http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » И набор "My little Pony" для младшего сотрудника ‡флеш


И набор "My little Pony" для младшего сотрудника ‡флеш

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://s3.uploads.ru/4CNv5.png

Время и дата: 17.11.2017
Декорации: гнездо Аддерли, пункт выдачи пополнения
Герои: чета Аддерли и приблуденок
Краткий сюжет: как всегда полная романтика, неадекватика и цирк в гнезде носатого семейства:
Х: - Придурок! Я рожаю!
Р: - Что делаешь?
Х: - Тушканчиков, блять, на свет произвожу! Что я ещё могу делать, дурак?!
Р: *хуяк в обморок*

+2

2

Широко распахнув глаза и с резвостью, которую мне только позволял проявить весьма округлившийся живот, вскинувшись на кровати, я всё ещё сонно и непонимающе смотрю в одну точку, пытаясь сфокусировать взгляд на очертаниях комода из светлого дерева, стоящего напротив кровати, и понять причину столь внезапного пробуждения. Тихо жужжащая секундная стрелка настенных часов, увенчивающих свободное пространство над зеркалом, медленно описывает окружность вокруг циферблата, вынуждая меня невольно обратить внимание на время. Начало четвёртого ночи — и моё недоумение лишь увеличивается в геометрической прогрессии. Кровать пустует, и, несмотря на то, что постельное бельё на её противоположной половине смято порывистыми изломами, я чувствую, как страх невольно зарождается в душе. Неужели он снова ушёл, бросив меня на произвол судьбы, словно слепого новорождённого щенка? Неужели я напрасно доверилась Ричарду и не сумела разглядеть в нём двуличного подлеца, что действует лишь исходя из собственных желаний и стремлений? Не желая верить образам, порождённым моим чрезмерно разыгравшимся воображением, спускаю ноги с кровати и сдавленно ойкаю: причина моего пробуждения разъясняется с такой легкостью, что я издаю невольный смешок, искренне недоумевая по поводу того, как ещё минутами ранее не смогла её разоблачить.

— Что же ты будишь маму, малышка? — ласковым шёпотом произношу я, с нежностью поглаживая живот, в котором явственно ощущаются плавные толчки моего ребёнка. — Ты такая же нетерпеливая, как и твой отец, который, видимо, заблудился в трёх соснах и не может найти дорогу обратно. Нужно его отыскать: вдруг он обнаружил в своей шевелюре очередной седой волос и с паническим выражением лица пытается его ликвидировать моим пинцетом для бровей, — осторожно привстав с кровати и медленно разогнув спину, которая порой давала о себе знать тянущей болью в пояснице, выхожу из комнаты; слабо брезжащий свет из прихожей вызывает в моей груди облегчённый вздох. Ричард не ушёл. Он всё ещё рядом. Чувствую невольный стыд за то, что позволила себе на мгновение усомниться в мужчине. В моей крови бушует гремучая смесь гормонов, что порой побуждает меня совершать абсолютно сумбурные и нелепые поступки. Неделей ранее, к примеру, я с сосредоточенным видом, достойным профессора университета Манхэттен Пейс, смешивала яблочное пюре с тремя щепотками соли и кусочками клубники, чем вызывала неимоверный ужас на лице Аддерли–старшего и его желание немедленно вызвать экзорциста, дабы изгнать из меня демона, что лишь портит съестные запасы (как будто раньше я не делала этого). Но мой дражайший супруг с удивительным терпением принимал мои выходки как должное, ни разу не повышал на меня голос и, изнывая от нарастающего вожделения, мужественно ждал того момента, когда, наконец, сможет овладевать мной в излюбленной нами манере. Рик не плакался ни по единому поводу в мою увеличившуюся грудь и, казалось, искренне радовался предстоящему появлению второго ребёнка. Он наивно полагал, что я жду мальчика, и ни на секунду не задумывался о том, что на протяжении долгих девяти месяцев я носила под сердцем девочку и лукавила лишь для того, чтобы сделать рождение нашего ребёнка более запоминающимся и радостным. Аддерли мечтал о дочери, но я бережно хранила свой маленький секрет втайне от всех, изредка пряча хитрую улыбку и хихикая в самый неподходящий момент. Ричард привык к этому: в конце концов, беспричинный смех казался абсолютно нормальным явлением на фоне того, что я по своему обыкновению любила делать. Тенью проскользнув в приоткрытую дверь детской, я медленно подхожу к кроватке с балдахином, в которой, обхватив ручонкой плюшевого медведя, сопит Эдриан. Пятнистое одеяльце сползло на правую сторону, и мне приходится осторожно поправить его, дабы не разбудить сынишку своим случайным прикосновением. Казалось, я была готова любоваться спящим мальчуганом всю ночь, но желание отыскать в квартире непутёвого мужа лишь возрастало с каждой секундой. Последний пункт моего непредвиденного путешествия по тёмным комнатам — кухня, священная обитель носатого бога кулинарии, терпения и стальных яиц. На балконе вырисовывается тёмный силуэт мужчины, окутанный серебристыми клубами дыма. Подкрадываюсь к стеклянной двери и, скептически осмотрев внешний вид главы семейства, недовольно барабаню костяшками пальцев, желая привлечь его внимание. То, как Аддерли в испуге подпрыгивает и едва не выпускает сигарету из рук, стоило бы запечатлеть, но мне не хочется идти за камерой. Тёмно-синий клетчатый халат, накинутый на обнажённое тело в одних плавках, и тонкие разномастные носки — вот и весь парадный костюм. И это при температуре +3 градуса по Цельсию! Убью засранца!

— Если ты не оденешься теплее, я собственноручно укутаю тебя в одеяло и перевяжу лентой! Розовой! — что было мочи кричу я, чтобы Рик расслышал каждое слово. — Заходи в дом немедленно, а не то отморозишь себе наше семейное достояние! А не зайдёшь — я сама оторву его тебе!

Брюнет, покатываясь со смеху, тушит сигарету в стоящей на наружном подоконнике пепельнице и поспешно забегает в помещение, с громким стуком захлопывая за собой дверь, дабы не впустить в кухню терпкий запах сигаретного дыма и холод. Мои босые ноги, стоящие на холодном полу, абсолютно не радуют Ричарда, и оттого он жертвует мне свои носки, тихо бурча под нос рекомендации и возмущения по поводу моей несобранности и недальновидности. Как будто я могу простудиться за пару минут, ей-богу! То есть то, что он сверкал своим почти обнажённым достоинством по такому холоду, у нас теперь в порядке вещей, а мне нельзя и ноги оголить? Ханжа! Зануда! За кого только я вышла замуж?

— Аддерли, не будь таким, умоляю, — широко зевнув, произношу я, наблюдая за тем, как археолог с остервенением запихивает апельсины в соковыжималку, как будто они, а не я, не желали внимать его советам. — Ты же знаешь, что я как никто другой забочусь о своём здоровье и самочувствии малыша. Вдруг у тебя прихватит сердце, а я останусь вдовой? Что же мне останется в память о тебе? Только дети… Ну и весьма хорошее наследство, — выдержав непродолжительную паузу, продолжаю говорить я с лукавой улыбкой. — Может, мне всё–таки стоило отравить тебя? Сейчас я была бы богатой молодой вдовой. А уж сколько поклонников бы у меня было… Молодых поклонников, — намеренно подчеркнув интонацией нужное слово, тихо смеюсь, испытывая безграничное счастье от того, что могу вот так просто, восседая на высоком табурете, подначивать безмерно любимого мужчину и, слушая его ироничные комментарии в ответ, с нетерпением увлекать его в объятия, которые, к сожалению, сейчас не могут быть столь крепкими ввиду препятствующей нам Реджины — нашей дочери, что вот–вот должна была явиться на свет.

— Ума не приложу, как ты всё ещё не сбежал? — как и прежде, прижимаю к себе грозного супруга и ласково прикасаюсь губами к его обнажённому торсу: до легендарного шнобеля, увы, я не дотягиваюсь, поскольку всё ещё продолжаю сидеть на импровизированном троне. — Признайся мне, ты употребляешь какие–то лекарства? Наркотики? Или на тебе так сказывается отсутствие секса? Не переживай, - с нежностью обвиваю руками поясницу Аддерли, игриво царапая ноготками широкую спину и с упоением наблюдая за тем, какой дикой страстью загораются пронзительные охристо–зеленоватые глаза Ричарда, — скоро я вновь буду твоей. Думаешь, мне сейчас легко? Красавица скучает по своему Султану, между прочим! — очаровательно надув губы, произношу я под аккомпанемент громкого смеха брюнета. — Но мы должны потерпеть немного. Ради нашего ребёнка. А потом, будь уверен, я привяжу тебя к спинке кровати и не выпущу из спальни до тех пор, пока ты не… Вообще не выпущу, вот!

Ночь — не самое лучшее время для веселья, но счастливые, как известно, часов не наблюдают. И сейчас, то и дело потягивая из стакана свежевыжатый апельсиновый сок, я подшучивала над мужем, с радостью принимая его остроумные ответы и изобретая всё более изощрённые подколы, на которые Рик никогда не обижался. В очередной раз залившись звонким смехом, я неожиданно вскрикнула и схватилась руками за живот, с ужасом и паникой наблюдая, как на пижамных штанах расползается тёмное влажное пятно…

— Ричард… — сдавленно выдыхаю я побелевшему от страха мужчине. — Кажется, у меня отошли воды… Ричард, я рожаю, придурок ты эдакий!

— Ч…что делаешь?

— Тушканчиков на свет произвожу, мать твою! — выкрикиваю я, сгибаясь в три погибели от резких болей и едва сдерживаясь от того, чтобы не заорать благим матом на испуганного и растерянного супруга. — Неужели по мне не видно, что я самая настоящая ферма, на которой плодят этих хвостатых! Звони в «скорую» или вези меня в родильное отделение сам! Ричард, прошу, делай хоть что–нибудь! Не стой столбом, а не то тебе придётся самому принимать у меня роды!

