http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/37255.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 7 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Марсель · Маргарет

На Манхэттене: декабрь 2017 года.

Температура от -7°C до +5°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » I've been lookin' for someone like you ‡флеш


I've been lookin' for someone like you ‡флеш

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://s2.uploads.ru/7ZdUi.png
Адриан и Самира
февраль, 2007 год
Нью-Йорк

когда есть уверенность, что ради тебя дойдут и до дверей чистилища,
возможно ли побороть искушение и не воспользоваться положением?

[audio]http://pleer.com/tracks/4722818WEQl[/audio]
перевод

+3

2

[audio]http://pleer.com/tracks/5103340QGMk[/audio]

Он пробудился словно от толчка в спину. Кто-то довлеющий, требующий к себе участия находился с ним на этой кровати. Нет, не с той стороны, где лежала женская, судя по очертаниям и разбросанным по подушке темным волосам, фигура. Тот, незримый, присел на край постели со стороны Адриана и остудил его обнаженные лопатки, забрался ниже, к ноющей первыми прострелами пояснице, но причину той боли Бэрронс знал. Сказывалась старая травма, общая загруженность последних дней и усиленная нагрузка перед коротким сном, больше схожим с глубоким обмороком. Нужно какое-то время, чтобы поправить здоровье, сделать снимок, пройти курс массажа, неплохо бы поделать и иглоукалывания. Где-то в бумагах лежит и с истекшим сроком рецепт на таблетки, можно его разыскать и обратиться к очередному светилу науки. Плавание. На первом этаже дома, где у него лофт, имеется бассейн, почему никак не найдет на него время? Думал о чем-то неприметном, не важном, стараясь занять сонную голову любым бредом, только прекратить ощущать чужеродное присутствие позади. Зная, что там никого нет, кроме его собственного дьявола, к соседству которого Берри давно привык. Не придавал ему значения, сроднился, от того и предпочитал спать в одиночестве. От того женская фигура рядом не дала расслабиться даже на минуту. Отвлечься. Не дать неподготовленному к новому дню мозгу свершить страшное - самокопания. Все после, когда он смоет свои грехи под проточной водой. Ему нужна эта короткая передышка, что позволит не бередить раны. Чертова работа жрет все силы, нужно еще попробовать просчитать вариант иного пристанища для груза, Адриану крайне не нравится то, что сейчас схема слишком обширна, включает в себя много нюансов, условий и тем хуже людей. Кажется, что решение где-то на поверхности, но ускользает. Ничего, подобные проблемы Берри умеет откладывать в недолгий ящик, ставя зарубку в измышлениях. Сейчас они же помогают отвлечься от главного. И матрас, примятый непрошеным в это утро гостем, расправляется. Адриан прикрывает веки, чувствуя, как его отпускает из цепких лап сонливость и тревожность.
Близится рассвет, значит, Самира скоро проснется. Ей даже в детстве не давали покоя крики муэдзинов, призывающих к намазу. Они любили встречать солнце. Время, когда скрадывались ночные тени, прячась, как и сокровенные тайны, в неприметные углы, дома ли, сердца ли. Не смотря друг на друга, наблюдали, как меняется окрас мира, следили, как алые паруса облаков устремляются мимо шпилей минаретов. Он знал, к каким берегам плывут их корабли. Порознь, но к единой цели. Что составляет ее мир теперь? Можно потерять связь, доверие, близость, но нельзя убить память. И пока она сонно дышит, он осторожно стянет одеяло с ее груди вниз. И будет смотреть долгим, пустым взглядом на ее бесспорно влекущее его даже сейчас, после стольких ласк, тело. На припухшие кораллы губ, на иссиня черные без ухищрений ресницы, на острый разлет бровей, бархат безупречной кожи. Она очень красива, его сестра. Всегда была, но вместо того, чтобы пробудить ее поцелуем, что завершил бы любую сцену романа, накроет покрывалом до шеи, по которой накануне скользили его пальцы, он и сейчас чувствует осевший на них запах и бархатистость. Разыскивая брюки, найдет и библию на прикроватной тумбочке. Никогда не понимая эту страсть владеющих отелями людей - донести религию до своих постояльцев. Допустим их ведет праведность, им ли не знать, что вершится за пропахшими пороками стенами. Почему же христианскую? Что до иных? Буддизма? Иудаизма? Или по числу последователей? Поголовью скота в стаде? Ему, повенчанному по католическим законам, мусульманину, живущему во грехе, а значит, проклятому всеми богами безбожнику, легко даются подобные мысли. После того, как смятые вчерашним нетерпением брюки найдут свое место, Адриан распахнет шторы, зная, что здесь должен открываться хороший вид на подымающееся из-за небоскребов солнце, пусть и краток в этом высотном городе миг его великолепия. Он - дитя отелей и сын гостиниц. Только недавно осел в лофте, до сих пор не может понять природу своих чувств: каково это возвращаться в один и тот же дом изо дня в день. Потому что тяжелее осознать, что чувствует к внезапно обретенной, пусть и не в общепринятом смысле этого слова, семье. Самира тоже его семья. Как-то слишком много членов обычно не помнящей о нем ячейки общества собралось на небольшом острове. Адриан не знает, что чувствует и по этому поводу, от того мелочно замечает на подоконнике слой пыли, морщится. Всегда был придирчив в плане чистоты, в привычных отелях перед заселением Бэрронса убирали дополнительно. Только это номер Самиры, здесь он просто гость. Желанный ли? - и даже после произошедшего накануне, - желанный ли?
Тревога перерезает его лоб глубокой морщиной, но Берри лишь запустит руку в волосы, оправляя сбившиеся за ночь волосы, и тут же превратится в ледяную глыбу отчуждения и спокойствия. Где-то на этаже послышится детский крик. Адриан бросит обеспокоенный взгляд на постель и улыбнется тому, как в ответ Самира натянет подушку на голову, не желая расставаться с влекомым бессознательным безвременьем. Бэрронс во снах тоже всегда счастлив. От того спит всего несколько часов. Иначе все тяжелее возвращаться в реальность.
Так недолго и впасть в депрессию, а за своим душевным здоровьем Адриан следит почище физического, хотя преуспел и в последнем. Отчего-то отчаянно желается дышать как можно дольше, когда позади попытки распрощаться с жизнью, остающиеся на память шрамами, пересекающими запястье. И даже сейчас на его руке часы на, пусть и не скрывающем до конца, но отводящим любопытные взгляды толстом стальном браслете. Символ быстротечности, если бы нуждался в дополнительных знаках судьбы. Как будто не только вчера впервые увидел ее, повзрослевшую, затуманенным от наркотика взглядом. Увидел, чтобы больше никогда не забыть ее глаза, поблескивающие словно мокрые шиферные крыши, собравшие в себя все оттенки ночи и опавшей потемневшей листвы. Увидел и остался поражен в самое нутро, нет, не их выразительной восточной красой, но тем, что они выражали. Непокорность и непокоренность судьбе. Девочки, росшей в родительском доме только для того, чтобы стать чьей-то женой. Он же в те дни, получив все блага мира, растерял себя и само желание жить. Почему?.. И эта причудливая загадка для юного, внезапно ставшим нужным, наследника их общего отца стала мучительной.
Все затихло перед наступлением нового дня, от того ее вкрадчивые и тихие шаги за спиной прозвучали набатом в гулко бившемся о грудную клетку сердце.

Отредактировано Adrian Barrons (30.09.2015 19:31:08)

+5

3

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Сон так сладок, что эту маленькую смерть, когда душа покинула ее тело и временно попала под покров Аллаха, Самира может считать скромной платой за желанный покой.  Безмятежные вдох-выдох давно не приходили к ней на встречу, но в эти же предрассветные часы они – ее единственные гости. Протяжные завывания муэдзина, которые остались за несколько тысяч миль отсюда, уже не беспокоят по утрам, настолько слились  со всеми звуками, шорохами, скрипами и визгами, ежедневно затыкающими пробоины на ее тонущем золотом семейном корабле… Будит теперь только тяжелая смесь алкоголя и терпкого парфюма, тошнотворным облаком нависает над ней ежедневно, словно угрожая пролиться на нее очередным дождем презрения и гадости, да несвежее дыхание мужа, который прежде, чем отправиться в мечеть к намазу напрасно попытается смыть все свои грехи под водой. А она… она уткнется в мягкую, обитую нежнейшим шелком подушку и попытается утопить рвущийся наружу крик отчаяния в бездушной вещи. Безмолвный порыв со временем обретет смысл в ставшей рутиной молитве Всевышнему об исполнении желания: Аллахумма солли аля Мухаммадинин-Набиййиль-Уммиййи Ва аля аалихи ва салим…
Юной невестой Самира молилась Аллаху о благоразумии и милости отца, о молодом, умном и не стесняющем ее свободу муже,  просила Всевышнего отсрочить ее брак, находя себе оправдание в том, что женщине не пристало быть в современном мире неученой.  Будучи уже женой Джамаля Самира пыталась выспросить у Аллаха: “Почему и за что он ее наказал?” За независимость? За нежелание терпеть диктаторов-мужчин? За то, что ценность женщины как человека равна практически нулю на земле  ее родной Аравии? Почему?
Но Аллах оставался слеп, глух и нем в ответ на призывы и вопросы. И, несмотря на это, Самира, словно испорченный граммофон, не прекращала проигрывать одну и ту же пластинку ежедневно, по крохам растрачивая и так порядком оскудевшие запасы ее надежды.

