву их коротких, бессмысленных жизней. Вряд ли хоть кто-то из них причислял ее саму - Эмпусу то бишь - не ко всемирной проказе, обезличенной и возвышенной до сути некой хаотической, но крайне привлекательной миссии, а к чему-то хоть немного большему. Вера тех времен в то, что при всякой удобной возможности женщина готова разжечь под засаленным котелком зеленое пламя и возлечь на ложе дьяволово, одновременно и нравилась ей, и отвращала ее; и давала ей пищу для проказ, и вызывала чувство вроде изжоги, какое бывает иногда в животе после того, как туда по случайности или сильному голоду попадает жесткое мясо какого-нибудь брюзгливого старика. Словом, что тут и говорить - Англию (и не один лишь вонючий Лондон с его захламленной Темзой и мерзкими улочками) Эмпуса, все еще краем одного глаза косящая в далекое прошлое, объятое зычными криками вакханок и чадом благовоний, терпеть не могла. Инквизиция и зрелище расцветшей кровавым цветом страны было по-своему забавным - но лишь до той поры, пока ей не наскучило развлекаться, заставляя Папу выписывать буллу за буллой и восходя на костры с выражением подогретой страхом невинности на прелестном, полном нежнейшего распутства лице. Но, поскольку скучала Эмпуса часто, а развлечения частенько оканчивались, едва успев начаться, ее восторг от завораживающего зрелища костров иссяк столь же быстро, сколь и любое желание принимать участие в жизни мертворожденного детища этих глубоко противных ей самой своей сутью краев. Лондон так и не стал ей родным, несмотря на то, чем она удружила ему и его жителям за те частицы столетий, что приносили ее сюда, словно предвестницу страшных болезней или войн, много раз до теперешнего времени - и много раз после описываемых здесь событий.
Взять вот хоть Ковент-Гарден. Знавала Эмпуса когда-то не так давно - во всяком случае, для существа вроде нее - одну старуху, основным смыслом существования которой на рубеже перед самой смертью случились бесконечные рассказы о пожаре 1808 года, превратившем на время великолепную, помпезную твердыню этого театришки в обгорелый до самого основания остов, скалившийся угольными обломками стен и грозными провалами окон до тех пор, пока его (пожалуй, чересчур быстро) не восстановили. Много лет прошло с тех пор, как эта старуха еще хоть что-то говорила, и много же минуло с тех пор, как она испустила свой последний вздох и распрощалась с теми земными радостями, которые составляло ей бесконечное брюзжание об обезображенном театре, но в памяти Эмпусы все еще живы ее слова и страх, сделавшийся основой самой ее жизни вместе со страстным желанием поделиться им, передать этот страх другим - донести до других мучившее ее так долго знание. Сейчас уже и не вспомнить, о чем именно велись ее рассказы, и была ли в них медноволосая женщина с улыбкой городской сумасшедшей и громким, грудным голосом дешевой портовой шлюхи - но Эмпуса знает, как и всегда знала, что все ее россказни и весь ее ужас перед пламенным заревом, раскрывшим крылья над Ковент-Гарденом в том не слишком отдаленном от нынешних времен 1808 году, связаны с одним единственным образом.
Он и у нее самой, виновницы тех событий, стоит перед глазами так ярко, словно она и перед смертью этой несчастной старухи была с нею и впитала собой ее последнее дыхание вместе с богатейшими воспоминаниями, наполняющими смертную душу постольку, поскольку только воспоминания и остаются этой душе перед тем, как она отлетает прочь. Эта вот женщина - медяной звон волос, забранных над алебастровой кожей хрупких плечиков, и по-детски капризный излом рта, превративший чем-то недовольное лицо в подобие искусно вырезанной, но бесчувственной деревянной куколки, - сидела здесь и до, и после того, как Ковент-Гарден со всем его великолепием впервые обратился в пылающий факел, и она же - кто знает? - будет сидеть здесь когда-нибудь еще. А может - чем черт не шутит? - события того года, когда Эмпуса не впервые окунулась в жизнь талантливой актрисы, повторятся когда-то вновь, и вновь театр и все его своды запылают, оглушая бархатную ведовскую ночь треском рушащихся балок и криками людей. Нет зрелища прекраснее огня - даже здесь, в промозглой Англии с ее вечной моросью и вечно замерзшими, вечно мрачными, вечно уродливыми жителями, Эмпуса не смогла бы найти своему глазу картины прекраснее. И даже сейчас, сидя рядом со своей матерью и ловя всем телом потоки тепла и запахов, накатывающих со всех сторон подобно загрязненному водному потоку, она могла бы задрать голову и, не заботясь о том, что в полумраке соизволят разглядеть ее соседи, с улыбкой рассматривать уходящие далеко наверх узорчатые потолочные своды, под которыми она некогда раскачивалась, вся объятая пламенем, словно редчайшим персидским шелком. Треск обваливающихся балок где-то глубоко в недрах скрытого сизым дымом закулисья; надсадный скрип массивной хрустальной люстры, оседланной кем-то, кого ограниченный человеческий глаз не может разглядеть; громкий, заглушающий гневный рев огня смех, подобно весенним водам наплывающий сразу со всех сторон и разбивающийся о медленно чернеющие стены - все это она повторила бы не раз.