+3

3

Ночь - одно из самых прекрасных явлений, что существуют в нашем мире. Жизнь вообще занимательная штука, таящая, если хорошо приглядеться, так много чудес, что и не сосчитаешь. Но мало что может сравниться с ночью. Она по истине волшебна. Не подтверждение ли тому, что даже я в эту пору становлюсь романтиком и, мечтательным взором оглядывая простирающиеся передо мной высотные здания, сочиняю в голове глупые стихи, лишенные всякой рифмы и логики? Простые поэтичные строчки, описывающие мои чувства и образы, поднимающиеся с глубин памяти, так и лезут в голову против всякой воли. А я, вдыхая крепкий сигаретный дым, то пытаюсь запомнить их, то просто не обращаю никакого внимания на певучий внутренний голос, продолжая изучать взглядом сияющие окна в домах напротив или неповторимые обличья неба, которые никогда не повторяются. Этой тихой и спокойной ночью было все почти также, как и всегда. Улучив свободную минуту, я выбрался второпях на балкон, где с радостью закурил сигарету, за которую ныне меня не ждал нагоняй от чрезмерно заботливой женушки. Парящие сине-серые клубы дыма вокруг меня в такие минуты обладали какой-то особенной прелестью, и я любовался ими, внимательно смотря, как медленно они уносятся от меня в сторону и растворяются в воздухе. Казалось бы такая простая и обыденная житейская мелочь не должна привлекать к себе внимание, но ныне я предался легкой меланхолии, которая влечет за собой такие неожиданные увлечения. Подпирая перила балкона и примерзая носками к полу, я воспевал мысленно очередную оду зеркальным лужам, спящим шестнадцатью этажами ниже, смысл которой также был и в том, что для счастья человеку нужно на деле совсем немного. Но мог ли я назвать себя счастливым человеком?

Мы лежали в жаркой постели, уже немного отошли от очередного головокружительного секса и дышали не так сбивчиво, но все еще оба глупо улыбались и изо всех сил боролись со страшной усталостью, чуть ли не за шиворот тащащей нас в мир сновидений, куда спешить ни мне, ни Хайди вовсе не хотелось. Она свернулась около меня клубочком, положив голову мне на плечо и что-то тихо мурлыкая, как самая настоящая кошка. Мне нравилось видеть свою жену такой нежной и милой, даже немного беззащитной в своей ласковости и простоте, с какой она льнула ко мне, пытаясь дотянуться своим крохотным (на моем-то фоне) носом к моей шее, при этом не меняя положения тела. Я обнимал ее одной рукой, перебирая пальцами шелковистые спутанные волосы, и слушал ее щебетания, так схожие с ее неразборчивыми бормотаниями во сне, умиляющими меня даже тогда, когда мне после очередной бестолковой ссоры хотелось ее придушить подобно вспыльчивому Отелло. Когда Ди засыпала, она всегда была похожа на маленького ангелочка, окруженного облаками из подушек и стеганого одеяла. Или котенка, которого сто раз пытались отучить спать на хозяйской подушке, но все безрезультатно. Смотря на нее такую, я готов был простить ей что угодно. Даже громогласное "Носатик" или "Цветочек", с которым она входила в кухню моего ресторана, заставляя давиться коллег от смеха, а меня пыхтеть, как паровоз, от злости. Она была совершенно невыносима днем и бескрайне очаровательна ночью, что я подметил еще в пору нашей с ней дружбы. И меня всегда поражала эта ее привычка быть маленьким чудом в полумраке ночи и превращаться в исчадие ада с первыми лучами солнца. В детстве, должно быть, в обоих обличьях она была невероятно потешной, чем, увы, полюбоваться мне было не суждено. Но все же я пытался себе представить, как она дулась и воинственно размахивала кулачками, не желая просыпаться, когда ее будили, или как она сворачивалась клубком, засыпая непосредственно на самой подушке почти всем телом. Как своими умопомрачительными огромными карими глазами она жалобно смотрела на родителей, стоило только им на нее прикрикнуть за непослушание и тут же постыдиться самих себя, и как блестели они от счастья, когда она получала долгожданный подарок. Ныне ее глаза были прикрыты, не смотря на то, что Хайди добилась своей цели и дышала мне в шею, заменив подушку мной и придавив меня несчастного к кровати своим телом, попутно объясняя, что спать на мне гораздо удобнее, поэтому противиться я не имею права, раз я таким удобным уродился. Не знаю - правда это или нет - не пробовал спать на себе, но молча соглашался, крепко обнимая ее, чтобы она поскорее уснула, и я мог с чистой совестью выползти на волю, сдвинув любимую на ее половину кровати. На сей раз, правда, жена, не смотря на усталость, была крайне говорливой и все никак не унималась, без конца рассказывая мне про какие-то краски, которые ей очень нужны и о которых она мечтает чуть ли не с детства. Из всего перечисления их достоинств и неповторимости я услышал только то, что они жизненно необходимы годовалому Эдриану, потому как в нем явно проснулся юный художник, постоянно умудряющийся разукрасить себя оставленными без присмотра красками Ди, а таланты надо всенепременно развивать.
- Вот если бы у меня в детстве были такие краски, Рик, я бы уже давно рисовала, как Пикассо, и ты бы не позорился так долго, развешивая, как ты говоришь, мои "талантливые уродства" на стенах в нашем доме, - широко зевая мне в ухо, сообщила жена, заставив меня усмехнуться. - Из Ри выйдет отличный художник, даже не сомневайся, я тебе как знаток дела говорю!
- Знаток, рисующий "талантливые уродства".
- Именно так! - фыркнув, ответила она, решив добавить что-то еще, но я вовремя перебил великое дарование.
- А из Реджи художница получится, а, знаток?
- Кто еще такая Реджи? Только не говори, что твоя очередная бывшая, а то из нее получится разукрашенная Барби. Я ее лично разукрашу. Ногтями. И патлы повыдергиваю, чтобы держалась от тебя подальше!
Я негромко рассмеялся, но стоило взглянуть на сонную и злобную моську жены, едва оторвавшуюся от моего плеча, как меня пробило на откровенный ржач:
- Как не стыдно тебе говорить так о нашей дочке, драгоценная! Это же твоя плоть и кровь!
Хайди посмотрела на меня, как на чокнутого, высоко поднимая бровь и подтверждая выражение своего лица словами. Затем пошло напоминание о том, что у нас вообще-то сын, а если я забыл, то могу сходить и удостовериться, сменив ему подгузник.
- Любимая, я помню, что у нас сын. Я, конечно, старикашка, но не настолько. Да и вообще дедок способный. Может быть, могу еще и на дочку настараться. Как считаешь? У меня есть шанс узреть твою маленькую копию в недалеком будущем?
Вторая бровь Хайди догнала первую, что заставило меня улыбнуться, а жену недоверчиво поинтересоваться:
- Ты сейчас это серьезно? Ты хочешь второго ребенка?
- Хочу. И именно дочку. Чтобы у нее были твои красивые глаза, твоя улыбка и, - замолчав, я провел большим пальцем по ее поджатым и еще алеющим от поцелуев губам и следом щелкнул по кончику носа, - если ты очень постараешься, твой чудный носик, а то девочке мой шнобель испортит весь профиль. Представляешь? Такое же наглое Высочество, как ты, только маленькое, будет бегать по дому, тебя не слушаться, а мне говорить "папочка". По-моему, это здорово! Я научу Реджину не ломать тостеры и... - мечтательно закатив глаза, я хотел продолжить рисовать образ будущего ребенка, но меня вовремя заткнули поцелуем, пока я совсем не расклеился от ванильных грез, явно намекая, что приступать к воплощению мечты можно прямо сейчас.