Сегодня
граммофон
молчал.

"Пророк сказал: Большинство тех, кто попадет в огонь ада, будут женщины."
Сахих Муслим, книга 36, хадис 6597


Она проснулась от того, что первый луч солнца уткнулся прямо ей в лицо, поддразнивая ее веки ярким, теплым светом. В любое другое время Самира, чувствительная к таким играм, согнала бы негодника, просто чихнув. Но выработанная за последние пять лет привычка сдерживать свои порывы просто заставила ее сдавить переносицу двумя пальцами  и разочаровать тем самым сотоварища по ее забавам.  Тихий неслышный вздох и нежелание вновь сталкиваться с реальностью, преследующей ее по пятам. Замереть в ожидании, когда уйдет и только потом вспомнить слова, которые она шепнет Аллаху на ухо сегодня. 
Но его нет.
Осторожно она ведет ладонью по мягкой глади простыни в сторону той половины, которую привыкла считать для себя проклятой, боясь ошибиться и найти того, кого презирает всей душой.
Страх – это привычное состояние для женщин ее веры. Страх не выйти замуж, страх не родить наследника, страх, что случайная смерть вдруг унесет его жизнь, если он появится на свет, страх, что сыновей больше не будет, страх, что муж решит взять еще жен, более молодых и красивых.  И, наконец, страх остаться  после окончания жизненного пути за воротами райского сада Всевышнего - главный в этом списке и наиболее болезненный для мусульманки.   
Но в ее сердце живут совсем иные страхи и, оттого чувствуя непривычный холод  простыни, вздыхает с облегчением и смело открывает глаза. 
Зря она это делает. В горле начинает противно першить, а сердце бьется маленькой пичугой в клетке, когда замечает Адриана, своего брата.  И любовника. Теперь уже не спрятаться в роскошном дворце в Абу-Даби от этих ярких всполохов воспоминаний, от мыслей и содеянного – первая встреча, сладкие финики, протянутые ей, борьбу и первый поцелуй, месть своему отцу и обман мужа, сильные властные руки,  не признающие никакого компромисса.  И ее маленькая женская слабость, которую способна обуздать только цель.  Самире достаточно одного, чтобы вновь найти оправдание своим грехам и со свойственной ей юношеской дерзостью требовать, уже не просить Аллаха  о прощении.  Он ей не дал свободы, а брат дал. Она, наконец, начинает жить.


"Пророк сказал: “После себя я не оставил несчастья более вредного для мужчин, чем женщины".
Сахих Бухари, книга 62, хадис 33

 
Она не спешит вставать, хочет в деталях запомнить это утро, сфотографировать на память, чтобы не канул в небытие тот факт, что ее прочные невидимые цепи, наконец-то, сброшены. Но застывшая фигура Адриана, чуть напряженная и недвижимая, не дает ей покоя. Кокон ее спокойствия и безмятежности, в котором она кутается словно в теплом пледе, при взгляде на него становится не более чем фикцией.  Что волнует его? Грех?  Жалеет он, что нарушил заповедь пророка? Она помолится о его душе. И в этот момент хочется приблизиться к нему, успокоить, но страх выболтать правду стирает следы беспокойства с ее лица и обрубает на корню все ее порывы. Что она может себе позволить? Только шаг. Один, второй – ступает неслышно, затянутая в простыню, и запрещает себе прикасаться. Ее лицо снова словно чистый лист, который готов заполниться нужными эмоциями. Прости, -  невысказанное вслух извинение за вынужденную ложь  и бессилие перед самой собой.
Нью-Йорк в лучах рассвета необычайно хорош собой, -  признает Самира, когда уже совсем  рядом и всем своим телом ощущает тепло Бэрронса. Трудно оторвать взгляд ради женщины, да? Но брат тут же опровергает ее мысль-усмешку в адрес всех мужчин и оборачивается, цепляясь за ее лицо обжигающим холодом взглядом, затягивая ее в омут, словно черт. Так что от внезапности его она цепенеет, не может отвести глаз от него, в панике выискивая причины неприкрытого отчуждения.
- Ты теперь вдова, - голос его режет без ножа, а слова пролетают мимо. – Ты же этого хотела?
Хотела, не поспоришь. Хотела больше жизни. Хотела больше смерти. С той самой первой брачной ночи. Но слышать это от тебя – больно. Сама не заметила, как смерть его стала фактом  только после твоих слов. И как же хочется сейчас разрыдаться, сбросить с себя груз, но, черт возьми, как больно! Не говори так, ты никогда не говорил со мной так, Адриан. Не мсти мне за свое согласие.
И быстрое, спокойное:
- Ты прав.

+

http://s9.uploads.ru/n3sYR.gif

+7

4

неделей ранее
лофт Адриана

[audio]http://pleer.com/tracks/5524973n7JN[/audio]

Иногда у него возникало ощущение, что жизнь течет своим чередом, а его где-то выбросило на излучине реки. Теперь он вынужден смотреть на то, как все, что ему было дорого и составляло смысл существования, стремится к горизонту, выныривая из-под толщи воды на камнях, показываясь ненадолго-дразня, и снова пропадая из виду. Жизнь Адриана Бэрронса отныне ему не принадлежала. Зато у него были купленный ранее огромных размеров лофт, Мария и Давид. Дом и семья. Даже в самом причудливом сне Бэрри не могло привидеться подобное, от того и ранее не словоохотливый и замкнутый мужчина предпочитал то время, которое мог провести в одиночестве. Жаль подобного почти не оставалось, ведь открытый Марией клуб "Баллистика", куда она привлекла и бывшего мужа, требовал к себе безраздельного внимания, как новая фаворитка короля. Работа помогала не думать о потерях, она же отбирала последние силы, депрессия маячила перед глазами, обещая согреть в заботливых объятьях в ближайшее время. Ну хоть кто-то. С бывшей миссис Бэрронс у них были сугубо деловые отношения, замешенные на холоде первого и снисхождении второй. И уязвленный тем, что Марии стало известно о его слабостях, Адриан не допускал ни малейших попыток к серьезному разговору. К Давиду и сам Адриан опасался приближаться, еще не решив, как именно оправдаться перед сыном за то, что всю его сознательную жизнь, играл роль старшего брата. Женщин в целом, после предательства "любви всей жизни" Изабеллы Бэрри презирал, не зная как отмыться от ненависти к самому себе, за то, что не понял, что из себя представляла та девочка, которую он имел неосторожность возжелать добиться. Все чаще склонялся к мысли, что останется мрачным бирюком, но не допустит нового влечения и тем более брака. К дьяволу. У него есть сын, воспитанием его и займется. Однажды. Только не сегодня.
Мария проще отнеслась к возвращению Давида. Решив, что "привет, малыш, я твоя мама" будет достаточно для того, чтобы одарить любовью ребенка, которого не видела значительную часть его жизни. Адриан просто диву давался, как ей легко удается найти с ним общий язык. А стоило хотя бы отдать должное благоразумию Адриана, что каждую поездку домой к Ибрахиму настоятельно требовал, чтобы с его наследником продолжали разговаривать на английском языке. Отец воспитывал Давида, как родного сына, Адриан упоенно наслаждался ролью старшего брата, забрасывая мальчика заморскими игрушками, не пытаясь разговаривать по душам. Его устраивало отстраненное участие в судьбе ребенка. Теперь же, не появляющаяся до шестилетия мальчика Мария была прекрасной феей, забравшей любознательного малыша в увлекательное путешествие по странам и континентам. Адриан остался лгуном, бегающим от близости с собственным ребенком, и никак не мог отделаться от ощущения, что Давид этого факта не принял. Скорее всего, так и было, к счастью или горю нерадивого папаши, сын рос умным и схватывающим на лету любые знания, будь то азбука или человеческие взаимоотношения. Жаль, что он еще не прочувствовал сердцем важность фразы "ложь во спасение". Удача, что за малостью лет, быстро забывал все плохое, стремясь заполнить мрачные дыры приятными воспоминаниями.
Сегодня был редкий день, который Адриан мог посвятить хандре. Мария с самого утра отправилась с Давидом в зоопарк, а они, как бы не старались показать мальчику, что нормальная среднестатистическая семья, до совместных вылазок из дома не добрались. И Бэрронс не сомневался ни на минуту, что Марии это абсолютно не интересно, как он и сам не соображал, как вести себя рядом с Давидом даже дома. Предпочитал возвращаться тогда, когда мальчик уже укладывался в кровать и можно было обойтись стандартными фразами перед сном.
Так и не одевшись, бродил по дому, попивая уже третью чашку кофе да поедая какие-то детские батончики, которые разыскал в шкафу. Купленные Сантой для ребенка, нагло приватизировал, решив, что глюкоза не повредит и взрослому организму. В колонках звучала умиротворяющая композиция, но на душе скребли кошки. Адриан сам их туда любезно запустил, позволив сплину полностью им овладеть. Уже к вечеру, когда дом заполнится голосами, придется натянуть непроницаемую маску, больше никому не позволит уличить его в слабости. А пока подпевал тихо известному мотиву, жалея, что не умеет играть на гитаре. Он постоянно натыкался глазами то на оставленную игрушку, то на позабытую хозяйкой вещицу. Обходил предметы стороной, как держатся подальше от мин, ведь эмоциональные бомбы тоже несут отрицательный заряд, а внутри Бэрронса и без того не так давно прокатилась атомная война. Ничего не уцелело, на пустоши гулял ветер, терзая брошенные, а когда-то бережно хранимые воспоминания. Адриан был разрушенным замком, где не осталось ни королей, ни чудовищ. Только остов, ткни его посильнее пальцем и развалится до самого основания.
И Адриан слишком хорошо знал своего лекаря. Того, что подарит легкость и свободу от любых проявлений чувств, заберет печаль, отдаст безразличие. Ведь нет ничего приятнее и ближе, чем объятья наркотика. Вены заныли, Бэрронс отпил очередной глоток кофе, вбирая в легкие его запах, но заодно с ним память подкинула иной аромат. Такой силы, что организм мгновенно отреагировал тошнотой. Он быстро задышал, стараясь прогнать наваждение, когда раздался звонок в дверь. Никого не ожидая, Бэрронс раздумывал стоит ли открывать до второго звонка, после двинулся к выходу из лофта, ненавидя расстояния помещения, что он решил назвать своим домом. Уже у самого входа его настиг третий звонок. Адриан раздраженно распахнул двери и изумленно уставился на девушку, стоявшую за ними. Одну, без сопровождения. Бэрронс даже выглянул на площадку, пытаясь разыскать мужа или еще кого-нибудь, кого угодно, кто должен быть подле Самиры, и только после этого удивленно поприветствовал сестру. Пропуская ее в лофт, потому что его дом - это ее дом, не взирая ни на какие обстоятельства. И уже за порогом, плотно затворив дверь, когда никто их не мог увидеть, приобнял за плечи.
- Проходи скорее, - не задав самых важных вопросов, от чего она путешествует одна, почему во время последнего беглого разговора по телефону и не обмолвилась о поездке в Америку, и тем более о том, что собирается его навестить.