На мгновение, как будто вспомнив ощущение горячего пламени на обнаженной кожи - нежнее, чем поцелуй всякого из любовников и любовниц, бывших у нее за долгие столетия - Эмпуса повела плечами, бросив ничего не значащий озорной взгляд куда-то наверх, к рассеянному блеску людских масс, пахнущих возбуждением, немытыми телами, надушенной дряблой кожей и - иногда - сочной, вызывающей приятное томление в глубине груди молодостью. Бросила - и тут же отвела, прильнув всем телом к соседнему сиденью и недобро поблескивая колкими кошачьими глазами куда-то в бархатистый полумрак рядом с собой, туда, где расслабленно, в ожидании приятного зрелища и, быть может, не менее приятного продолжения, сидела Геката. В таланте ее матери доставить им обеим немалое удовольствие невинными развлечениями со смертным миром и его бессменными обитателями было так же много божественного, как и в самой ее крови; временами, когда судьба сводила их вместе и подкрепляла родственные узы не слишком трогательной приязнью, Эмпуса полагала, что в этом ее таланте - пусть не будет это кощунством даже по отношению к богине - есть немалая доля того, что ее дочь называла «влиянием смертного мира». Как ни прискорбно, факт есть факт - живя так долго, и притом в мире, лишенном веры в богов истинных, находящихся в подлунном мире рядом с людьми, в чудовищ, ими порожденных, поневоле начинаешь искать иных, кроме известных большинству надутых олимпийцев, развлечений. И потому удивительная способность Гекаты стирать земной порядок вещей и незаметно наводить свой собственный - буквально с корнем вырывая известные дотоле истины и насаждая свои с искусством опытного садовода - была Эмпусе приятнее любых иных интриг, которыми занимались известные ей бессмертные. Кровь сделала свое дело, и грани того же таланта, той же поганой склонности к жестоким, но изощренным игрищам были присущи самой Эмпусе, пусть и в другом, искаженном до неузнаваемости, куда более топорном, но по-своему великолепном виде. И если было в них обеих что-то общее, кроме этой способности учинять одним своим присутствием великие беды, то это, безусловно, была любовь к уродству во всех его проявлениях.
- Мой собственный запах я различаю достаточно хорошо, матушка, - протянула Эмпуса, глядя теперь уже не на Гекату и не в ее непроницаемо черные глаза, а куда-то на сцену, направив взгляд к сгущающимся краскам готовящегося представления. - Да и толстосумы пахнут иначе. Их деньги воняют помоями, и будь я проклята, если этот смрад забил мне нос и окончательно лишил ума. А, впрочем, чтоб им было пусть, и шлюхам с их толстосумами, и толстосумам с их шлюхами. Мерзкое сборище. Крысы. Крысы с деньгами. И крысы с оружием. Я ваш худший кошмар.
Ее звонкий грудной смех наполнил, всколыхнул полную интимных шепотков тишину на несколько сидений вокруг, вспорол ее, словно нож брюхо, и тут же утонул в недовольном шуршании одежды и полном осуждения эхе чужих голосов. Она всегда находила забавным то, как люди перестают чувствовать в своей толпе хищника, стоит ему принять благообразный вид - и даже смеют мнить хищниками самих себя и друг друга, это стадо тупорылых, грязных овец, сделанная на один и тот же манер примитивная костяная кукла, причудливо обтянутая горьким мясом и наделенная ничтожной мыслью. Они повозмущаются еще несколько минут (ее имя - земное имя - будет у них на языках до тех пор, пока в воздухе не запахнет кровью) и отойдут куда-то в себя, наделив ее образ в собственных головах властью появляться и исчезать вместе с первыми признаками их любопытства. Дрянное племя, что и говорить; не без своих прелестей - но все-таки дрянное.