Я до сих пор помню счастливые глаза Ди в тот момент, и по сей день они вызывают у меня душевный трепет. Нынешнее настоящее тогда мне казалось таким далеким, что я был свято уверен, что не доживу до этих дней от нетерпения. Но вот уже совсем скоро я вновь стану отцом, пускай и не дочки, а второго сына. Время так скоротечно! Должно быть, счастье у большинства людей тоже, но мне неизвестно за какие заслуги перед Вселенной круто подфартило, потому как мое счастье длится день изо дня вот уже много лет и становится только больше и больше, прямо как живот Хайди, из-за которого бедная она даже ходит еле-еле. Да, я безусловно счастливый человек, даже когда чувствую себя последней скотиной, вспоминая, что в прошлый раз она мучилась точно также, даже сильнее, а я был у черта на рогах вместо того, чтобы быть рядом с ней. Так и хочется врезать самому себе по роже за непревзойденную тупость, но вместо этого я чуть не выжигаю себе глаз сигаретой. И совсем не потому, увы, что решил наказать себя пожестче, а потому что до ужаса перепугался, услышав сквозь пелену воспоминаний неожиданный стук в дверь. Видимо, судьба моя такова, что Ди угробит меня раньше, чем я сам себя. Что ж, у нее на то есть все права.
- Заходи в дом немедленно, а не то отморозишь себе наше семейное достояние! А не зайдёшь — я сама оторву его тебе!
Представив, как Хайди в своем положении будет отрывать мне самое дорогое, я тушу сигарету и ржу во весь голос, что даже где-то внизу среагировала сигнализация чьего-то автомобиля. Льщу себе, конечно, не от моих стараний раздалось визжание, но вписалось в эту жизненную картину весьма эффектно. Почти как я чуть не вписался благородным носом в дверь, забыв от очаровательных реплик жены, что она закрыта.
- Это я тебе сейчас что-нибудь оторву за то, что босиком ходишь. Врач же строго сказала, что ты должна следить за собой! Один чих - и она сама меня кастрирует, лишив тебя такого удовольствия. Живо давай сюда ноги! - возмутившись с очень важным видом, я стягиваю с себя носки и, сев на корточки, пытаюсь нацепить их на ледяные ступни Ди, которые предварительно все облапал, пытаясь хоть чуть-чуть согреть. Не тем способом, каким хотелось бы, конечно, но мою "нетрадиционную" медицину пришлось на время отложить, чему совсем я был не рад. Черт подери, дети действительно слишком дорогое удовольствие! И долгое ко всему еще.
- Вот оставит нас врач без семейного достояния - будешь плакать. Пошли на кухню, - ведя за руку свою живую "плюшевую мишку" на кухню, я продолжаю ворчать, за что в ответ получаю едкие реплики любимой, уже распланировавшей мою смерть во всех красках. Прям даже не знаю, радоваться ли мне ее заботе или лучше выдать ей за это?
- Молодые поклонники найдут себе молодых стройных поклонниц, а не арбуз с маленьким арбузенком на руках и вторым в скором будущем. Радоваться такому счастью, знаешь ли, только родной муж может, а не... молодые поклонники. Я сам таким был - я знаю о чем говорю! - с лицом маньяка засовывая апельсины в соковыжималку, я улыбнулся очень широко жене и закивал. - Да-да, дорогая. А если вспомнить какой у тебя вредный характер, то могу заверить, что шансов у тебя нет даже с наследством. Как я, красавица, тебя больше никто так любить не будет - учти это, прежде, чем будешь меня травить.
Миссис Аддерли смеется в ответ и тянет меня обниматься, в то время как я продолжаю наигранно дуться на нее:
- Чего сразу обнимаешь? Смекнула, да, что я прав? Да какие наркотики - от них ноль толку. Пришлось сходить к ведьме, чтобы оберег наколдовала. Вот, смотри, - я показал пальцем на тату на руке, появившуюся за день до свадьбы. - Не говори о сексе, женщина, мне сразу становится грустно. Я уже забыл, как он выглядит! Видишь, малыш, КАК СИЛЬНО ПАПА ТЕБЯ УЖЕ ЛЮБИТ! НА КАКИЕ ЖЕРТВЫ ПОШЕЛ! Ох, вырастишь - сразу поймешь.
Вздохнув, заканчиваю готовить апельсиновый сок, наливая его в стакан и протягивая его наказанию всей моей жизни, которое обещает мне очень много секса в недалеком будущем. Хорошо бы, конечно, а то я уже на стенку лезть готов, чем Хайди усердно пользуется, постоянно ластясь ко мне и суля "пряники". Они мне уже снятся! Но ждать их придется еще долго, долго-долго, очень долго, очень-очень долго-долго...
- Ричард…
- Ммм? - едва выплыв из трагичных мыслей, я повернулся к жене с видом печального тюленя, но тот час замер и пришел в себя, увидев ее перепуганное лицо. А затем побелел и похолодел. Как новоявленный трупчик.
- Кажется, у меня отошли воды… Ричард, я рожаю, придурок ты эдакий!
Я оглядываю Хайди с ног до головы, но мой мозг отказывается соображать, переваривая информацию со скоростью "Internet Explorer".
- Ч…что делаешь?
- Тушканчиков на свет произвожу, мать твою!
- Тушканчиков? Каких тушканчиков? - очень явно и определенно тупя, интересуюсь я, понимая где-то задней мыслью, что несу какую-то херню, но лицо жены и ее слова настолько устрашающие, что у меня просто отказало все, что только могло.
- Что? Роды? Я?! - мне, честное слово, стало настолько плохо и страшно, что я чуть не умер. Поэтому пришел в себя. Поэтому, сбив стакан с соком, понесся в спальню, вспоминая все, что проходил на курсах молодого бойца, в смысле, новоиспеченного отца, и ища чертову сумку со всем необходимым, которую приготовил еще недели две назад.
- Хайди, милая, любимая, дорогая, умоляю, потерпи! Не рожай тут! Ди, пожалуйста! - крича из спальни, я впопыхах собирал ее одежду, свою одежду, сумку с вещами для стационара и чуть ли не плакал, когда говорил по телефону с врачом, предупреждая о нашем скором визите вежливости.
- Ди, ты же еще не рожаешь?!!
Наверное, я не меньше ста раз задал этот вопрос по пути в госпиталь, разрываясь между тем, чтобы смотреть на дорогу и на жену. Ее учащающиеся стоны, больше похожие на крики, вгоняли меня в дрожь, заставляя молиться сразу всем богам, чтобы она дотерпела до больницы. К моменту, как мы приедем, я был уверен, что буду седым и с инфарктом. И, возможно, уже даже с ребенком.
- Ди, ты же еще не рожаешь?!! - повторив вновь вопрос, за который я огреб от матери детей моих подзатыльник, я подъехал к входу в госпиталь, где нас уже ждала с распростертыми объятьями целая коллегия врачей.

+3

4

— Ди, может, ты перестанешь это делать?.. Давно не огребала по заднице? — усталость в голосе Ричарда вызвана не столько напряжённым рабочим днём, что уже подходит к концу, сколько моим несносным поведением, которое с каждым днём приобретало всё более абсурдные краски и причудливые формы. Определённо: жизнь в браке идёт кому-то на пользу, а для кого-то становится тяжким и, что самое печальное, добровольным бременем. Не обращая внимания на раздражённого моими выходками супруга, я любовно водружаю перед ним аппетитный кусок яблочного пирога и, плавно скользнув махровыми носками по паркету, подхожу к подоконнику, где гордо возвышается окружённая сочными листьями цветная капуста – наш новый член семьи, который я то и дело украшаю приобретёнными в магазине на углу декоративными бутонами цветов и лентами уже на протяжении недели. Наблюдая за моими поклонениями у овощного алтаря, археолог с тихим вздохом крутит пальцем у виска, не подозревая о том, что я прекрасно вижу его отражение в оконном стекле, и принимается за поедание пирога, который не только не подгорел, но ещё и получился весьма вкусным. Впрочем, несмотря на мой значительный прогресс в кулинарии, Аддерли до сих пор пристально оглядывает каждую приготовленную мной стряпню прежде, чем осмеливается её попробовать и затем, облегчённо выдохнув, приступить к её уничтожению. Оставляю брюнета наедине с вожделенной выпечкой и, взъерошив напоследок его торчащие волосы, направляюсь в другую комнату, то и дело со смехом отталкивая следующего за мной и старающегося укусить за пятки щенка. Парой дней ранее я осуществила, на мой взгляд, весьма выгодную покупку в Интернет–магазине, и оттого нетерпение продемонстрировать её мужу хлещет через край, подталкивая меня резкими волнами обратно, в сторону приоткрытой двери просторной кухни.

— Посмотри, что у меня есть! Заказала на ebay несколько дней назад — а как быстро дошёл заказ, скажи? — гордо водружаю перед Риком объект своего восхищения, тем самым вовремя освободив руки: подняв взгляд от тарелки, мужчина тотчас заходится в кашле, вынуждая меня с силой похлопать его по спине.
— ЧУЧЕЛО АИСТА?! — едва прочистив горло, сиплым голосом выдавливает из себя глава семейства, переводя испуганный взгляд с птицы на меня и, видимо, мысленно прокручивая в голове адрес ближайшей психиатрической больницы, куда стоило бы меня отвезти.
— Да, чучело аиста, — с некой материнской любовью провожу пальцами по ярко-алому клюву, покрытому бесцветным лаком. — Я поставлю его на прикроватную тумбочку в нашей спальне. Думаю, свадебная фотография может временно перекочевать на комод и освободить место для Билли… Так зовут аиста, — отвечаю я на немой вопрос, читающийся в глазах Аддерли. — Или ты считаешь, что ему больше подойдёт другое имя? У тебя есть какие–то предложения? Говори же!.. Куда ты ведёшь меня, Рик? — возмущённо восклицаю я, когда мужчина, резко встав из-за кухонного стола, берёт меня за руку и настойчиво уводит из кухни, не обращая внимания на мои отчаянные препирания. — Куда ты меня ведёшь? Мы забыли Билли!

Гостиная встречает нас мягким светом, источаемым массивной серебристой люстрой, что невольно навевает на ассоциации со временем расцвета барокко как ведущего стиля в интерьере, пышных церемоний и придворного люда, то и дело склоняющегося в почтительных реверансах и книксенах. Археолог настороженно усаживает меня на тёмно-серый диван и, заняв место рядом, ласково сжимает в своих руках мою полураскрытую ладонь.