Вв

http://s6.uploads.ru/4lT8m.jpg

+3

5

В последние числа декабря 2006 года, когда весь католический мир готовился к празднованию Рождества, а светский предвкушал наступление нового года, Самира, отменив все встречи с многочисленными членами своего семейства, готовилась к хаджу – своему первому паломничеству в священную Мекку. Джамаль был ошарашен внезапным порывом своей презренной жены. Все те годы, что они прожили вместе, женщина искусно увиливала от участия в этом бестолковом мероприятии, которое считала опасным и бессмысленным. Какая разница Аллаху, где ему поклоняются, где его просят и благодарят? - пожимала плечами она. Сотни паломников каждый год гибли на священной земле под ногами своих братьев – толпа просто сметала жертв в попытке завершить обряд в долине Мина – побить камнями дьявола. Однако, сегодня Самира была готова спуститься хоть к самому лукавому, если бы он гарантировал, что ее мольбы будут, наконец, услышаны. Для себя она уже решила, что на сей раз это последняя попытка решить все с помощью божественных сил.
Именно поэтому неразумная женщина, жертва репрессий Джамаля, отбросив все мирские мысли и объявив строжайшее соблюдение всех обязательных ритуалов хаджа, заперлась в своей комнате.
Ту неделю, которую они провели с Джамалем порознь, входя в состояние ихрама и потому не деля постель, Самира будет вспоминать как милость, которой наградил ее Всевышний. Как и те несколько дней в “матери городов”, где Заповедная мечеть одним лишь видом своим сорвала с ее губ внезапное и ошеломленное:
- О, Аллах, ты мир, и мир исходит от тебя. О, наш Аллах, даруй нам мир и покой. Аллах велик. Аллах, даруй нам благо в этом деянии и благо в другом и спаси нас от мук преисподней.
Но отбивая поклоны возле Каабы, самым святым местом в мусульманском мире, она думала не только о Джамале и избавлении от него, но и о своих грехах. Сможет ли Аллах, Единый и Единственный, Вечный и Абсолютный, даровать ей самой прощение?
Она молилась. Молилась среди тысяч правоверных, которые стояли в пекле пустыни. Многие из них держали зонтики, чтобы хоть как-то спрятаться от солнца. Но Самира же просто сгорала, она желала подвергнуться страданиям, испытать муки, будто это было непременным гарантом милости Всевышнего.
В сумерках они двинулись с Джамалем на равнину, простиравшуюся между горой Арафат и Миной, где наутро вместе с остальными отгоняли Сатану камнями. Каждый из брошенных камней был ЕЕ дурной мыслью, каждый из них был ЕЕ греховным искушением, каждый – ЕЕ личной пыткой и мольбой. Так она смывала свои грехи, которые собирала весь последний месяц как падальщик трупы чьих-то жертв.

- Не прошло и недели, как обрела новые, - мрачное темное чувство топит сейчас душу Самиры, пока та поднимается в лифте на вершину небоскреба. И ловит свое отражение в зеркалах, в которые обшиты все четыре стены, сдавливающие со всех сторон. Когда она летела в Нью-Йорк, сердце ее было полно решимости и злости, клокочущей, отравляющей каждую вену, каждый сосуд, каждую часть этой красной земной плоти. Она знала, что для нее это сейчас единственный шанс, план B, который, надо признать, обозначился в ее голове спонтанно. Ну что ж, Аллах отказался от нее, а дьявол не преминул воспользоваться. Эта идея была столь соблазнительна, что она глазом не моргнула, когда пришлось обмануть всю семью и предать дружбу со своим единственным союзником в песках Аравии – Лейлой. Сейчас же ее совесть была будто в крепких медвежьих тисках гризли. Израненная и пульсирующая болью, она укоризненно стонала и звала на помощь.
А если он ей тоже не поможет? Что тогда? В карих глазах напротив женщина нехотя замечает подозрительный блеск и презрительно морщится в ответ своему отражению в тот самый момент, когда двери лифта распахиваются. О чем она вообще думала? Что тогда станет с ней? С ними? – эти надоедливые и раздражающие, словно мухи, вопросы один за другим тыкаются ей в лицо, когда Самира каменным изваянием застывает перед дверью лофта, не решаясь позвонить.
Мусульманка до мозга костей, почитающая Аллаха, пророка Мохаммеда и Коран как святое писание, она противоречила сама себе, с детства умудрялась все делать не так, испытывая терпение отца и заставляя нервно дрожать свою мать, когда тот своими криками сотрясал весь дом. В ее теле и душе словно срослись две противоположные стихии, которые в какой-то момент заскучав от идиллии мирного сосуществования, начинали воевать друг с другом, окружающим только и оставалось, что подсчитывать жертв этого боя. А теперь она сама, словно жертва трусливо стоит у порога и не знает что делать. Ай, хватит! Поправив на себе платок, Самира раздраженно жмет на звонок. В бешенстве на саму себя чуть не ломает кнопку.

Женщина не является верующей, если она предпринимает поездку, длящуюся три дня и более, без сопровождения мужа, сына, отца или брата.
Хадис Тирмизи, р 431


Она ненавидит Адриана в эту самую минуту, когда он, высматривая за ней хоть какое-то сопровождение, лишний раз напоминает ей, что она всего лишь женщина. Арабская женщина, которая ничто без мужчины. Которая сейчас грешит, нарушая одну из заповедей пророка. И сила ее раздражения с каждой минутой растет все сильнее, ибо она понимает, что Адриан тут вовсе не при чем. Просто когда он ее обнимает, все становится сложнее и очень тяжело сдержать себя.
- Проходи скорее.
Эти два слова для нее словно пушечный выстрел, дай только волю и она отпрянет, чтобы укрыться от опасной близости.
- Здравствуй, - пытается начать сдержанно, как подобает в таком случае. С интересом осматривается и, не замечая присутствия посторонних мужчин, с облегчением освобождается от платка, навязанного ей в 15 лет. И вот уже легкая улыбка гуляет на губах Самиры. Приветствие своего брата и не более. – Как твоя жизнь, дорогой? Выглядишь ты неважно, но мы с этим еще разберемся, правда? Отводит свой взгляд. Это так сложно не дрожать, только поверь, это почти невозможно сдерживаться, это запретно – просить тебя согрешить вместе со мной. Задай скорей вопрос, расскажи мне что-нибудь, только отвлеки меня. А, к дьяволу! - У меня неприятности, Адриан. Я пыталась убить Джамаля.

