http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Разговоры о внуках вредят пищеварению ‡флеш


Разговоры о внуках вредят пищеварению ‡флеш

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Время и дата: 30 сентября 2015 года.
Декорации: квартира Джозефа Мюррея.
Герои: Маргарэт Дэй, Джозеф Мюррей.
Краткий сюжет: чем по обыкновению заканчивается разговор отца с любимой дочерью о внуках? Разговором о благоверной самого отца, конечно же! - иной исход событий попросту невозможен...

+1

2

[audio]http://pleer.com/tracks/5171228SXs3[/audio]

- А каким полотенцем можно вытереть руки? 
Я выключила воду в ванной комнате, выглянула в коридор и произнесла эти слова с нескрываемыми нотками иронии в голосе, настолько очевидно возвращавшими к знакомству с отцовской душенькой и ангелом. Хотя, наверное, не стоит брезговать знаниями французского языка – «son amour*» - не зря же папа заплатил за образование своей дочери в одной из лучших частных школ Детройта. Я не ждала ответа, я вытерла руки первым попавшимся полотенцем, висевшим рядом с раковиной, и вернулась в гостиную. Мило улыбнувшись отцу, я удобно устроилась в кресле напротив него, взяла чашку с кофе и приготовилась к игре в «дочки-папочки».
Еще несколько месяцев назад, эта игра могла бы стать моей любимой, этакой возможностью воплотить в реальность детские рисунки, почувствовать себя частью полноценной семьи, восполнить пробелы такой моментами необходимой отцовской заботы. Наверное, это наивно и не по возрасту, мечтать о воскресных барбекю, тематических вечерах по пятницам, совместным играх в шарады и просмотрах фильмов. Наверное, это немного неправильно в свои двадцать пять гнаться за прошлым, пытаться исправить его ошибки, переписать, вместо того, чтобы смотреть в будущее.
Моя память, к счастью или сожалению, работала без перебоев, словно идеально отлаженный часовой механизм, способный воспроизводить картинки с точностью до дат. Когда мне было пять лет, я мечтала стать археологом, хотела найти Атлантиду, представляла, что причудливый рисунок на ковре – это не что иное, как зашифрованная карта, которую я была обязана разгадать. Двадцать лет спустя, почти как у Дюма, ничего не изменилось. Я так же выискивала тайный смысл, там, где его не было -  в поведении своих родителей, продолжала верить, что когда-нибудь мы все вместе соберемся за одним большим столом, и не важно в каком городе это произойдет. 
- София к нам сегодня не присоединиться? – я говорила серьезно с театральной грустью во взгляде, которая служила антуражем для очевидной язвительности в моем поведении. Мне было сложно даже думать об этой женщине спокойно, одна только мысль о ней меня раздражала и злила, заставляла взглядом попрекать отца за связь с моей ровесницей.
Даже если бы я относила своего отца  к категории «свободных мужчин за 50+», то все равно я бы не могла представить с ним рядом молодую девушку, которая годилась ему в дочери. Не знаю почему, но такие отношения мне казались слишком испорченными, слишком киношными и за них уже, кажется, давали премию «Оскар», причем ни один раз.
- Я не никогда не приму ее, папа, -  это был первый прямой ответ на желание папы, чтобы, как он любил повторять, практически «мачеха и падчерица» в один прекрасный день нашли общий язык. Не бывает такого, ну не бывает. Наверное, если бы не только мама читала мне перед сном сказку про Золушку, то и отец бы это знал. Я отвлеклась, опустив взгляд на экран мобильного телефона, невольно улыбнулась тексту, появившемуся на дисплеи, и снова перевела взгляд на отца.
- Тебе бы понравилось, если бы я встречалась с мужчиной, который мне в отцы годиться? С семьей и двумя детьми? – баш на баш. Я смотрела на отца серьезным взглядом, не дающим ответа на вопрос: был ли это вопрос ради вопроса или же он имел под собой почву. Я аккуратно поставила на подлокотник кресла чашку, взяла в руки мобильный телефон и с едва сдерживаемой улыбкой, которую будто бы хотела спрятать, принялась отвечать на сообщение. Некультурно? Некрасиво? Заслужил. Последние несколько недель отец пытался наверстать пробелы в участие в моей жизни, что ж когда-то он пропустил самый «вкусный» этап в воспитании детей – переходный возраст, когда вредный характер помноженный на гормоны, ох как давал о себе знать.
- Не думаю, - я оторвала взгляд от мобильного телефона, чтобы ответить на свой собственный вопрос. – Вот и мне не нравится, - и перебудить меня в этом было невозможно, сколько бы не пытался отец и как бы настойчиво не подпевал ему брат в этой песни.