— Хайди, дорогая, — тихим голосом, каким по обыкновению разговаривают лишь с душевнобольными, произносит Ричард, — может быть, ты устала? Я всё прекрасно понимаю: галерея, домашние заботы, я, наш малыш, а теперь — ещё и щенок… Я уверен, что справляться со всем этим — очень сложно. Красавица, может, нам стоит отдохнуть? Возьмём отпуск, махнём куда-нибудь на недельку–полторы! А твоя мать временно возьмёт к себе Ри, должна же быть от неё хоть какая-то польза… — брюнет резко осекается, словно опасается очередной атаки упаковкой подгузников, но я лишь с тихим смешком заползаю к нему на руки, не удостаивая своим вниманием его нелестный отзыв о тёще. Прижимаясь щекой к мерно вздымающейся груди Аддерли, я широко улыбаюсь и прикрываю глаза.
— За кого только я вышла замуж? Ты придурок, Чудовище! — с завидным спокойствием констатирую факт, чем вызываю возмущённое фырканье супруга. — Такими темпами мне придётся запасаться капустой и аистами в течение целых девяти месяцев. Ты представляешь, какие это расходы?! А потом ты говоришь, что только я в нашей семье бросаю деньги на ветер!
— Девяти месяцев?.. — на лице Аддерли отражается бурная мозговая деятельность; кажется, я могу слышать, как сотни догадок мечутся в его голове, словно потревоженный пчелиный рой. — Ты хочешь сказать…
— О пресвятые прянички! — воздеваю руки к небу (а, точнее, к белоснежному потолку). — Неужели мне больше не придётся стоять в очереди за цветной капустой? Какое счастье! Рик, ты действительно не мог догадаться всё это время? Капуста, аисты, поисковые запросы в браузере… Я понимаю, что мы совсем не скрываем друг от друга порно–сайты в закладках, и оттого ты совсем не проверяешь и не чистишь историю, но хоть раз ты мог бы это сделать?
— Ты… беременна?
— Какой у меня, однако, догадливый муж! — со смехом отвечаю я, осторожно соскальзывая с ног археолога и уютно пристраиваясь у него под боком. — Да… Четвёртая неделя уже, — добавляю я после непродолжительной паузы, с теплом наблюдая за тем, как удивление на лице Ричарда сменяется недоверием, а затем — невыразимым счастьем, отблески которого отражаются даже на глубине его золотисто-зеленоватых глаз.
— Так значит, я… ты… в смысле, мы оба… у нас скоро будет Реджина? — брюнет ласково кладёт руку на мой живот, нежно поглаживая его и жмурясь от удовольствия, словно насытившийся кот.
— Только при условии, если ты всё же сумел настараться на дочь. А то, возможно, у нас будет не Реджина, а Реджинальд, — лукаво произношу я прежде, чем Аддерли сгребает меня в охапку и прижимает к себе до треска в костях, не в силах совладать со своими эмоциями. Мне понятна его реакция, и оттого я издаю лишь сдавленный писк, чтобы супруг всё же не убил мать своих детей раньше, чем это необходимо. Губы мужчины рассеянно блуждают по моему лицу и рукам, едва касаясь кожи и покрывая каждый её миллиметр горячими поцелуями, в которых выражен гораздо больший спектр эмоций, нежели в словах. В первый раз моя беременность стала причиной расставания, вторая же, казалось, лишь сильнее скрепила узы нашего брака. Рик бережно берёт меня на руки и покачивает из стороны в сторону, словно маленького ребёнка, всё ещё глупо улыбаясь.
— Уже тренируешься? Уверяю тебя, новорождённый гораздо легче меня, — в крепких руках мужчины чувствую себя невесомой пушинкой и лишь сильнее прижимаюсь к нему, слушая учащённый стук его сердца. С каждым днём мы становимся всё счастливее рядом друг с другом, и мне остаётся лишь искренне надеяться на то, что эта божественная эйфория никогда не придёт к своему логическому завершению…


Острая боль вновь сковывает меня, вынуждая выгнуться на заднем сиденье автомобиля и пронзительно вскрикнуть, отчего Аддерли резко дёргает руль автомобиля, едва не вписавшись в канареечное такси. Бережно обхватывая руками живот, я закусываю губу до крови, едва сдерживаясь от того, чтобы не закричать во всё горло. Я представляю, как это напугает и без того бледного, словно привидение, супруга, который разрывается между тем, чтобы смотреть на дорогу и на меня. Я вижу, как побелели костяшки его пальцев, с остервенением вцепившихся в автомобильный руль, словно ища в нём спасение и поддержку. Я чувствую приближение истерики ввиду собственного бессилия и яростной боли, оттого и отвешиваю Рику подзатыльник, стоит ему в очередной раз задаться вопросом, рожаю ли я уже или нет.

— Смотри на дорогу, чёрт бы тебя побрал! — взревев, словно подстреленная браконьером пума, я сворачиваюсь калачиком, с облегчением увидев сквозь запотевшее стекло приближающийся пункт нашего назначения — стены огромного госпиталя. Врачи поспешно подбегают к автомобилю и, осторожно уложив меня на койку, увозят меня прочь от мечущегося из стороны в стороны и едва не плачущего Аддерли. Вид у него — как у выброшенного за обочину щенка, только более жалостный и растерянный. Мне хочется крикнуть ему, что всё будет хорошо, но в последний момент я решаю поберечь свои силы для малышки, которая уже отчаянно просится на свет, желая, наконец, увидеть мир своими широко распахнутыми от любопытства глазёнками. Мелькающие пятна светодиодных ламп, халаты акушеров мятного цвета, мерное попискивание приборов — и острая, ни с чем несравнимая боль. Боль, которая яростно вгрызается в мою плоть. Боль, которая сводит меня с ума, вынуждая издавать нечеловеческие крики. Боль, которую мне ещё предстоит вытерпеть. Ради Ричарда, ради Эдриана, ради нашей малышки, которую мне так не терпится увидеть. Медленно тянущееся время представляется мне промозглой вечностью; кажется, проходит уже не одно столетие, прежде чем на мою резко вздрагивающую грудь кладут плачущего младенца, мою девочку. Нашу Реджину Оливию Аддерли. Дрожащими руками прижимаю к себе новорождённую, не замечая того, как по моим щекам градом катятся горячие слёзы. Я справилась с этим. Справилась во второй раз, хотя после первого мысленно дала себе зарок, что больше не хочу идти на подобного рода шаг. Но сейчас, с трепетом прижимая к себе ребёнка, я осознаю, сколь глупым было это обещание. Белые стены родильного отделения меркнут, словно задутое пламя свечи; в настоящее мгновение весь мир сосредоточен лишь в хрупком тельце моей новорождённой дочери — на этот раз отчаянно желанной не только мной, но и моим незадачливым супругом, который сейчас, наверное, выкурил не одну сигарету, нервно прохаживаясь вдоль крыльца и ища поддержки у тускло светящих холодных звёзд.

— Пожалуйста… — ослаблено произношу я, едва медсестра осторожно берёт Реджину на руки и относит в сторону на столик для пеленания. — Пожалуйста, не говорите моему мужу, кто у нас… — крепко схватившись за рукав акушера, умоляюще заглядываю в его глаза. — Я не говорила ему всю беременность… Это сюрприз. Это подарок… Вы не скажете?

Глаза медицинского работника сощуриваются от широкой улыбки, скрытой, впрочем, за полотном хирургической маски. С терпением разжав мои пальцы вокруг своей руки, акушер клятвенно заверяет меня в том, что никто не скажет Рику о том, что его мечта действительно сумела воплотиться в реальность. Я расслабленно улыбаюсь и прикрываю глаза, предвкушая несколько дней, проведённых в палате наедине с новорождённой дочерью, а после — выписку и безмерно счастливого Аддерли, который в настоящее мгновение даже не подозревает о том, что вскоре ему предстоит взять на руки своё Маленькое Высочество — мою точную копию. За исключением глаз. С пухленького личика моей любимой малышки смотрят два пронзительных изумруда, ещё отливающие голубизной, которая вскоре исчезнет, обнажив истинную глубину цвета. Цвета глаз, которые так похожи на глаза моего любимого мужчины…

Отредактировано Heidi Adderly (09.11.2015 02:29:51)