вв+платок естественно;)

http://s2.uploads.ru/t/gj4YT.jpg

+4

6

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

[audio]http://pleer.com/tracks/1086718252PF[/audio]

Он проведет ее в дом, к которому и сам тяжело привыкает. Огромное пространство, давящее по большей частью пустотой, не может развеять и присутствие в лофте ребенка. Даже Давид умудряется остаться незамеченным, играть и находиться исключительно на втором этаже, где ему отведена комната рядом с комнатой матери. Может быть, это указание Марии - не испытывать терпение отца, Адриан не знает, и тем более не будет с ней это обсуждать. И без того достаточно между ними сложностей, к воспитанию Давида Бэрри не готов, тем более, что последний раз держал сына на руках, искренне даря любовь, в его полтора года. Дальше сознательно отгораживался от собственного ребенка, иначе пришлось бы признать, что ему больно оставлять мальчика, раз за разом навещая его в доме Ибрахима. Что ему неприятно доносить до сердца факт: он никто в жизни Давида. Заморский брат, холодностью не подпускавший к себе ближе. Разница в возрасте, конечно, ведь Адриан ему "в отцы годился". Причудливая правда, спрятанная надежно приятной ложью: так будет правильнее. Зато радость Латифы, воспитывающей внука Ибрахима, как их общего сына, добавляла положительных эмоций. Адриан всегда будет ей благодарен за поддержку в те самые годы, когда чуть бесследно не растаял в угаре, сдавшись во власть наркотика. И резало по живому решение забрать Давида из семьи, ставшей ему родной, пусть даже ради желаний его настоящей матери и в угоду самому себе. Адриан и сейчас с презрением отметает факт, что Мария имеет хоть какие-то права на ребенка, которого бросила. Его мать - Латифа, та, кто вынянчила и воспитала до сих лет, заботясь во время болезней и страхов. Значит, подарила ему характер, который закладывается в детстве. Они же, мать и отец, лишь совокупность генов. Они - его глаза, что вобрали цвет фамилии Сервантес и разрез Бэрронса. Они - никто, считать большее или меньшее зло здесь вряд ли уместно, хотя, если оставаться до конца откровенным, себя Адриан винил сильнее. Но не важны причины и размеры проступка, раз страдает та, которую Адриан любил, как мог бы и почитать собственную мать, потерянную при рождении. Ненавидел себя за то, чего лишил жену отца, особенно за подробности той сделки, в которой был так слеп и глух. Не мог себе позволить повторных ошибок, не с дочерью Латифы - своей сводной сестрой, никогда себя не простит. Слишком тяжело давались депрессии, учитывая зависимость, что жила в нем. Он знал, что героин умеет ждать, как и чувствовал жажду с ним встречи. Дело времени. И его было мало на собственные рассуждения, потому как правила приличия не позволяли погружаться во внутренний мир, застыть каменным изваянием, чтобы взвесить "за" и "против".

Он заведет Самиру в небольшую комнату, служившую переговорной из-за близости к выходу, уставленной удобными креслами. Плотно и привычно затворит двери и ответит искренней улыбкой на улыбку, с удовольствием отмечая неизменную густоту и красоту волос сестры, больше не скованных платком. Не зная с чего начать, потому как гость имеет священное право находиться в доме, без указания причин подобного желания. И если Самира решит пожить в его лофте, то у Бэрри не может быть никаких возражений, не зависимо от того, какие неудобства ему это доставит. Сделать вывод, что стряслось нечто, выходящее за рамки обыденности - просто. Понять что именно - нелегко.
Что стряслось? - задаст он вопрос взглядом.
"Как твоя жизнь?" - ответит вопросом она, вопиюще-странным даже для учтивости, сложив все факторы этой встречи. Сбежавший от пожизненного заключения преступник не будет перво-наперво интересоваться делами подельников, истовая мусульманка, отважившаяся на подобный сегодняшнему шаг, имеет в арсенале нечто большее, чем желание поговорить о жизни брата. Адриану претят экивоки и пустые досужие разговоры, вряд ли Самира могла это забыть.
И она тут же выдает свой секрет, от которого у Бэрронса выкачивают из легких воздух. Отметая все сказанное ранее, потому что это подождет, осторожно и тихо спрашивает:       
- Пыталась? Значит, он жив, где он? - нужно убедиться в какой глубины колодец следует прыгнуть за ней, - почему ты это сделала? - пытливо задаст очередной, потому как знает: он прыгнет, пусть бы у него не было дна, и будет лететь вниз, переламывая о выступающие камни ребра, не жалея о принятом решении. Самира - его родня, и если на будущую могилу собственного отца он готов плюнуть, сплясать на его костях чечетку, то сестра - одна из тех, за кого Бэрронс готов благодарить богов. Весь пантеон, не зависимо от количества последователей отдельно взятой религии. Самира - та часть близкого ему окружения, что никогда не предавала. В его запутанной, полной коварной паутины интриг и мерзости лжи жизни - это значит слишком много. Это значит - всё.

И отматывая годы назад, он проскочит время их долгих разговоров по телефону, редкие встречи в доме отца, похороны их брата и то сумасшествие, родившееся в скованном скорбью доме. Он минует сотни кричащих чувствами взглядов, бесследно затираемых присутствием посторонних. Бережно коснется прорвавшейся ноты тоски ее голоса, поздравляющего его с женитьбой. Сожмет пальцы до кровавых отметин на ладони, вспоминая наполненный отвращением взгляд Самиры на будущего мужа и себя - пешку на ее свадьбе, с плавящимися в агонии бессилия внутренностями. Адриан вдохнет и терпкий аромат той ночи, в которой они сговорились. Ту негу, нежность и недолгое счастье, сдобренное ароматом цветения сада за распахнутым окном. До сих пор любой, схожий с ним, вызывает жуткую тахикардию. Адриан аккуратно отворит тайники своей души, где прячутся две фигуры, объединенные быстрым и ненасытным разговором, скрывающим смех, неуместный в скованном сном доме, в телах друг друга. Первые прикосновения, вызывающие неподобающую их родственной связи дрожь. И перед ним возникнет, как живое, видение ее ладного девичьего стана с гордой посадкой головы, бесстрашно переступившей черту мужской половины дома, утоления любопытства ради. Тогда Самира приняла из его рук финики, а он впервые ощутил проблески чувств, доселе затираемых наркотическим угаром.
Шел 1996 год, и пусть его увещевали выбрать жизнь и построить будущее, у него не было никаких желаний. Стремлений к выходу из состояния, в котором пребывал пусть и недолго, но так покойно. Он выбрал наркотик, зная ту честную цену, которую последний предлагал за свои ласковые и смертельные объятья. Почему? Разве нужны были причины, когда у Адриана был решающий все проблемы и позволяющий избавиться от душевной боли героин?

Отредактировано Adrian Barrons (30.10.2015 19:51:03)

+4

7

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

1996-й год, дом Ибрахима

[audio]http://pleer.com/tracks/80417748Ke0[/audio]