*его любовь фр

Отредактировано Margaret Day (19.10.2015 12:21:36)

+2

3

Обжаренные в оливковом масле стейки уже покоились на белом блюде, будучи накрытыми фольгой, и источали терпкий аромат свежемолотого перца. Лёгкий серебристый пар окружал их изящным ореолом, и его увядание невольно подстёгивало ускорить темп приготовления винного соуса – приятного сладковатого гарнира для мясного блюда. На протяжении долгих месяцев я лишь изредка показывался на кухне – преимущественно во время неожиданного прилива вдохновения порадовать себя и мисс Берг чем-нибудь аппетитным: принести завтрак в постель в благодарность за упоительную ночь и любовь; приготовить романтический ужин и привязать к себе девушку ещё сильнее, ведь, вопреки известному заблуждению, путь не только к мужскому, но и к женскому сердцу лежит именно через желудок. В остальное же время просторную фешенебельную кухню наполняли приятные запахи исключительно блюд Софии. Сегодня был особенный случай, для которого заказанная по телефону пицца была бы наибольшим оскорблением. Предстоящий разговор с дочерью, варианты которого были прокручены в голове множество раз, весьма беспокоил меня, вынуждая то и дело обдумывать всевозможные пути к отступлению. Какое малодушие, старина Джо! Методичное помешивание нарезанных фруктов, что тушились в собственном соку и красном вине, успокаивало, но отнюдь не отсрочивало приближающийся миг беседы. Никогда прежде я не чувствовал столь сильного волнения, как сейчас. Жизнь, исполненная многочисленными лишениями, ожесточёнными перестрелками и постоянным подвешенным состоянием, казалось, должна была выработать стойкий иммунитет, однако эта особенность никоим образом не касалась семейных отношений. Вина, которая с тяжестью бремени обосновалась на моих плечах, всё ещё провоцировала ком в горле. Мне не следовало оставлять детей, смиренно соглашаясь с решением суда о разводе и не предпринимая ни единой попытки бунта. Всё, в чём я нуждался на протяжении всех этих лет, было сосредоточено лишь на Маргарет и Джереми. И сейчас, когда мне посчастливилось обрести детей, вырвавшихся из-под контроля собственной матери, опасность потерять их снова дамокловым мечом нависала над моей головой. Сын без единого колебания одобрил тот факт, что мне всё ещё не чужды плотские удовольствия и сугубо мужское обаяние; моя капризная принцесса в первый же день высказала своё отчаянное нежелание мириться с Берг. К созданию женщин определённо причастен сам Дьявол, иначе чем можно объяснить их сумасбродный характер? Обжаренные в винном соусе яблоки и инжир уже разложены по порциям на тарелках. Водружённые поверх фруктов стейки радуют глаз. Небольшие листья салата, приправленные оливковым маслом с несколькими каплями сока, увенчивают моё кулинарное творение. Уголки губ, затронутые лёгкой улыбкой, опускаются в то же мгновение, едва до моих ушей доносится ироничный вопрос дочери о том, какое же из многочисленных полотенец предназначено для рук. По всей видимости, тот злополучный день выветрится из памяти юной мисс Дэй явно не в ближайшее время.

– Любым, – слегка повышаю голос преимущественно по причине внезапного раздражения, чем для того, чтобы Марго услышала меня. – Я как раз сегодня повесил новые.