+2

5

Два дня. Я пережил два самых мучительных и страшных дня в своей жизни. Свадьба, тюрьма? Поверьте мне, это все чушь собачья по сравнению с тем, что твоя жена лежит в больнице после родов, общается лишь пару минут в день и ничего не говорит толком о вашем ребенке. Жив, здоров - и это все? Я не на шутку сходил с ума.
Пока Хайди рожала, я вообще чуть не поседел! Медсестра измерила мне давление раз пять, заприметив мое полуобморочное состояние, вручила горсть успокоительных и настоятельно требовала прилечь и успокоиться. Издевалась в общем. Сразу видно, что ей не приходилось слушать о том, как жена рожала впервые, а затем ждать когда она родит во второй раз. Ей, да впрочем вообще всем женщинам, никогда не понять каково это просто сидеть и ждать, не имея возможности что-либо сделать или помочь в один из самых главных дней в жизни. Нет, понятное дело, что я уже все самое главное сделал еще девять месяцев назад, но это не утешает. Сука, я так переживал, что скурил целую табачную фабрику в тот день и еще одну в следующий. За сутки сердце выпрыгивало из груди раз сто, и я реально думал, что сдохну. Но не мог не курить и не пить кофе, хотя от них меня уже воротило. Я даже спать не мог! Нутро подсказывало, что явно что-то случилось, иначе моя болтливая жена, которая не может пережить без меня даже пол дня, что я провожу на работе, уже давно задолбала бы всех врачей и те от греха подальше пустили бы меня куда угодно и когда угодно - только бы она заткнулась. А тут молчок. Значит, реально что-то случилось. Или с ней, или с ребенком. И Я НИ ХРЕНА НЕ МОГУ НИЧЕГО СДЕЛАТЬ! Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ ЧТО ТВОРИТСЯ! И должен заметить, дорогие женщины, что для мужчины это полный и беспросветный пиздец. Не надо так. Реально, не надо.
На работе, видимо, я так хреново выглядел, что мои коллеги даже позволили себе наорать на меня и отвесить подзатыльник. Не поверите, но я сказал им за это спасибо, ибо только так смог дожить до конца дня без потерь и разрушений. У меня все валилось из рук. Пару раз я чуть не подпалил себя, пару раз чуть не остался без пальцев. Интересно, что сказала бы Хайди, если бы я тоже валялся в пижамке с голым задом в соседнем отделении госпиталя? А если бы остался без пальцев? Совсем? Любила бы она меня после этого? Навряд ли. Но бог отвел, я все еще живой и, не считая эмоционального стресса, невредимый.
А стресс был у меня не дай бог каждому. Каких только мыслей у меня не было в голове - хватит на все вариации фильмов ужасов. Отвечаю, с каждого вышел бы блокбастер. Я фантазировал себе только все самое страшное, пил кофе чашка за чашкой, еле удерживаясь от того, чтобы сменить его на алкоголь, и курил без перерывов сигареты. Даже пока работал. Прямо в кухне. Сигареты улетучивались столь же стремительно, как и дым от них. После рабочего дня добросердечные коллеги женского полу, представительниц которого в тот день я ненавидел от первой до последней, пытались поговорить со мной и разговорить меня, заставляя излить душу, но я брыкался и отнекивался, как мог, и в итоге смог. Вообще я любитель попиздеть - кто этого не знает? Кроме самого-самого сокровенного я могу рассказать все что угодно, как угодно, о чем угодно буквально первому встречному - именно так в свое время я смог заинтересовать Ди, которую переговорить вообще мало кто может на планете. Но сейчас у меня, будто у пропитого насквозь алкаша, слово за слово не вязалось. В голове был хаос, тараканы со страха разбежались, ибо в черепной коробке поселилась какая-то демоническая тварь и все время подливала кипяточку. Блядь, пар не шел только что из ушей и из задницы. Возможно, именно поэтому в тот день, как ни странно, все острое и жареное у меня шло на ура. Десерты и супы я чуть не испаганил - зоркие коллеги полу женского вовремя отняли у меня эти заказы и велели к ним не притрагиваться. Я был рад, я сказал спасибо. Мужики очень мудро просто оставили меня в покое, но девочки все еще пытались периодически осторожно покопаться у меня в душе. Как уже известно, им это не удалось даже вечером, когда они напали на меня своей лупоглазой армией с накрашенными ресницами.
Две ночи, что я провел дома один - отдельная тема для беседы. Отдельный пиздец моей жизни. Как упоминал, я не мог спать, не мог есть, не мог сидеть, лежать, стоять, что-то делать - только ходить по квартире, курить и пить кофе. Я исходил ее так, что носки, которые я тупо даже не подумал снять, порвались на пятках. В доме абсолютно не осталось кофе, которого должно было хватить еще недели на две как минимум - утром второго дня без Ди я успокаивал нервы исключительно минералкой. Сигареты? Благо, я додумался еще позавчера купить блок, иначе точно сдох бы. Короче, их теперь тоже уже почти не было. Последние пол пачки я добил у дверей госпиталя. От моего вида там шарахались даже глав.врачи, которые чего только не повидали на своем веку, ибо я был тот еще красавчик. Намытый, набритый, весь при параде, конечно, с цветами и большой плюшевой пандой в пол меня, но рожу, которая видела вместо подушки и еды только сигареты и кофе, ни чем не скроешь. А уж как у меня тряслись руки - цветы в шелестящей обертке шуршали так, что слышно было на весь этаж. Панда вообще живой казалась, ибо подпрыгивала на каждом моем шагу и тяжело дышала, как любительница гамбургеров на беговой дорожке. Так от ужаса дышал я, но по моей роже с выпученными глазами и мертвенной серостью нельзя было сказать, что я вообще дышать умею. Улыбающаяся панда реально казалась более живой, чем я.
И вот торжественный момент - я перед дверьми палаты жены. Врач меня успокаивает - я ее не слышу. Я только формулирую в голове фразы, которые скажу Хайди, когда она сообщит мне, что все очень-очень-очень плохо. А может не сообщит. Может она плакала всю ночь от горя, а теперь спит после успокоительных. Это было бы в ее духе - молчать о случившемся и рыдать. Я уже пережил этот опыт с тостерами. А тут ребенок. Возможно, она даже выдрала волосы на голове - я бы не удивился. Главное, чтобы не случилось, как бы не было все плохо с ней или с ребенком, я должен заверить ее, что я люблю их в любом случае и не откажусь, и не сбегу, и даже не умру... в ближайшее время. Она и так у меня была сразу инвалидная на всю голову - полюбил же. А дальше я все переживу. Медсестра мне что-то говорит, улыбаясь, а мне очень хочется съездить ей по зубам. Хули лыбиться, когда тут такое горе? Дабы реально не въехать ей в челюсть, я зашел в палату с натянутой улыбкой. Жена казалась вполне себе довольной и даже, вроде бы как, светилась счастьем. Я искренне охренел - так и застыл у дверей. Может она реально умом тронулась? Видимо да, ибо стала еще радостней при моем появлении. Я ждал совсем иного.
- Ну как ты? Как малыш? - сдерживаться больше не было никаких сил, поэтому я сразу начал с волновавших меня вопросов. Никаких привет, никаких муси-пуси. Неуместно. Я вообще по натуре не отличаюсь терпением. Выносливостью - да. Я могу снести что угодно, но терпеливость у меня практически на нуле. Особенно когда надо ждать. Особенно когда Ди убеждает меня в обратном или ведет себя очень странно. Я подошел к ней впритык, ничего более не говоря, поставил в пустую вазу цветы, посадил рядом с ней панду, придвинул стул и сел рядом, крепко взяв ее за руку. Я сам ощущал, что на лице моем неописуемый страх и ужас, но я все еще пытался хорохориться.
- Хайди, скажи сразу и честно что случилось. Клянусь, я не перестану любить тебя и малыша, чтобы не произошло. Даже если все плохо. Мы все вынесем. И, пожалуйста, не уверяй, что все наоборот, что все прекрасно. Я знаю, что это не так. Я два дня живу в неведении, мне врут все, начиная с врачей и заканчивая тобой - я так больше не могу.

ВВ

https://pp.vk.me/c4233/u4289407/96536564/x_4c7cb286.jpg

Цветы

http://svistanet.com/wp-content/uploads/2014/12/buketi-cvetov-17.jpg

Панда

http://s3.uploads.ru/zg7hi.jpg

Отредактировано Richard Adderly (10.12.2015 23:00:23)

+3

6

Врач–акушер и медсёстры, которые опекали меня на протяжении этих двух дней, всё же сдержали своё обещание, данное в родильном отделении: судя по нарастающей панике в голосе супруга, он отнюдь не догадывался о том, что вскоре он возьмёт на руки свою дочь, о которой так мечтал в тот знаменательный день. Я предпочитала сводить наши телефонные разговоры к минимуму, изобретая всевозможные способы для достижения этой цели. Кормление ребёнка, сон, перерыв на обед — каждый из этих поводов казался мне весьма правдивым, но всё же вызывал у меня чувство глубокой вины перед Ричардом. Несмотря на то, что все предпринятые мной меры предназначались исключительно для запоминающегося сюрприза, сердце невольно ускоряло свой бег, едва мне удавалось уловить в интонации Аддерли–старшего беспокойство, граничащее со страхом за участь нашего малыша, о котором я старалась не говорить, дабы случайно не взболтнуть лишнего. Будучи прекрасно осведомлённым о моём неумении держать язык за зубами, Рик старался вытянуть из меня клещами хотя бы жалкие крупицы информации, но я следила за речью с особой щепетильностью, которая априори не была одной из лучших черт моего характера. Мой дражайший супруг мог бы мной гордиться, но тревожный звоночек подсказывал мне, что в сложившийся ситуации он счёл бы моё поведение неуместным, абсурдным и неуважительным по отношению к нему. Этим звоночком являлся мой здравый смысл, который, наконец, очнулся от двадцатипятилетней комы и дал о себе знать — к слову сказать, не в самый подходящий момент. Э.Л.Джеймс, безусловно, сумела бы описать моё нынешнее состояние цитатой а–ля «Моя внутренняя богиня чувствовала, как над ней навис дамоклов меч люлей, выписанных разъярённым мужем, но в бессилии лишь рвала на себе волосы». Я, правда, не вырывала клочья волос из своей шевелюры, но предчувствие грозных люлей всё же витало в палате, то и дело вызывая беспричинную дрожь. Единственное, что могло бы спасти меня от непременной гибели, — это Реджина, которая смогла бы раз и навсегда приковать к себе внимание Ричарда, пока я под шумок скрывалась бы в ближайшем такси канареечного цвета, остановившемся у обочины. Меня согревала уверенность в том, что едва Аддерли возьмёт на руки крохотный свёрток пелёнок, торжественно перевязанный широкой розовой лентой, его уже не будет беспокоить моя прежняя скрытность. Едва он увидит уменьшенную копию меня, о которой археолог мечтал с таким трепетом, он не сможет злиться на ту, которая подарила ему дочь. По крайней мере, я внушала себе мысли подобного рода с завидным упрямством маленького ягнёнка: такой поворот событий виделся мне наиболее логичным. Я стала матерью уже во второй раз, но у меня всё так же перехватывало дыхание каждый раз, как я брала на руки мою маленькую девочку и с нежной улыбкой начинала говорить с ней, то и дело запечатлевая ласковые поцелуи на её носике (хвала небесам, что он не пошёл размером в нос Ричарда — этого страшились мы оба). В каждой черте её крохотного личика я узнавала себя и оттого умилялась ещё больше, будучи не в силах противиться столь сильному и беззаветному чувству материнской любви. Мать, навестившая меня на следующий день после родов, с чувством глубокого удовлетворения подметила тот факт, что мой ребёнок наконец получился очень похожим на меня, а не на «своего непутёвого папашу». Признаться, я была  удивлена тем, что эпитет в адрес Аддерли оказался столь безобидным: миссис О’Нил всё ещё питала к Рику крайнюю степень ненависти, то и дело коря моего отца за его тёплое отношение к нему. Отец был не таким злопамятным. Он был мужчиной и оттого, невзирая на весьма неприятное прошлое, всё же проникся уважением к человеку, который изменил своим идеалам и принципам ради меня. Это многое значило, но, к сожалению, не для Бригитты: несомненно, где-то в её закромах хранится мышьяк для моего мужа и лишь ждёт подходящего момента для выхода на сцену. Благо, Арчибальд всё ещё соглашался взять Аддерли под своё отеческое крыло на время визитов моей матери, за что я была крайне благодарна ему: стать вдовой в столь юном возрасте мне отнюдь не хотелось.