- Самира, прошу тебя, давай вернемся обратно! Нам запрещено сюда заходить. Это харам, сестра. Уйдем, прошу тебя! – тянет за руку младшая.
- Даже и не думай, Амани. Я не собираюсь нарезать десятый круг по саду и в очередной раз высматривать новый кустик лобелий! – тоска смертная день за днем,  а сестре не понять. - Неужели тебе самой неинтересно, где пропадает мама. Я тебе говорю, слуги шептались, что отец привез нашего брата. От другой женщины. И сейчас я хочу его увидеть и точка.
- Ооооох, Самира, во имя Аллаха!  Твое любопытство нас убьет! Если отец нас найдет здесь, то велит запереть в комнате на месяц, а то на год. Вспомни, что случилось с Вафой… А как же слова великого пророка Мохаммеда? «Избегайте того, что я запретил вам, и делайте по возможности то, что я наказал вам. Тех, кто были до вас, погубило их безмерное любопытство»!
- Тихо! – шикает на сестру старшая и прикладывает палец к губам той. – Ты болтлива как ночной дровосек, - недовольно шепчет Самира и добавляет, - а еще пророк говорил: «Бойтесь Аллаха, именем которого вы просите друг друга и бойтесь разрывать родственные связи. Воистину, Аллах наблюдает за вами». Так что, Амани, не веди себя как трусливая мышь. Мама занята Азизой, а отец уехал на встречу с каким-то саудовцем. Пойдем налаживать эти самые родственные связи!
Но эта пугливая лань тремя годами младше, презрев слова пророка и уговоры сестры-подстрекательницы,  уже неслась на всех парах обратно в сад. Самира воздела руки к небу и, беззвучно прошептав  обращение к Аллаху, раздраженно покачала головой, коря себя за то, что выбрала в сообщницы робкую  и чересчур богобоязненную Амани.  Для своих родителей она была идеальной дочерью: послушная и тихая, ее младшенькая обладала прекрасными манерами, чтила мать и отца и знала наизусть весь Коран. Сказывались двухчасовые занятия с частным учителем по шесть раз в неделю. Самира же была настоящей головной болью Латифы и Ибрахима. Шумная, упрямая, крайне непослушная и своенравная, она постоянно испытывала родительское терпение.  И если бы только отец знал хоть четвертую часть того, что дочь успела натворить в своей пока еще короткой жизни, то непременно бы либо заточил в темницу, либо отрекся от нее и ее мамы. 
Думала ли об этом 15-летняя девушка? В данный момент нет. Любопытство кошку сгубило. Но сего факта Самире не было известно. Куда веселее было думать, что  пока это самое любопытство существует, кошки не переведутся. Маленькой тихоне Амани не было известно, что в детстве ее старшая сестра уже не раз бывала в мужской половине дома, которая находилась на втором этаже. Тайком она пробиралась через длинные, широкие коридоры в комнаты, где хранились семейные тайны. Быстрые взгляды по сторонам, нервное перебирание отцовских мелочей, разбросанных по этому крылу дома, мысленные снимки на память, и она тут же вихрем, опрометью бросалась обратно вниз, на женскую половину, которая была всегда залита солнцем и теплом. 
Словно вспоминая эти нередкие вылазки, переступая с носочка на носок, черноволосая фурия крадется сейчас по все такому же темному и слегка пугающему коридору, беспокойно высматривая хоть какое-то движение за тяжелыми бархатными портьерами, скрывающими святая святых от ее любопытного взора. Звенящая, хрустальная тишина, не нарушаемая ни единым шорохом, слегка озадачивает ее, но не останавливает, наоборот, только манит. И Самира, не бывавшая в запретном месте уже более двух месяцев, осторожно проникает в просторное помещение, в удушающей атмосфере которого кружатся ароматы виски и табака – непременных спутников арабских мужчин.
О, Аллах! Трудно себе представить более разочарованное создание, чем девушка, застывшая сейчас с платком в руках. Что ж, ветры дуют не так, как хотят корбали. Нет здесь никого, - нижняя губа от обиды чуть выступает. Махрам не более, чем выдумка заскучавших слуг. Недовольная, еще недавно подогреваемая огнем своего девичьего любопытства, Самира в нерешительности, что же делать дальше, пальцами перебирает шелковую ткань, которую вынуждена теперь носить, выходя из дома. Сначала ей это пришлось по нраву, в первые минуты девушка ощутила себя некоей таинственной незнакомкой для проходящих мимо нее мужчин. Они бросали в ее сторону заинтересованные взгляды, и ей было известно, что они только и ждут, чтобы ветерок откинул хоть малюсенький кусочек ткани от ее лица, чтобы разглядеть запретную для них женскую красоту. Но чувство новизны быстро исчезло, и она превратилась в одну из тех безликих арабских женщин, которые вынуждены подчиняться мужчинам, скрываясь под своей абайей и платком.
На глаза Самире попадается отцовский Коран, обложка которого выглядит изрядно потрепанной, но внешность обманчива, так ведь говорят люди. Это одна из старейших копий Священного писания, которую Ибрахим перекупил у йеменского бедняка, обнаружившего ее в пещере на юге Адалии. Отец думает, что только он может прочитать этот неразборчивый текст без огласовок и точек, но он ошибается. Он вообще во многом ошибается.
"Скажи своим женам и дочерям и всем мусульманским женщинам покрыть плащами и покрывалами всю длину их тела за исключением одного или двух глаз, чтобы видеть дорогу. Так будет лучше", -  бубнит себе под нос девушка, глотая строчку за строчкой, и словно бы сама мактуб дает ей  сейчас знак – звук шагов за ее спиной, на который она не может не откликнуться. Инстинктивно, подгоняемая страхом Самира резко вскидывает лиловый шелк и прикрывает пылающее от смущения лицо. Руки дрожат. А она не понимает, как же не могла не заметить его.

Повзрослевшая систер, обещанная бразеру Саше)

http://s6.uploads.ru/t/heFcd.jpg


Сейчас ей нечем закрыть затравленный взгляд своих черных глаз, разве что пеленой слез, но она оставила их вместе с так и не прозвучавшим выстрелом в доме. Поэтому лучший выход - скрыть, спрятать их,у ткнуться в родное плечо, просто вдохнуть этот теплый и успокаивающий ее аромат и забыться. В жизни у них  с Адрианом уже были омуты, в которые они прыгали вместе, не думая о последствиях. Но то ли сейчас время, чтобы погружаться в прошлое? И последние грезы об островке уюта и спокойствия отодвинуты в сторону,как не нужный стул. Самира просто отводит глаза и отступает на безопасное для своего сердца и души расстояние, буквально прячась за спинкой кресла.
- Пыталась? Значит, он жив, где он? - нужно убедиться в какой глубины колодец следует прыгнуть за ней, - почему ты это сделала?

Если не можешь рассказать – покажи.
Древняя арабская пословица

http://6.firepic.org/6/images/2015-11/03/tamlyrda3xzq.gif   http://6.firepic.org/6/images/2015-11/03/eb86h2q1vsdk.gif
http://6.firepic.org/6/images/2015-11/03/4cljgfm1gzb6.gif   http://6.firepic.org/6/images/2015-11/03/hf603up7wm35.gif

- Здесь в Нью-Йорке,  в нашей гостинице, - нет смысла тянуть с ответом, хотя это дается ей нелегко. Однако с первыми же словами внутри пробуждается желание поделиться всей болью, всем своим отчаянием, вырвать наконец с корнем это проклятое дерево своего страха и позора… Но вместо этого с губ срывается ее первая ложь брату. Аллах всепрощающ, милостив и снисходителен. Она должна сохранить хоть капли своего достоинства в глазах единственного близкого ей человека. – Он пустил нас по миру, Адриан. Мое приданное для начала, на очереди бизнес отца. Джамаль жаден и безумен. Он спит с моей прислугой и раздает ей золото. – Голос ее неприятно вибрирует и только сама Самира знает почему, Адриан же спишет все на ее волнение. - Я требовала у отца обсудить мой развод с Джамалем, но ты же его знаешь, - первая истина за сегодня, которую она выдает со смесью горечи и раздражения, - он без устали цитирует Коран и отказывается меня слушать!  Женщина ничего не решает! Ибо я не ведаю, по его словам, что Аллах все делает для моей же пользы! – прости меня… - Я решила, что смогу справиться сама, но… - впервые она решается посмотреть на брата, достаточно завралась, чтобы обрести спокойствие во взгляде. – Он молился, Адриан. Стоял на коленях и молился.

+5

8

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

[audio]http://pleer.com/tracks/7835424FoVA[/audio]