Кофе в чашках, покоящихся на журнальном столике в гостиной, был едва тёплым. Я знал, что Маргарет не любит пробовать слишком горячие блюда, потому заранее приготовил для неё любимый напиток в качестве аперитива. Дочь присоединяется ко мне мгновением позже, доброжелательно улыбаясь. Её заинтересованность наличием Софии на сегодняшнем ужине вызывает неприятное предчувствие. Затишье перед бурей – именно такие слова невольно приходили на ум. Наэлектризованный воздух уже витал между нами, оставалось лишь грому грянуть в своей торжественной симфонии. И она звучит: со всей прямолинейностью Марго заявляет о том, что никогда не примет Берг. Я боялся этого. Робкая надежда, прежде тлевшая слабой искрой в моей душе, угасла в одно мгновение. Девушка то и дело опускает глаза в телефон, улыбаясь. Это приводит меня в бешенство; несколько глубоких вдохов, замаскированных под очередной глоток кофе, не приносят должного успокоения. Разговор, что беспокоил меня на протяжении нескольких дней, не кажется своенравной мисс Дэй достойным её полного внимания. Моя рука с излишней напористостью отставляет на столик пустую чашку, с остервенением вдавливая её в стеклянную поверхность.

– Если бы этот мужчина любил тебя, – прилагая невероятные усилия к тому, чтобы мой голос звучал плавно, я не замечаю, как в действительности напряжён, – то я не препятствовал бы твоему счастью. Нет, в действительности, – недоверчивое удивление, проскользнувшее в глазах дочери, подталкивает меня к приведению аргументов, – поверь мне как отцу: в зрелых мужчинах нет ничего плохого. Они точно знают, чего хотят от жизни. Они твёрдо стоят на ногах. Возможно, ты будешь смеяться над внезапной сентиментальностью своего старика, – доброжелательно усмехаюсь, откинувшись на мягкую спинку кресла, – но они умеют любить. Хотя, признаться, если бы я понял, что твой… взрослый, – подобранный эпитет радует своей корректностью и нейтральностью, – ухажёр просто ищет очередную молоденькую простушку… Я бы убил его, но ни на шаг не подпустил бы тебя к нему. Я понимаю, ты хочешь, чтобы я вернулся к твоей матери. Этого не будет, родная, – плечи слегка вздрагивают в извинительном жесте, – по той причине, что мы навечно оказались по разную сторону баррикад. Я прекрасно понимаю твоё негодование. Ты наверняка думаешь о том, что я тронулся умом на старости лет. Нет, моя принцесса, – ласково улыбаюсь сидящей напротив меня дочери, – я действительно полюбил эту девушку… Как бы это нелепо ни звучало, но София… Она служит мне опорой, понимаешь? В ней я нахожу то, чего не видел в других женщинах на протяжении многих лет. Она особенная. Твоя мать, Марго, тоже была особенной, но однажды она предала меня. Я не могу оберегать ту семью, в которой и сам не чувствую себя в безопасности… Я любил твою мать, – выдержав невольную паузу, я продолжаю свою тяжёлую исповедь, – но сейчас всё в прошлом. Поэтому, дорогая, я очень хотел бы, чтобы ты приняла Софи. В том инциденте виноват я и только я. Тебе не следует быть столь категоричной лишь по причине моей глупости.

Мгновения, в течение которого Маргарет обдумывала сказанные мной слова, хватило для того, чтобы я отлучился на кухню и вернулся мгновением позже с двумя тарелками и столовыми приборами на серебристом подносе.

– И, честно говоря, я предпочёл бы, чтобы твой телефон лежал где-нибудь на столе, а не у тебя в руках, – протягиваю дочери стейк в винном соусе с фруктами, источающий дивный аромат. – Этот разговор очень важен для меня. Хочешь вина?