…Ещё с вечера я не могла уснуть, ворочаясь на неудобной постели и предвкушая предстоящую долгожданную встречу с Риком; ёрзала пятой точкой на койке я и теперь, вздрагивая каждый раз, едва заслышав робкие шаги в коридоре. Фортуна улыбнулась мне лишь в час дня: в щель приокрывшейся двери палаты ввалился сначала букет цветов, потом — огромная панда, и в конце — мой измученный ожиданием и пугающей неизвестностью супруг. Брюнет застыл на пороге, с удивлением глядя на мою счастливую улыбку и приходя в полное недоумение. Господи, как я скучала по нему!

— Ну как ты? Как малыш? — слышится вместо любящего приветствия и следующих за ним крепких объятий. Я молчу, загадочно улыбаясь и наблюдая за тем, как Ричард подходит ко мне, ставит букет в приготовленную заранее пустую вазу, водружает возле меня огромного плюшевого медведя и, наконец, осмеливается занять место возле койки, придвинув ближе стул. Археолог осторожно сжимает мою руку и, наконец, начинает говорить. Слова льются беспрестанным потоком, напоминающим своей эмоциональной отрывистостью низвергающийся водопад Виктория. На лице Аддерли отражаются беспокойство и страх, хотя он изо всех сил старается скрыть это. Ничего не говоря в ответ, нетерпеливо привлекаю мужчину в свои объятия и прижимаюсь к нему с той силой, на которую только была способна, вдыхаю резкий запах табака и алкоголя, стараясь вычленить из этой гремучей смеси родной аромат его тела.

— Одичал как без жены–то… — пропускаю между пальцами значительно отросшие пряди волос, нежно трусь своей щекой о колючую щетину брюнета и улыбаюсь. Вот теперь я точно уверена, что Рик мне не изменял: он никогда не покажется в таком виде перед женщиной, с которой хочет переспать! — И этот человек собирался быть холостяком до конца своих дней! Ты видел себя в зеркало, дорогой? — беззлобно подшучиваю над Ричардом, запечатлевая поцелуй на его плотно сжатых губах. Один. Другой. Третий. Мужчина, наконец, оттаивает и робко улыбается, однако беспокойство всё ещё продолжает плескаться в его зелёных глазах, напоминающих дивной красоты изумруды. Небритый. Заросший. Напоминающий алкоголика с многолетним стажем. Но такой родной и любимый, что от избытка эмоций невольно перехватывает дыхание. — Да, не сможешь ты теперь пуститься во все тяжкие с мулатками: они не будут заботиться о тебе, как я, — то, как Аддерли закатывает глаза и укоризненно качает головой, очень меня забавляет, и я не сдерживаю громкий смешок. — С малышом всё в порядке… Я бы сказала, с ним всё очень хорошо… — многозначительно добавляю я, отстраняясь от супруга. Дверь палаты снова открывается, и к нам входит улыбчивая медсестра, осторожно держа на руках Реджину Оливию Аддерли. Ричард подскакивает со стула, словно ужаленный, и недоверчиво смотрит на розовую ленту, опоясывающую конверт для новорожденного.

— Неужели для моего мальчика не нашлось голубой ленты? — в голосе археолога слышится лёгкое разочарование, как я полагаю, моей неподготовленностью и безответственностью. Медсестра загадочно переглядывается со мной и расплывается в улыбке, тем самым подталкивая меня к долгожданному признанию.

— Не для мальчика… Для девочки… — сжимая в крепких объятиях плюшевую панду, произношу я, тотчас почувствовав немыслимое облегчение. Руки Аддерли, потянувшиеся было к ребёнку, замирают на полпути. Мужчина недоверчиво оборачивается ко мне, стараясь понять по моему выражению лица, говорю ли я правду или демонстрирую отвратительное чувство юмора. Я киваю с улыбкой, желая подбодрить мужа, подтолкнуть его к столь долгожданному шагу в его жизни. Наконец, Рик с небывалой осторожностью берёт на руки малышку и пристально всматривается в её круглое личико, осторожно покачивая дочурку на своих сильных руках.

— Прости, я должна была сказать тебе это сразу, — наблюдая за столь трепетной картиной, продолжаю я, — но я очень–очень хотела сделать тебе сюрприз. Я очень хотела, чтобы этот момент запомнился тебе на всю жизнь. Ты ведь так хотел этого, Чудовище.

Горячая слеза очерчивает влажную дорожку на моей щеке, и я поспешно утираю её ладонью, не желая казаться слабой. Только не сейчас, когда на мне лежит столь большая ответственность. Только не сейчас, когда на горизонте маячит перспектива откачивать драгоценного супруга после обморока от счастья…

Отредактировано Heidi Adderly (04.01.2016 02:37:37)

+3

7

Странное ощущение охватило меня едва я перешагнул порог палаты. Это прозвучит диковато, но мне казалось, будто я вижу Хайди впервые - она совершенно другая. За каких-то два дня моя женщина изменилась до неузнаваемости, при этом чудным образом оставаясь все той же несносной миссис Аддерли, в руках которой даже танк рассыпется на крошки, не говоря уже за несчастные многострадальные тостеры, которые она пытала на протяжении всего нашего знакомства. На некоторое время я буквально выпал из реальности, вспоминая ее образ до отъезда в больницу.
Казалось бы, я видел те же глаза, волосы, черты лица и жесты, но некое неуловимое изменение разительно отличало ее от моей прежней Ди. Я пытался разгадать его, уловить в шаловливой улыбке и тональности голоса, озвучивавшего наигранный укор, в блеске глаз, сиявших ярче софитов на фоне дремлющей в полутьме палаты, которые она слегка щурила, оценивая меня взглядом, или в ее объятьях, на удивление крепко для такого хрупкого тела привлекающих меня к ней, в переливчатых движениях пальцев, которыми жена перебирала мои волосы. Она смотрела на меня так, словно не видела целую вечность. Смотрела так же, как смотрел на нее я.
- Я скучал по тебе, - сидя рядом с ней, я сжимал ее руку в своей, наслаждаясь тем самым особенным теплом, которое может излучать только родной и любимый человек. Ди потянулась ко мне, подшучивая над моим встревоженным видом и забытыми планами на любовном фронте, и зацеловала меня от души, пока я не стал похож на более-менее живого человека хотя бы внешне.
- Если с ребенком все в порядке, то что ты от меня скрываешь? Я же вижу, Ди, что что-то не так.
Плотно сжав губы, я закатил глаза, беря себя в руки, чтобы не наорать на медсестру/врача/пациента, потревожившего нас. Мы только подошли к важной теме, как нет, надо, блядь, вмешаться. Обернулся, чтобы вежливо спросить "какого хрена надо", но вместо этого подскочил с места, как ужаленный, - медсестра, улыбаясь так, будто это она стала мамашей, принесла мне кулек с подарком. Подарком, обвязанным розовой лентой... Розовая. Лента. Пацану. Больные?!
- Неужели для моего мальчика не нашлось голубой ленты? - издевательства над вторым приемником благородного профиля меня крайне не радовали, что, собственно, я даже не стал скрывать. Медсестра в годах посмотрела на меня лукавым взглядом, под которым я ощутил себя идиотом. Такое чувство, словно я оказался в доме родителей Ди - эта баба в халате, честное слово, даже ехидным фейсом похожа на женушкину Мегеру.
- Не для мальчика… Для девочки…
- Поздравляю вас с дочуркой.
Вот теперь я точно почувствовал себя идиотом.
- Не понял, - я не знал на кого мне смотреть - на медсестру, Ди или ребенка, уже перекочевавшего в мои дрожащие руки, поэтому моя башка моталась как флюгер в непогоду, пытаясь охватить взглядом всех. Медсестра продолжала улыбкой и взглядом убеждать меня в собственном идиотизме и с этим победоносным видом тихонечко свалила, оставляя семейство наедине. Я развернулся лицом к жене, крепко прижимая к себе ребенка. Ди смяла в объятиях бедную панду и вещала оправдания, увеличив от волнения свои ясные глаза раза в три. Я молчал. Автоматически покачивая ребенка и смотря на Хайди, крепко, очень крепко сжимал зубы. Издевается, да? Вполне резонно я ей не верил и, высвободив одну руку, приподнял пеленку, надеясь узреть очередную семейную гордость. Гордости нет. Не понял.
Переведя взгляд на мать детей моих, которая таяла от умиления и ожидания, я пытался понять какого хрена тут творится. Неа, не догнал прикола. Подошел нетерпеливо к окну и отодвинул шторы, откуда молниеносно на меня и маленький, но весомый конвертик полился яркий поток света. Переведя дух, недоверчиво вновь приподнял пеленку... Черт подери, реально ж девочка! Наконец я посмотрел на личико ребенка, внимательно изучая его взглядом - первыми в глаза бросились длиннющие ресницы. Настолько длиннющие, что хоть тащи в рекламу "Макс Фактор". Слабо заметный пушок пробивался на голове, щеки розовые, едва влезающие в ту хрень, которой обмотали все бедное дитя (реально, как мумию), а маленький носик тихонько сопел, видимо, отзываясь так на сказочные сны. Честно говоря, всегда считал, что по младенцам фиг поймешь мальчик там или девочка, но это круглощекое создание явно маленькая принцесса, которая даже во сне надувала губы - материна черта проскальзывала в ней уже на первых днях жизни.
Черт возьми, девочка!!! До меня полностью, как до жирафа, спустя сто лет дошел смысл этой новости, которую я совсем не ждал, готовясь все это время к рождению второго пацана. А тут девочка. Мое маленькое Высочество. Долгожданная и желанная маленькая Реджи! И это от меня скрывали все время. Нет, ну и сволочь у меня жена.
- Доченька, сейчас мы зададим жару твоей гадкой матери за все ее пакости. Слушай и учись, как надо вправлять ей мозги. Потом и с тостерами научу, - прошептал я нарочито тихо, чтобы меня могла слышать только дочь, склонившись над конвертом и осторожно коснувшись своим шнобелем крохотного носа малышки.
- Не думал, что за два дня разлуки ты разучилась отличать девочку от мальчика, - я развернулся лицом к жене и серьезно заявил. - Это не мой ребенок, Ди. У меня сын должен быть. Где он? И почему вместо него принесли чью-то щекастую девчонку?