Когда он услышал голос Ибрахима в доме деда, то поначалу решил, что с родными случилось непоправимое. Только смерть могла заставить его отца ступить за порог дома де Бурбонов. Мати долго споласкивал лицо водой, чтобы пытаться привести себя в порядок и выйти из состояния, в которое его вогнала доза героина. Бил себя по щекам, растирал онемевшую кожу, но ничего не получалось, доза крепко держала его в своих ласковых объятьях. Заставляла раз за разом проваливаться в уютный дурман, в котором ничего не было, кроме смутных образов и всполохов. Он не был собой, был никем и одновременно всем. Парил и падал, раскачивался на маятнике и улетал в воронку бесконечности. Сливался с землей и звездами, но главное, не чувствовал ничего, кроме спокойствия. Блаженного, ни к чему не ведущего ничего. Мати вышел из своей комнаты только после того, как упал в кресло у дверей, пролежав там несколько минут (много больше?), стрелки наручных часов, прикрывающих уродливые свежие шрамы вели себя слишком странно по время приходов. Он помнил долгий взгляд отца через длинный дубовый стол, за которым обычно дед обедал с внуком. Выбивающийся из чопорных норм данного особняка облик Ибрахима. Пышущего загаром и плебейским здоровьем Ибрахима. Не стесняющегося улыбаться и развалившись сидеть на отодвинутом от стола по безупречно натертым мастикой полам тяжелом стуле Ибрахима. Говорящим: "я забираю тебя с собой. Мы едем домой" Ибрахима. Так просто, словно отец пожаловал после очередной командировки. Приехал, чтобы вернуть в родное гнездо после непродолжительной отлучки, в которую Адриан навещал деда.
Мати хотел рассмеяться, громко, во всю мощь прожженных наркотиком легких. Швырнуть ближайший тяжелый стул ему прямо в голову, чтобы наблюдать, как раскалывается череп и мозги проступают наружу. Не подав руки, не испытав сожалений. Даже держа в памяти того маленького мальчишку, коим был, мечтающим услышать эти слова так сильно, что захватывало дух. Загадывал их на Рождество. Несколько лет подряд. Молил. Веря в мудрость и справедливость бога, справедливого, кто давил адовыми муками за любое непослушание со страниц дедовых книг. Ему не о чем еще было мечтать, у Мати де Бурбона всего было в достатке. Кроме того, что было необходимо - родительского тепла, так случилось, что рождении он потерял обоих, и при живом отце был сиротой. Пережил. Теперь Адриан уже без сожаления смотрел на того, потерянного и униженного Мати, что гостил в отцовском доме. Того, кто чувствовал руку на своем плече, сжимающим его в приступе восторга, говорящего взахлеб "хвала Аллаху, наконец, он послал мне сына". Терзающего плечо до боли, именно от нее же срывались слезы? но упрямый Мати не плакал. Он признавал перед собой, что его тревожит не физическая боль. Клевала внутренности душевная, вопящая: "кто же я? Я перед тобой! Кто для тебя я?" И окончательно отдалился от отца, заставив перегореть те редчайшие всполохи любви, что загорались в нем при виде Ибрахима. Оставалось уважение.
Сегодня не было ничего.
Адриан не прощался с тем маленьким Мати, сопливо вымаливающем дозу любви, которую нельзя было получить от пышущего себялюбием и религиозностью чопорного деда, который только и твердил, что Мати "слишком чувствительный, прямо, как мать". Он "слишком твердолоб, как отец". И в том, и другом случае в его тоне скользило исключительно презрение. Оно же заставило Адриана впервые приступить черту, за которой начиналась звенящая от чистоты наркотика, тишина. Он больше не мог выносить ни вида деда, ни слышать голос когда-то лучшего друга. Потеряв все, остался ни с чем.
И сейчас Мати сказать бы отцу: "ты приехал слишком поздно, во мне ничего не осталось", но в нем не осталось желания даже на диалог. Он развернулся и направился в свою комнату, чтобы покидать в небольшую сумку вещи с животной, скотской покорностью. Ему не хотелось ничего решать, кроме того, что героин будет вместе с ним, куда бы он отныне не направлялся. Потому что наркотик дал ему то, с чем не справился ни один из близких ему людей. Героин дал ему преданность.
И только через несколько лет Адриан задумался над приездом Ибрахима и своими первыми мыслями о непоправимом. Тогда он не понял, кого должны были готовить для выкопанной могилы, а колокола звонили по нему одному.


Ни один мускул не дрогнул на лице Адриана за время ее речи, не пытался и приблизиться, чтобы заглянуть в глаза, увидеть в них всю ту боль, сквозящую в дрожащем голосе. Признавал ее право выбора, отгородиться от него мебелью, пусть в этом движении скользило детство, но тем острее. В нем была та Самира, которую помнили его губы и пальцы, покалывающие от нетерпения при встрече. Они выросли, в нем давно не было подобной порывистости, его сердце огрубело. Теперь Адриан и не знал, что это: выдержка или апатичность. Желание придать ей сил своей стойкостью или срывающееся "он делал только то, на что имел право". Когда в нем потерялось сострадание пусть и к денежным, но потерям? Сам Бэрронс к вопросам о верности подходил сквозь пальцы, ему не удалось прожить так долго в святости брака, чтобы притупились те, первые эмоции от новизны владения, слишком быстро сговорились они с Марией, поженившись сразу после знакомства. Их развела не рутина бытовухи, присущая многим семьям, но сын - вряд ли его семейный опыт мог годиться хоть под какие-то стандарты. Адриан терялся в том, что делать, кроме понимания, что она ждет от него решения. Кроме того, что поступится любыми своими убеждениями ради ее желаний. Что-то в нем осталось неизменным.
- Мы со всем разберемся, сестра, - мягко произнес он, чуть склонив голову, - ты приняла правильное решение обратившись ко мне, - ему показалось, что где-то за ним скользит ненавистная тень отца, диктующая ему эти противные его природе слова. Видимо, в нем было больше от Ибрахима, чем хотел того Адриан, но никогда и ни при каких обстоятельствах не обратился бы к человеку, давшему жизнь им обоим. Для переживаний об отце годились и смутные, тут же развенчанные тени, - молиться и быть благочестивым, как видим, разные понятия, Самира, - не удержался от легкой и извечной шпильки в их отношениях.
- Мне так приятно тебя видеть, мед на сердце твое вторжение, - внезапно добавил после повисшей паузы, - я со всем разберусь, располагайся, мне нужно сделать пару звонков, а после мы выпьем кофе, правда я так и не научился его варить, придется тебе с дороги хозяйничать, кухня прямо по коридору и налево, точно не заблудишься, - тепло улыбнулся и отправился в противоположную сторону, к своему кабинету, именно там лежал телефон, с которого он набрал всего один номер.
- Привет, заноза, я по делу, не перебивай меня, я и без того знаю, что ты страдала, осознавая свою ненужность, - поморщился, - ты уверена, что леди знают такие слова? - скептично вздернул бровь, - только если ты будешь моим проводником, - язвительно, но тон тут же сменился на деловой, - мне нужна полная информация о потоках денежных средств компании, название которой позже скину смской, внутренняя информация. Все мало-мальски подозрительные переводы и списания, - нетерпеливо подождал и продолжил, - да, ты все верно поняла и без этих эмоций и слов, это компания, принадлежащая моей сестре. Не бизнес, это личное, Клэр. Поэтому, постарайся так, как не сделала бы это для родной матери, ты меня понимаешь?.. Хорошо. Конечно, завтрашний ужин в силе, там мне и предоставишь все данные.., - глубоко вздохнул, - да, покой нам только снится. В гробу отлично отоспишься.
Задумался, не торопясь вернуться к сестре. Подошел к панорамным окнам и застарелой привычкой потер ладонью подбородок, ощущая легкую небритость и тянущее, неприятное предчувствие, причину которого еще не мог установить.

+3

9

А/Б/

Не дождалась я тебя, да и запарилась я рожать еще лучший пост, чем могла на сей момент. Поэтому готова к ударам плетьми и обсуждению дальнейшего развития событий))

1996-й год, дом Ибрахима

К одному благочестивому человеку из Марокко наяву явился  Пророк. Этот человек сказал: «Я пью кофе, о, Посланник Аллаха». Пророк  повелел ему прочесть дуа при питье кофе: «О Аллах,  ты сделай этот напиток светом моих глаз, светом для зрения и здоровьем для моего тела, для увеличения моих жизненных сил, и сделай исцелением для моего сердца, и лекарством от всех болезней, о Всемогущий Аллах!»  После этого Посланник Аллаха повелел ему:  «Скажи  “Бисмилляхи  Ррахмани  Рахим» и пей. Поистине, ангелы будут просить прощения твоих грехов, пока ты ощущаешь вкус этого кофе у себя во рту».