И лишь когда раздраженные шепотки стихли, и по залу прокатился дружный вздох, Эмпуса почувствовала это - причину их томительного напряжения, чувства, балансирующего в опасной близости от ужаса. Ее лица коснулась волна горячего, словно дух, исходящий во все стороны от разогретого куска железа, воздуха - волна ветра с вересковых пустошей, волна - или скорее шлейф, окончание, последние ноты изысканных духов, чей тягучий, тяжелый, немного смрадный аромат родился по воле некоего безумного гения - лишь для того, чтобы нести смерть. Дрожа всем телом, Эмпуса закрыла глаза и, запрокинув обнаженную шею навстречу потоку кровяного запаха, всем телом подалась к сцене с глубоким, почти сладострастным вздохом; она почти чувствовала - осязала - шелковое прикосновение кровавого плата исходящего со сцены аромата к собственной коже и жаждала впитать его, как любовница жаждет прикосновения возлюбленного, и мать - прикосновения своего дитя. Словно вуаль Вероники, он лег на ее лицо, отразив и запечатлев миг узнавания и секундной влюбленности, такой мимолетной и яркой, какой она никогда не бывает в сознании человеческого существа; влюбленности, любви куда более глубокой, нежели простая жажда крови или голод. Причудливые тени, беснующиеся в зрительном зале, легли на ее лицо узорчатой маской, скрывая почти мученическое выражение вожделения и благоговения - и жестокого, опасного веселья. И тогда, волнительно вдыхая полной грудью, в граде криков «Корделия!» Эмпуса потянулась к сцене. Одна ее дрожащая рука накрыла руку Гекаты полным восторга жестом, а вторая широко указала на сцену, бурлящую безумным, фантасмагорическим хороводом переполненных ужасом актеров.
- Ты хотела увидеть Корделию, матушка! Вот она - до чего прекрасна! - полным отчаянной любви голосом пропела Эмпуса, перекрикивая гомон возбужденной толпы. Ее смех - ее скрежещущий, злобный, но радостный смех - потонул в море чужих голосов.
Немногие люди, вставшие со своих мест, протискивались между рядов в попытке заглянуть на сцену (насытиться кровавым зрелищем?), тогда как другие, оставаясь на своих местах, отчаянно силились заглянуть за спины и головы впередистоящих, и их вытянутые шеи напоминали длинные и мясистые стебли странных растений, колеблющихся на неощутимом ветру. Все они - и Эмпуса с Гекатой тоже - видели одну и ту же страшную картину, появившуюся считанные мгновения назад в медном облаке запаха свежей крови. Не чувствуя ее аромата, но будучи захвачены сильными волнами страха, источник которого - сама Корделия - всколыхнул спокойную торжественность сцены, они раз за разом спрашивали друг друга, произошло ли то, что они видели, на самом деле, или же все это являлось частью некой модной импровизации - шутки.
Однако в том, как Корделия явила себя изысканному свету лондонских улиц, не было ни доли шутки - и ничего, совсем ничего смешного. Путаясь в бархатных портьерах и отчаянно загребая воздух скрюченными в агонии пальцами, она возникла из-за кулис подобно страшному кровавому призраку - одно только сияющее мертвенно-бледное лицо и раскрытый в беззвучном оскале рот, очаровательно алеющий ярко-красным язычком, похожим на фантастическую багровую жемчужину, покоящуюся в окружении жемчужной раковины молодых зубов. Одна ее рука, протянутая не то к труппе, не то к замершим в ожидании зрителям, дрожала под собственным весом, тогда как другая была крепко прижата к животу; и все в ее скрюченной, согнутой какой-то страшной болью фигурке говорило о непоправимом ужасе - и о том, как мало мгновений отведено ее жизни для завершения этой безобразной повести. Беспорядочно передвигаясь вперед рваными зигзагами, спотыкаясь и разбрасывая во все стороны мельчайшие брызги крови, она подтащила последние обрывки своей земной жизни к краю сцены; ее измазанная кровью рука, простертая к зрительному залу, дрогнула в последний раз, прежде чем прижаться к уродливому багряному росчерку на шее - улыбке неизвестного доселе сверхъестественного существа, паразиту, въевшемуся глубоко в нежную белую плоть на молодом теле. Бледное нездоровой полотняной белизной лицо Корделии запрокинулось, заставив края этого ужасного кровавого оскала разойтись в последний раз, прежде чем представление, в котором он участвовал, наконец завершилось; она вздрогнула, сотряслась всем телом и, выгнувший дугой, рухнула в оркестровую яму, прямо на скрипки, на флейты, на засаленные ноты, на музыкантов и дирижера - будто притянутая мастером мелодия. Раздались - словно последние аккорды - вскрики ужаса, вырвавшиеся из-под сцены и вихрем пронесшиеся над головами безмолвствующих зрителей. И лишь затем все стихло и погрузилось в вязкую, неестественно гулкую тишину, не предвещающую ничего, кроме раскатов грома и треска разверзающейся земной тверди. Миновало несколько мгновений - вечность, наполненная шорохом невидимых песчинок - и зрительный зал потонул в хаосе…

[AVA]http://s011.radikal.ru/i315/1509/be/4c8af1a7b2dc.gif[/AVA]

[SGN]http://s6.uploads.ru/kepNY.gif[/SGN]
[NIC]Empusa[/NIC]

Отредактировано Madison Montgomery (30.09.2016 13:11:49)

+2


Вы здесь » Manhattan » Альтернативная реальность » Welcome to Grand Guignol ‡альт