Отредактировано Richard Adderly (19.04.2016 16:03:01)

+3

8

Панда, меланхолично склонившая голову вправо, пришлась весьма кстати: не зная, куда деть себя от нарастающего волнения, я поспешно сгребла её в охапку, крепко обнимая и смущённо пряча взгляд в бархатистом на ощупь плюше. Игрушка источала крепкий аромат знакомого мне табака, и я в очередной раз почувствовала, как в левой части грудной клетки предательски кольнула совесть. Возможно, мне стоило признаться во всём в тот же день, когда в моих руках оказались заветные результаты УЗИ, ныне заботливо припрятанные в одном из моих прежних учебников третьего курса. Держу пари, он заинтересует Ричарда лишь в том случае, когда тот соберётся отправить ненужную книгу на помойку, предварительно проверив её страницы на предмет наличия спрятанных долларовых купюр (на второй Майбах, к примеру, или коллекцию элитного алкоголя). Если бы Аддерли знал правду с самого начала, я бы не наблюдала сейчас за тем, как мужчина то и дело недоверчиво приподнимает ткань белоснежной пелёнки, искренне недоумевая по причине отсутствия главного семейного достояния (носик у Реджины, к сожалению или к счастью, всё же мой, а не мужнин). Я издаю нервный смешок, едва супруг, не теряя отчаянной надежды, подходит к окну, считая причиной внезапного приступа слепоты полумрак, мягко окутывающий палату, а не медленно, но верно приближающуюся старость. Резкое движение, едва не вырывающее плотные шторы из креплений в виде металлических колец, — и спокойствие комнаты разбивается о грани солнечных лучей, пронзающих пространство вокруг нас. Я чихаю, жмурясь от яркого света, и оттого не слышу, какие слова бурчит себе под нос (какое, к слову, подходящее выражение) дражайший супруг. Брюнет склоняется над крохотным свёртком из пелёнок, и мне остаётся лишь сдавленно выдохнуть, борясь с желанием броситься ему навстречу с порцией растроганных объятий. Но выражение лица Рика, обернувшегося ко мне, заставляет меня насторожиться и судорожно сглотнуть в попытках избавиться от появившегося ощущения кома в горле. Внезапно пробудившаяся интуиция подсказывает мне, что равнодушный взгляд, коим мужчина одаривает меня, — всего лишь затишье перед бурей, которая разбивает в щепки и более массивные каравеллы семейных уз.

— Это не мой ребёнок, Ди…

Признаться, после этих слов я абсолютно не прислушиваюсь к дальнейшим разглагольствованиям супруга касательно того, что он желает видеть собственного сына, а не чью–то дочь, которая–то и не похожа на него вовсе! Ни носа, ни другой интересной части тела. Ни–че–го от него, а от меня — одни только щёки, которые едва умещаются в кружевном конверте для новорождённой. Видимо, сходства о том, что отдельные части тела с трудом умещаются в пределах чего–либо, Ричарду недостаточно. Не зная, что говорить в таких случаях, я молчу, сминая в руках плюшевые лапы животного и чувствуя, как к глазам подступают непрошеные слёзы.

— И не стыдно тебе, носатому, такие глупости морозить? — избрав тактику возмущения в качестве единственно верной, произношу я. То, что в настоящий момент я похожа не на грозную тигрицу, которая готова защищать своё потомство до последней капли крови, а на хомяка, который едва ли отвоюет кусочек эклера у своего пушистого собрата, меня нисколько не интересует. «Полюбить — так королеву, воровать — так миллиард», — любил говорить археолог, считая данную фразу своим жизненным девизом. «Выёживаться — так до конца!» — что же, моя интерпретация имеет право на существование. — Ты же талантливый старикашка. Сам говорил! А больше всего кричал о том, что радикулит — не помеха твоим усердным стараниям. Вот и настарался же на нашу маленькую Реджину. Неужели ты не видишь, что она похожа на меня? Как ты и хотел! Ты даже здесь оказался невероятным счастливчиком. Что значит «даже»? — кажется, орёл нашего семейства напрашивается на хорошую оплеуху подгузниками. — А разве наш брак — не одно из проявлений твоего везения? Молчишь? Ну и молчи дальше! — даже если Рик и хотел возразить, я не предоставила ему такой возможности. — Неужели в твоём сердце ничего не ёкает, когда ты держишь на руках эту девочку? Не ёкает? Тогда ты бессердечный трухлявый пень! — от неприличного жеста в адрес Аддерли меня, несомненно, сдержало присутствие дочери, и оттого мне пришлось ограничиться лишь недовольным сопением паровозика, нарезающего круги на игрушечной железной дороге Эдриана. Происходящее абсолютно не желает укладываться в моей голове. По причине собственной глупости и разбушевавшихся не на шутку гормонов (последнее, к счастью Ричарда, было явлением временным) я рисовала в воображении абсолютно другие картины первой встречи мужа с долгожданным ребёнком. Мои губы невольно затрагивала улыбка, едва я думала о том, как Аддерли, не веря своему счастью, будет противиться, передавая дочь в руки медсестры, и в следующее же мгновение кинется в мою сторону, выражая словами и распалёнными поцелуями искреннюю благодарность и любовь. Я заливалась хохотом, представляя, как Рик будет стоять посередине палаты родильного отделения, словно рождественское дерево; звуки, издаваемые брюнетом, едва ли можно было бы назвать членораздельными. Что я получила в итоге? Равнодушие и незаслуженный упрёк в свой адрес. Это не мой мужчина. Это не тот Ричард Тейлор Аддерли, ради которого я решилась на столь ответственный шаг. Крупица надежды угасает, едва я встречаюсь глазами с археологом. Вместо привычного тепла зеленоватых искр — лишь застывшие грани изумруда, прохладные и безразличные ко всему.

— Может, ещё в измене меня упрекнёшь, а, Аддерли? — дрожащим голосом произношу я, намеренно отводя взгляд. Тому, как меняется моё настроение, позавидовал бы и самый капризный шейх Марокко. — Ребёнок–то в любом случае не похож на тебя. А если так, то… — не закончив фразу, я судорожно всхлипываю, вытирая вспотевшими ладонями струящиеся потоки горячих слёз…

+3

9

"Бинго! Так тебе, зараза щекастая, по-лу-чай! А ты думала мне одному страдать? Одному с ума сходить? Седеть и жить с тахикардией двое суток? Будешь знать, как мужа мучить, жестокая и безжалостная тостероломательница! Да, доченька?"
Бабы - они такие: дай им только слово вымолвить - начнется тирада. И  как во всяком показном выступлении слушать стоит только начало и финал - середину смело пропускайте и смотрите футбол, ребята. Отвечаю, что там ничего нового, кроме того, что вы бездушные гады и скотины, сволочи последние, испортившие святым девам жизнь, ни хрена не делающие и приросшие к дивану, вы не услышите. Это же женщины - им просто так надо выпустить пар. Если мы либо пиздим кого-то, либо бухаем, либо уходим с головой в работу или хобби, то им надо поорать и потрындеть по телефону с сестрами по разуму. Они поорут, побеснуют,  особо старательные могут собрать чемодан и выселить вас за дверь даже (тут таки придется оторваться от кулинарного матча, в смысле, от футбольного шоу и сиротливо выйти за дверь), но это временно, пока беременна или почти. Только не забудьте телефон или планшет - пару часов вам надо чем-то себя занять. Главное - помните одно правило: с лестницы никуда. Она поносится по квартире, поорет еще, порыдает, а потом откроет дверь, а вы там. На чемоданчике сидите. Ноги свели, руки на коленях, глаза полные раскаяния - не пиздите, я знаю, что каждый из нас так умеет - я ж сам мужик! Только еще надо успеть телефон спрятать до того, как она дверь распахнет - иначе все пропало. Женщина должна свято верить, что вы все эти два часа не резались в "энгри бирдс", а искренне обдумывали свое гадкое поведение и раскаивались. Поэтому глаза котика из Шрека сделали и женщина растаяла. Она ж такая фурия, а мужик ее все равно любит, аки верный Хатико ждет под дверью, когда огр снова превратится в принцессу. И все. И она - дурасамавиноватаидикомнесвятойятактебялюблюхочешькотлетки, а вы вновь царь и бог дивана и квартиры. Мудрее надо быть, мужики, мудрее. Сделаем баб на их же поле! Так что учитесь молчать, господа!
В том, что в запале истерики женщины ничего не слышат и не видят, вас убедит случай из моей жизни. Вот он я, во второй раз отец, носатый красавец, стою спокойный аки удав посреди палаты и обвиняю жену в том, что она пацана от девчонки не отличит. Как истинная женщина, моя Ди уже понадумала своего и сама себя вместо меня, но от моего лица, что важно заметить, обвиняет в измене. Фантастика, не так ли? Сам не перестаю поражаться. Ревет аки белуга. Я смотрю концерт. А жена пошла в разнос. И даже не видит, что убаюкивая на руках малышку, я целую ее лобик и приговариваю "доченька моя, любимая". Неа, ноль эмоции. Орет, что б я ее обвинил в измене. Ага, с негром! Или китайцем. Чего б и нет?
- Вот, маленькая моя жемчужинка, учись, как получать свое, - я вновь целую дочь, но на этот раз в пухлую щечку. Да, она точно в мать пошла. По крайней мере щеками. Два хомячка моих. Вот криков будет, когда Реджи вырастит! И диет. Угу. Только щеки-то никуда не уйдут. Корми - не корми, если есть, то это все, девочки, это навсегда. Так что хомяками быть - это мактуб. Судьба то есть.
- А если так, то…
- Вот мать у тебя местами умная, а местами... - шепчась с дочерью, я не договорил - малышка нахмурилась, сведя вместе едва заметные тонкие бровки. Не успела родиться, а уже обзавелась бабской солидарностью. Ну что за... - Ну-ну, не ругаю я ее, люблю, хорошая. Пошли к ней - успокаивать будем. - Говорю я своей маленькой Реджи и иду к своей большой Ди. - Ну и со сколькими изменяла? Удиви групповушкой. Ты, еще какая-нибудь мадам и три мужика. И все произошло, пока я в ванной зубы чистил, - усмехаясь, уже достаточно громко, чтобы меня услышала жена, просипел я, едва сдерживая откровенный ржач. - И все три мужика - мулаты. Мстить так мстить. А дочка светленькой чудом получилась, да? Генетический сбой. Двигайся давай. - Шикнув на жену, я вместе с малышкой сел на койку, крепко прижимая ребенка к себе. - И слава Исиде, что она на тебя похожа. Представь мой шнобель у девочки! Мать мою видела? Так у нее еще ничего. А если б вылитый, как у меня? Да она б нас расчленила втихую, когда б подросла. Я-то мужиков знаю - задразнили бы. А так будет маленький, аккуратный и красивый, как у тебя, - высвободив одну руку (я был уже прошаренным отцом), легонько щелкнув по носу жену, я улыбнулся. - Не нравится, когда изводят, да? А меня изводить нравится. Ты представляешь себе что я понадумал, пока ждал тебя? Мне казалось, что я умру от этой чертовой неизвестности. А ты, - так хотелось отвесить любимой мелкотне подзатыльник, что даже слегка замахнулся на нее, но удержался. - Прибить мало, Ди, вот честно. Ведь всякое д... всякая фигня в голову лезла. Ну-ну, жемчужинка, папа не матерится, не хныкай. Хватит соплей твоей матери. Нет у тебя совести, жена, совсем нет, - потрепав ее за хомячью щечку, я широко улыбнулся и посмотрел на нее нежным взглядом. - Конечно, она моя. Я нисколько не сомневаюсь. И ты моя. Две мои любимые девочки. Одна только маленькая и хорошая, а вторая - взрослая и балда! Реджи, запомни, мозгами и характером ты в папу пойти должна, а то он точно до полной старости не доживет. Поняла? В ПА-ПУ! Она такая красивая. Ты только посмотри. И нарядная, с бантом. Настоящий подарок. Наше маленькое сокровище.