Тщательно перебирая еще зеленые зерна, чтобы наполнить ими раскаленную докрасна чашку с древесным углем, Самира с теплой улыбкой в который раз вспоминала рассказ отца о чудодейственном напитке, который просто обожали в их доме. Ибрахим любил делиться со своими детьми историями, привезенными из других стран, часто цитировал Коран, напоминая тем самым, что дети его должны быть религиозными, а еще зачитывал выдержки из умных книг, которые были собраны в его огромной библиотеке. Ему было невдомек, что его старшая дочь уже не раз перешерстила огромные деревянные шкафы, забираясь по стремянке чуть ли не до потолка, чтобы отыскать для себя что-то новое и интересное.  Замужество – это участь для ее младшеньких Амани и Азизы, а она не собирается быть послушным мулом для мужа и плодить семейство. Лучше быть самостоятельной, выучиться, построить карьеру, хоть отец сейчас и упрямится как бык. При мысли об этом между бровями девушки тут же пролегла нахмуренная складка, и мягкая улыбка тотчас же сошла с ее губ.
Она старалась выбрать нужного цвета и кондиции зерна, от усердия даже высунув язык, после чего положила их в ступку и изо всех своих девичьих сил попыталась измельчить железным пестиком до тончайшего порошка. Хоть техника и давно добралась до их дома, но в приготовлении кофе их семья как и многие мусульмане придерживались старых традиций – никаких кофемолок и новомодных штучек, только ручной помол. Наверно, поэтому спустя десяток лет, она так и не приспособится к этим современным кофемашинам, наполняющим ее гостиничную сеть, словно эксклюзивные и дорогие побрякушки в ювелирных магазинах. Будет варить бодрящий, завораживающий своим ароматом всевозможных специй, обещающим мир и удовольствие напиток сама. Только сама.
Девушка отмеряет нужное количество тончайшего порошка и всыпает в турку, заливая порцией холодной воды, после чего ставит ту на огонь. Не сводит глаз, ведь нельзя упустить то время, когда собранные в огромную орду пузырьки начнут выпрыгивать на свободу и вырываться из тесного пространства. “Момент тысячи ручьев” – это как раз то время, когда можно бросить чуточку кардамона, щепотку острого жгучего перца и добавить капельку корицы. Потом она нальет кофе в оловянный,  богато украшенный орнаментом сосуд и разольет напиток в маленькие чашечки финджан. Папа никогда не рассказывал этого, но Самира знала, что пророк Сулейман был первым, кто попробовал кофе. В книге, которую однажды она забрала из библиотеки Ибрахима, было написано, что ему принесли его джинны, поэтому чашечки так и называются, ведь финджан – это искусство джиннов. А тот толстенный том, который она прятала у себя в столе, боясь отцовского гнева, было ничем иным как Фатава аль Чохи, откуда она вычитала, что ученые исламской медицины уверены, что питье кофе прогоняют сон, вялость, слабость, лень и помогают мусульманам совершать полноценное поклонение. У нее никогда с этим проблем не было, молилась она неистово и яростно, благо было о чем. Но редко у нее хватало сил после опустошающих в эмоциях молитв на занятия наукой. А ведь у нее была мечта…
Подхватив даллу – кофейник, который достался им в наследство от предыдущих поколений семейства аль Халифа, - Сами задумчиво опустилась на колени перед плетеным столиком, не превышающим полуметра в высоту. У нее был год, всего лишь год, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам, а она не могла сосредоточиться. Нужно было выучить английский для сдачи TOEFL, освоить в полной мере компьютер, подучить математику и геометрию, а потом можно бросаться на амбразуру, то есть в Корнеллский университет.
Обжигающий кофе побежал по ее горлу, согревая его и возвращая ей жизненные силы. Но несмотря на это она с тихим вздохом и какой-то нечаянно нагрянувшей тоской уронила подбородок на свою ладонь и в который раз постаралась сосредоточиться на чтении. Сегодня был прекрасный день для подготовки: отец в очередной раз уехал по делам – встреча с саудовцем, мама прихватила сестер и отправилась на рынок, а ее братья от другой жены отца ушли на базар верблюдов, так что в доме стояла относительная тишина – только ее брат-полукровка прятался где-то в тени дома. Ох, лихо не лежит тихо: либо катится, либо валится, либо по плечам рассыпается. Приближающиеся шаги заставили ее черные как угольки глаза вспыхнуть и резко дернуться к книге, чтобы накинуть на нее платок. Она едва успела, прежде чем в проходе показалось заспанное и нахмуренное лицо Адриана.
- Самира? – мужчина явно не ожидал встретить здесь свою сестру,  поэтому в смущении провел своей ладонью по волосам и каким-то уже, как показалось Самире, отработанным жестом потер себе подбородок. Похоже, ему меньше всего сейчас хотелось этой незапланированной встречи, поэтому он на секунду растерялся. – Я искал твою ма… Латифу. Ты не знаешь, где она сейчас?
- Амани слышала, что на иранский рынок завезли новые ткани, - перед глазами девушки всплыла недавняя сцена на мужской половине дома, и она вспыхнула аки огонь, - поэтому попросила маму с ней сходить туда. Она очень любит шелк и цвета. – Самира отвела глаза и осторожно посмотрела в сторону своего платка, чтобы убедиться – книга им прикрыта.
- Почему же ты не пошла вместе со своей семьей? Мне казалось, вы, женщины, а тем более восточные, любите наряжаться и облачаться в золото. – Брат усмехнулся и, скользнув взглядом по столу, прищурился. -  А ты же вместо этого прячешь под своим покрывалом книгу, разве нет?
- Это тебя не касается! – огрызнулась неожиданно даже для самой себя Самира, когда поняла, что ее раскрыли, и, схватив платок, книгу и даллу, бросилась вон из кухни. Еще один в ее жизни! Она ненавидит Адриана сейчас всей душой, ибо большего оскорбления он нанести не мог, поставив знак равенства между ней и всеми остальными мусульманками.
Но брат оказался чуть проворнее нее, и она со всей дури, сгорая от эмоций и оттого глядя себе прямо под ноги, как нас всех учат в детстве, врезалась в Бэрронса своим лбом.
- Черт, подожди, я… я не хотел тебя разозлить или обидеть, - вздохнул он и тут же отступил, вспомнив, что не имеет права касаться ее, – я слышал, что здесь в Аравии к кофе подают самые вкусные финики. – Брат взял пару штук с дощатого стола и протянул ей, будто подкупая. – Мир?
Хоть она сейчас вся и сгорала от стыда и злости, больше от первого, нежели от второго, но вынуждена была кивнуть. О его прикосновении она подумает позже, а пока можно мир.


Удивительный мир и спокойствие, словно в раннее утреннее богослужение в мечети, царили и на его кухне в лофте. Складывалось такое ощущение, что она служила просто декорацией для одного из голливудских фильмов, настолько была неприлично чистой и стерильной. Самира, заручившись успокоительными словами Адриана, стала нерешительно приоткрывать дверцы в поисках кофейных зерен и, возможно, джезвы. Завидев стоящую тут же современную кофемашину, она не сдержалась и сморщила носик, поскольку никак не верила, что та способна сотворить и превзойти чудо, свершенное Аллахом. Когда ж искомые предметы были ею найдены, она приступила к своему колдовству, подстраивая рецепт под обстоятельства: заполнила турку лишь на половину и поставила на огонь, ожидая, когда закипит вода, затем добавила ложечку кофе, смолов его как ее научила мама, и стала ждать, когда пена вновь поднимется. И, наконец, добавила еще воды, чтобы пена поднялась еще раз. Латифа шутила, а, может, говорила и всерьез: тренируй пену и кофе отдаст весь свой аромат и вкус. Где-то далеко она слышала отзвуки разговора Адриана и впервые девушку за долгое время чуть отпустило, стало легче дышать и двигаться, как будто она сняла со своих плеч тяжкий груз и поделилась им с другим. Со своим близким. Прихватив как тогда, 10 лет назад, две маленькие кружки с кофе, Самира двинулась навстречу брату, застывшему у панорамного окна.
- Я слышала, что в Аравии к кофе подают самые вкусные финики, - пробормотала она, вспоминая его слова, - но у тебя я их не нашла.

Отредактировано Samira Al Khalifa (07.09.2017 05:23:25)