+3

4

Мне двадцать пять, а я признаюсь в любви батончикам «Snickers» и танцовщицам кисти Дега. Сидя в баре в компании подруг, я уверенно заявляю, что никогда никого не любила, не рассказываю истории о первых отношениях, шутливо отмахиваюсь, говоря, что впервые я влюбилась в четырнадцать, а разлюбила в четырнадцать ноль две. Обычно, они смеются, не веря мне, наливают еще виски, ожидая, что после очередного стакана последует романтическая история о подростковой любви, а не очередная шутка. Сколько себя помню, я всегда убегала от громких слов, словно от огня, рвала валентинки, никогда ничего не отвечала на признания: молчала, уходила или делала вид, будто у меня зазвонил телефон. Ни единого слова в ответ, только панический испуг в глазах от незнания, что делать. Пыталась что-то сказать, придумать, но те самые слова не могли сорваться с языка. В конечном счете, у меня выработалась привычка подменять понятие «любовь»: уважением, привязанностью, привычкой. Громко заявляю, что не верю в любовь, отрицая тот факт, что я её просто боюсь. Сколько себя помню, я всегда скептически смотрела любовные драмы в компании, потом пересматривала одна и плакала. Я давно вбила себе в голову, что те самые три слова, произнесенные вслух, словно по волшебству заставляют дорогих людей испаряться из жизни. Поэтому я молчу.
Мне двадцать пять я избегаю серьезных отношений, боюсь привязанностей, называю их болотной трясиной, которая когда-нибудь меня засосет, но не сейчас. Я стараюсь находить себе оправдания желаниям увидеть того или иного человека, не признаю в этом потребности, выискиваю поводы для встреч. Я гоню от себя мысли о том, что кто-то может стать мне по-настоящему близок, и из раза в раз заедаю эти рассуждения любимым батончиком  «Snickers», признавая в любого рода отношениях исключительно удовлетворение физических и социальных потребностей.
Когда всё началось? Мне было семь, я проснулась рано утром, и громко стуча ногами, вбежала в гостиную. Папа читал газету, по старенькому радио передавали, что из-за сильного снегопада следует остаться дома и по возможности не пользоваться личным транспортом. Я тащила за волосы любимую куклу с разукрашенными фломастерами губами (тон в тон помаде мамы), потеряла глаза кулачком. Мне приснился страшный сон. Я села к отцу на колени, обняла его за широкие плечи и красочно я пересказала свой кошмар. Слезы накатывали. Я разрыдалась. Папины руки крепко обняли меня. Он рассмеялся, отстранил от себя и вытер глаза, потом рассказал какую-то шутку и приготовил завтрак. Тогда я последний раз говорила кому-то, что люблю его. Через неделю с того дня, мы с мамой и братом уже были в Детройте и сидя на лестнице в доме тёти розы, я подслушивала их разговор на кухне о том, что все мужчины одинаковые. Они повторяли это день за днем, пока  однажды поздно вечером обе не пришли к умозаключению, что нельзя любить тех мужчины, в которых нет уверенности, и которые лгут. Едва ли я понимала тогда важность их умозаключения. Это пришло с годами, когда с той же интонацией я повторяла их слова, сидя в одном из баров Нью-Йорка.
Мне двадцать пять и сидя рядом с отцом, я громко фыркаю, когда речь заходит о любви. Моя язвительность и его желание сгладить острые углы уже как месяц стали отличительными чертами нашего общения.  Я слушаю его внимательно с недовольным, надменным взглядом, словно он пытался преподать мне урок, который я и так уже усвоила. Мне нечего было сказать, кроме того, что уже было озвучено вслух – я никогда не приму Софию, как члена семьи. Она никогда не станет для меня кем-то. У меня была семья, которую разрушили.
- Мужчина, который бы говорил, что меня любит, а в один из дней просто пропал, - я развела руками, по-прежнему видя картину развода родителей глазами маленькой девочки, с выводами, сделанными из подслушанных разговоров, - А я бы осталась с детьми и гадала: он умер или ушел к молодой любовнице? – с толикой сарказма, который легко читался в полу улыбке, я слушаю о том, как отец принял бы взрослого мужчину, своего ровесника, в качестве потенциального зятя. Меньше всего на свете я хотела бы, чтобы отец знал что-то о моей личной жизни, а особенно лез с советами.