Отредактировано Richard Adderly (11.09.2016 15:22:46)

+3

10

Я всегда знала, что мой муж — идиот.

Столь греховная мысль мигала в сознании подобно уличной вывеске, основная цель которой — не только привлечь прохожего, но и изрядно досадить тому, кто видит её каждый день. Утирая ладонями струящиеся из глаз слёзы, я не обращала внимание на Ричарда, держащего на руках мою девочку, никакого внимания. Дискриминация по половому признаку и вытекающие из неё стереотипы — вот на чём держался наш брак всё это время! Если Аддерли однажды принимал участие в оргии со знойными мулаточками, я автоматически становилась способом удовлетворить сексуальное возбуждение как минимум для троих афроамериканцев и аппетитной смуглокожей девицы. Не для троих? Ах ты! Руки чешутся от желания по традиции избить супруга упаковкой подгузников, которые, если верить рекламе, впитывают чуть ли не самого ребёнка, если вовремя не сменить их. Вот уж никогда не думала, что Рик способен подозревать меня в измене. А я могла бы! И не раз! Но не сделала этого, предпочитая дарить любовь, нежность и жалкие останки сломанных тостеров только одному мужчине, чей нос в настоящий момент мне хочется оторвать, чтобы не задирался слишком высоко к потолку. А ведь права была мама, когда кричала в сердцах, что ляжет на дороге прямо перед свадебным лимузином. Ох и дура же ты, миссис Аддерли. Моли Бога, чтобы Реджина пошла умом в отца. Хотя… На мгновение прервав своё обиженное сопение и солёные водопады, прищурено смотрю на Ричарда, считая его если не врагом народа, то, по крайней мере, реинкарнацией Сталина. В случае с такими родителями даже не знаю, чьи умственные способности будут большим оскорблением для новорождённой принцессы.

— Двигайся давай…

Отлично, теперь он ещё и хамит, предпринимая попытки командовать мной! Отодвинувшись в сторону на пару десятков сантиметров, сгребаю в охапку огромную панду и прячу за плюшевым медведем своё лицо. Всё, я о–би–де–лась. Аддерли недостоин созерцать мою зарёванную моську и раздувающиеся от злости ноздри. Недостоин он и слышать ироничные комментарии, которые я отпускаю в своих мыслях по поводу его шнобеля. Открою секрет: он не подходит как девочке, так и мальчику. Ричард всё ещё не понимает своего счастья, которое заключается в том, что я готова любить этот крюк для ловли рыбы до конца дней своих. Впрочем, своим недоверием археолог может легко разрушить столь экстравагантную привязанность супруги к обонятельному органу. Стыдно признаться, но в момент знакомства с Аддерли я едва сдерживала смех, глядя на профиль охмелевшего от пива брюнета. Теперь же я не представляю своей жизни без мужниного клюва. Он упирается в затылок, член — в обнажённые бёдра. Собственно, именно так и начинается каждое утро. Так же начался и день, в который Рик ошарашил меня своим желанием пополнить нашу семью на одну единицу. А теперь он громогласно (для меня) обвиняет в измене ту, которая никогда не давала повода для излишней ревности и неприятных подозрений в супружеской неверности. И после этого говорят, что у женщин нет логики. Ага, как же. Можно подумать, что у самих она фонтанирует.

Ласковый щелчок по носу, случайно выглянувшему из–за уха моего нового друга (уверена, что он придётся по душе и Эдри), возвращает меня в реальность. Реальность ли? Аддерли нежно улыбается и терпеливо пытается втолковать мне одну простую истину: изводить мужа — грех, который обеспечит мне чан с раскалённой смолой где–нибудь в загробной жизни. Его рука мягко ложится на мою щеку, поглаживает влажную от слёз кожу большим пальцем, в то время как археолог произносит заветные слова, от которых в душе мгновенно теплеет, словно с наступлением весны:

— Конечно, она моя…

Очередной поток слёз вызван на этот раз всепоглощающей любовью, которую я чувствую по отношению к человеку, снова подарившему мне шанс стать матерью — на этот раз очаровательной малышки. Расстояние между мной и Ричардом сокращается, едва я, извернувшись, меняюсь местами с пандой и прислоняюсь к предплечью мужчины острым подбородком. Один–один. Я извела супруга тайной, он меня — реакцией на неё. И нет, мне даже не хочется избить его упаковкой “Haggis” для девочек. В глубине души я понимаю, что Аддерли прав как никогда.

— Нет, — улыбаюсь сквозь слёзы и целую сквозь свитер плечо мужчины, — это ты наше сокровище. Ты. Правда, не очень и маленькое. Самое носатое. Самое глупое. Самое неблагодарное… Шучу–шучу! — изогнутая бровь археолога вынуждает меня поднять руки в жесте «Я сдаюсь». — Прости, я, наверное, не должна была делать из рождения нашей дочери такую тайну. Зато представь, сколько усилий мне пришлось приложить для этого! О том, что я жду не мальчика, не знал абсолютно никто. Только я и маленькая принцесса, — доченька, забавно хмурящая личико, вызывает сногсшибательный всплеск эмоций, и я, склонившись, запечатлеваю нежный поцелуй на пухлой щёчке младенца. — Но и ты хорош! Я ведь и вправду поверила, что ты подозреваешь меня в измене. Что за х… глупость? — да, от привычки вставлять бранное словцо пора избавляться хотя бы лет на шестнадцать. — Ты же знаешь, что я люблю тебя. Люблю больше всех. Пожалуйста, никогда не думай обо мне так. У меня никого нет, кроме тебя, и никого больше не будет. Я обрела своё счастье именно в тебе. В тебе и наших детях.

Только Реджина удерживает меня от трепетного поцелуя с пикантным продолжением. Аддерли сдавленно выдыхает, уловив в моём взгляде непрозрачный намёк на перспективы, которые ждут нас ещё ой как нескоро.

— Потерпи, любимый, — снизив голос до шёпота, произношу на ухо Ричарду слова, которые он слышал их моих уст на протяжении последних месяцев беременности. — Совсем скоро я не выпущу тебя из брачного ложа. Максимум — укачать принцессу и пристально проследить за тем, чтобы славный капризуля не выбрасывал игрушки прямо в кроватку сестры. Как он? Надеюсь, на нём никак не отразился твой трёхдневный запой? Он с Кэт? — получив утвердительный кивок Аддерли, улыбаюсь с облегчением. — Хвала Исиде! Я так соскучилась по нему. Безумно! Надеюсь, он будет рад узнать, что у него теперь есть такая сестрёнка. Кстати, я снова буду утверждать, что ты передаёшь детям по наследству свою внешность. Посмотри! — указательный палец нежно касается надбровных дуг малышки. — Брови определённо твои — и не спорь! Но да: Реджина похожа на меня — по крайней мере, если верить фотографиям, сделанным моей матерью. Твоя мечта сбылась. Теперь у тебя есть маленькая принцесса, которая будет меня не слушаться, а тебя звонко называть папочкой. Ты счастлив, Ричард?

И пусть этот вопрос кажется риторическим, я хочу услышать ответ на него…

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » И набор "My little Pony" для младшего сотрудника ‡флеш