+1

10

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Утро в доме Ибрахима наступало до первого крика муэдзина, призывающего к молитве благочестивых последователей религии, превозносящей имя Аллаха - единственного и милосердного. Адриан же накрывал голову подушкой, пытаясь урвать редкие предрассветные крохи сна у джинов, что окружали его изголовье. Они только и ждали проблеска сознания, чтобы снова населить больной и воспаленный разум жаждой наркотического дурмана, мания длинной в бесконечно тянущиеся минуты без порошка. Мати необходим был отдых, его кожа зудела и он расчесывал ее до кровавых борозд, состояние нервной системы было плачевным, он разучился спать без поддержки психотропных средств, ему необходим был героин. Первые недели, полные яростных криков, горестной мольбы и злых слез, остались позади, о них напоминала только слабость и толстые кожаные ремни, пошитые на манер браслетов, черная вязь букв на буйволиной коже содержала страстные стенания во славу и величие Аллаха. Адриан, схватывающий на лету любые познания, будь то языки или знаки, из звериного упрямства родом с детства, не желал разучивать арабскую письменность, но сознание играло с ним, как шайтан с душой нечестивца - Мати тем же животным чутьем впитал не только язык, но и алфавит. Он понимал все фразы, выжженные на браслетах, пусть они никак не отзывались в его сердце, но с тех пор, как Латифа надела их на его изрезанные запястья, чтобы Адриан прекратил раздирать их во время очередных приступов, читал молитвы, как паломник бездумно заученные мантры, и где-то на краю сознания тысячелетняя мудрость произносящих слова людей складывалась в спокойствие, а с ним приходило и умиротворение. Капля за каплей, как пот на мокрой подушке, из него выходила не только физическая зависимость, но и нагнанная, не иначе как бесами, тяжелая депрессия, не соответствующая количеству прожитых лет, только у опыта нет возраста. Адриан ощущал себя не иначе, как убеленным сединами старцем, утратившим не только гибкость ума, но и саму жажду новых открытий.
В это утро он проснулся раньше привычного, долго лежал в дальней, отведенной ему комнате и слушал тишину. Она прокатывалась по больному сознанию гимном, восславляющим жизнь, пусть и робко звучащим на пианиссимо аккордах. Спустя пару часов спасительного забвения, наспех оделся и, не дожидаясь кого-нибудь из прислуги, вышел в длинный коридор, что вел в общие комнаты. Адриан двигался медленно и нехотя, еще не отойдя от сумрачных впечатлений тех дней, когда считал дом своей тюрьмой, комнату - одиночной камерой, в которой ему суждено и расстаться с уготованной судьбой, укороченной уставшим от его деяний Аллахом. Мати вглядывался в силуэты и тени, оставляемые предметами, населявшими коридоры, он еще не успел запомнить их местоположение, и всякий раз, как считал, что забрезжила мужская фигура, отшатывался назад, будучи готовым отступить в спасительное убежище, еще не умея простить отца за то, что запер его на полные кошмаров недели, когда демоны населяли каждый угол, выданного ему родителем жилища. Адриан не подпускал к себе Ибрахима, всякий раз срываясь на дикий крик, когда тот пытался приблизиться к его постели, путь к измученному приходами и ломкой сердцу нашла Латифа - жена отца, та, кого он всегда искренне хотел только ненавидеть.       
Воистину пути Аллаха неисповедимы.
И полностью прочувствовать уверованную его последователями фразу Мати удалось несколькими минутами позже, когда по его милости он снова столкнулся с Самирой. Она была так напугана его вторжением, хрупкая пичужка чуждого Адриану восточного уклада воспитания, пусть он знал все его устои. Так трогательна в своей браваде разговора с мужчиной, коим уже хотел себе казаться Мати. Так непримиримо отстаивала свое право на познание мира с помощью книг, коего была лишена еще при первом крике рождения, когда повитуха, шлепая ее по младенческим чреслам произнесла приговор "девочка", и отец, лишенный далее какого-либо интереса покинул комнаты. Адриану не нужно было присутствовать при этом действе, чтобы видеть, словно кадры старой хроники, как все происходило. Самира не нужна была Ибрахиму, не нужен был ему и Адриан, но с них, при определенных обстоятельствах, будь то выгодный брак или устроенный в связанные кровным родством руки часть бизнеса, можно было выжать шерсти клок. Это их объединяло - нежеланных детей в доме, где за роскошным убранством скрывалась непрекращающаяся боль их отца - некому было оставить всю эту вычурную показуху, как и дело всей его жизни, у Ибрахима не было достойного наследника.
И Мати - плоть от плоти его испытывал острый приступ счастья в обесточенном и лишенном дофамина теле.
Ибрахим был унижен Всевышним, как изгнанный мелеками у врат рая шайтан, принявший личину праведника. Этим фактом Мати считал себя почти отмщенным. Чем руководствовалась в своей любви к учению Самира? Она была так глупа, чтобы верить в благосклонность отца, в один из грядущих дней, что сменит убеждения, впитанные с молоком матери, или так бесстрашна и упряма, что знала - свернет, если понадобится горы, но не остановится не перед чем, даже опасаясь страшной кары Ибрахима, продолжит путь.. это почему-то раззадорило Адриана, проведшего недели скотского существования без единого плана на будущее. Заставило ток крови бежать быстрее - чужая, пусть и родная по крови, жажда свершения чего-то далекого, лежащего за горами и горизонтом. Мати словно впервые за долгое время глотнул не отравленного воздуха - свободного эфира, выпущенного из легких врезавшейся в него после подначек девчонки, рожденной с оковами, сотканными религией. Он же самостоятельно выплавил себе кандалы. Самира стала для него проводником в будущее, забыв о том, что когда-то составляло его мечты, не успел найти себе новые, от того принял ее устои, как провозглашенную Мухаммадом сунну. Попытался, обжегшийся горячим кофе, пролитым из даллы, остудить ее пыл хладным бальзамом извиняющихся фраз.
Мати обратил оставшиеся крохи сил на сестру, не сразу поняв, что значило для нее их первое настоящее прикосновение, когда он, приняв из ее рук чашку скрепляющего их мир кофе, задержал в ладони тонкие, созданные для музыкальных инструментов, пальцы. Вкусив сладость фиников, перемежая пищу непринужденным, несмотря на обстоятельства, разговором, не смог осознать, что впервые за длительный срок чувствует вкус. Жизни.

Панорама не давала перспективы. Адриан словно силился разглядеть что-то скрытое в крышах близлежащих зданий, в редких отблесках окон далеких небоскребов и игре облаков, застилающих небо. Не признавая природу своего чувства, в нем будто поселился сытый зверь, что поначалу лишь нехотя покусывал добычу, но лишь почуял первую кровь, стал вгрызаться и жадно глотать нутро. Он знал имя этого зверя, и лишь стойкое нежелание произносить его даже для самого себя, оттягивало встречу с правдой. Интуиция. Она редко подводила Бэрронса. И Самира, жестко для женщины, воспитанной на Востоке, руководящая бизнесом, никогда не была жадной к деньгам, впрочем, как и сам Адриан. Они выросли в достатке, скорее даже в роскоши, и внушительное состояние отца, какими бы преградами не отделял себя Бэрронс, как бы не взывала к собственной самостоятельности Самира, создавало ту самую подушку безопасности, отделяя их от черты бедности так далеко, что в мыслях не рождались проблемы, связанные с необходимостью добычи средств к существованию. Это было само собой. Адриан знал, что всегда сможет заработать, поднимется с нуля, верил, что та Самира, которую он знает.. знает ли он ее вообще?
Невозможно убегать бесконечно, однажды обогнешь Землю и наступишь на хвост собственной тени. Меньше всего Бэрронс хотел бы сомневаться в сестре, что-то незыблемое, родом из взрывающейся гормонами юности, пошатнулось, заставив сегодняшнего мужчину углубиться в себя настолько, что от него ускользнул момент, когда Самира оказалась у него за спиной.
Ее голос заставил его вздрогнуть от неожиданности, но слова тут же вызвали улыбку. Обернувшись, Адриан принял чашку кофе из ее рук, и повинуясь призраку прошлого, задержал ее теплую, согретую ароматным напитком, ладонь в своих пальцах. Маховик времени головокружительно отматывал дни, месяцы и годы назад. Вместе с обжигающим глотком черного, как ночи, проведенные в поисках отражения друг друга в окнах дома их отца, кофе, Бэрронс почувствовал и сладость. Память обманчиво обволакивала рецепторы, привкус фиников осел где-то в горле, от того ответ вышел с бархатистыми нотами двоякого смысла. Как тот соблазн, который питал его жаждой к жизни с первого запретного желания, вызванного ее близостью.
- В Аравии варят и самый вкусный кофе, здесь я такого так и не нашел.
Она отвела взгляд первой, Адриан, пытаясь незаметно усмирить расшалившееся дыхание, так и не понял: выиграл он эту битву или проиграл.


спустя пять часов
ресторан в центре Манхэттена

- Ты обворожительна, неужели где-то здесь обедает толстосум с задницей Аполлона? - Адриан, затянутый в безукоризненно сидящую тройку, встал навстречу своей спутнице, чтобы поприветствовать. Тут же объявившийся официант с вышколенными манерами принялся обхаживать его даму, принимая у нее манто и помогая сесть к столику. Можно было назначить встречу в месте не столь изысканном, но в таком случае, подходил и рабочий офис. Бэрронс ценил деньги не за массу, но за возможности, любил роскошь, лоск и красоту во всех ее проявлениях.
Сначала насладился своим куском рибая, лишь затем, смакуя вино, принялся перебирать бумаги, что еще пахли краской. Он так и не приучился читать с экрана и предпочитал баловать свои пристрастия при любой возможности, не признавая необходимости прогибаться под изменчивый мир. Девушка напротив него нетерпеливо порывалась что-то сказать, но Адриан всякий раз приподнимал пальцы, обрубая ее попытки в корне, а она, видимо, приученная к его непростому характеру, закатывала глаза, списывая все на капризы.
- Надо покупать тот гостевой дом, - внезапно произнес Бэрронс, перекладывая отчет о доходах, добытый нелегальным путем, - учитывая прибыль, быстро окупится, - он давно подумывал расширить бизнес, предлагая не только туристические маршруты с размещением у партнеров, но и собственные полноценные туры, - пора зарабатывать и на расселении, хватит кормить бездарей, - перфекционист во всем, не уважал никого, с кем приходилось иметь дело. Отложил от себя бумаги и задумался, сминая льняную салфетку, вылепляя из нее различные узоры, но все они походили на бескрайние пески Аравии.
- По бумагам все чисто, хотел бы я иметь такую маржу.
- Я бы это все могла бы тебе сразу сказать.
В ее голосе слышалась усталость и толика раздражения, которые он предпочел не замечать. Казалось, у него есть все карты, чтобы уличить Самиру во лжи, но что-то подспудное заставляло прокручивать увиденное снова и снова. Может отчаянное желание сохранить веру, Адриан нахмурился, и скорее для себя, чем для спутницы произнес:
- Одного не могу понять, если у тебя в городе N есть отель, отвечающий самым изысканным требованиям, зачем покупать дом? Вложение средств?.. - Бэрронс склонил голову, будто прислушиваясь к этой мысли, но тут же с ухмылкой, пропитанной ядом, добавил, - но Джамаль всегда ценил только золото.

Отредактировано Adrian Barrons (04.11.2017 23:01:23)

+3


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » I've been lookin' for someone like you ‡флеш