– Конечно, а еще вы с ним могли бы вспоминать, как проходили детские годы в ваше время, - давлю на потенциальную схожесть ситуаций, при этом прекрасно понимая, что папа сейчас говорил о себе, описывал именно себя, как прекрасную пассию для Софии. – Знаешь, я столько лет ломала голову, что могло, стало причиной вашего с мамой расставания, теперь я думаю, что ты ей изменил, - мы говорили как взрослые люди, что ж я позволю себе несколько откровенных мыслей, - Я не знаю, на что или кого можно променять тихое семейное счастье. Ты говоришь, что мама тебя предала, - громко хмыкаю, - она не оценила особенность твоей любовницы? – в очередной раз передо мной маячит загадка развода родителей, от ответа на которую и мама и отец мастерски увиливали. Никто из них не хотел пояснить, что произошло между ними, что настолько сильно ранило обоих.
– Знаешь,  последние пару лет я смотрю на маму и думаю, что мы с ней похожи, -  уже без язвительных ноток в голосе говорю я, опуская глаза вниз, теребя пальцами край салфетки, - мы любим оправдывать мужчин, которые нас окружают, мы верим их словам, цепляемся за них что ли, - слова отца об уникальности мамы, напомнили мне один из таких же разговоров за столом об отце, когда мама назвала Мюррея хорошим, но предавшем её человеком. Мне казалось, что какая-то искорка теплоты друг к другу у них осталась, даже не смотря на то, что они называли «предательством», - А знаешь чего я боюсь больше всего на свете? – ответ не заставил себя ждать, - Я влюблюсь, выйду замуж, рожу детей, а в один из дней буду усаживать их в детские кресла автомобиля на заднем сиденье и, заливаясь слезами, увозить от родного отца. Боюсь, что мне придется им объяснять, что теперь у них новый папа. А еще страшнее, что когда-нибудь они захотят встретиться с родным отцом, а увидят молодую любовницу, которая уже давно дороже собственных детей, - не поднимаю глаз, чувствуя, как подступают слезы, чуть отвожу голову в сторону, не желая, чтобы меня успокаивал, - а потом их пригласят на ужин ради искреннего разговора. Они отодвинут тарелку в сторону, понимая, что ровным счетом это ужин двух незнакомых людей, ведь даже отчим знает, что я ем только мясо птицы, - тянусь за закуской и салатом, - Но пахнет аппетитно, - едва заметно провожу рукой по нижнему веку, смахивая слезу, - Я откажусь от вина, у меня вечером встреча, не хочу быть под шофе, -  я выпрямляюсь на стуле, пытаюсь вернуть себе невозмутимость, скрыть свою подавленность, спрятать свое разочарование. – Знаешь, а это забавно, нас даже общая фамилия не связывает. Только схожий набор хромосом, - мой голос дрожит, а смех звучит нервно, злобно, рассерженно.
-  Зачем тебе нужно, чтобы я приняла Софию? Какая тебе разница? – а ведь и правда, что изменит мое нейтральное или хорошее отношение к женщине, которую я видела один раз, которая мне нахамила, которая выставила меня из дома моего отца? Что произойдет? Ровным счетом ничего: день будет сменять ночь, осень сменится зимой, каждый из нас продолжит бродить по улицам Нью-Йорка со своей собственной «личной жизнью», - Ты говоришь, что любишь её, тогда какая разница как к ней отношусь я? Что меняет мое отношение? -  я пожимаю плечами, теряясь в догадках важности моей натянутой улыбки. Мы снова начинаем играть в семью: с воскресными ужинами и барбекю? Без меня.
- Если тобой движет чувство вины, то советую его вырезать, как аппендикс. Ты говоришь, что не позволишь относиться ко мне какому-то мифическому мужчине как к простушке, но позволяешь реальной Софии называть меня шлюхой. Папа, это - двойные стандарты, - мне остается только развести руками.

Отредактировано Margaret Day (18.01.2016 16:12:08)

+2

5

Разговору не суждено принести достойные плоды, помимо отягощающей горечи разочарования, — эта истина мерно покачивалась на рубиновой поверхности алкоголя, оставляя на стенках бокала витиеватые потёки, которые тут же исчезали, растворяясь обрывистыми окружностями — так по обыкновению подсолнечное масло, разогревшись на металле, растекается по его поверхности подобно необыкновенным амёбам. Я слышал ядовитый сарказм, сквозивший в каждом звуке женского голоса, и не мог ответить на него тем же; слова застревали в горле, словно комья спёртого воздуха, вынуждая меня ускорить привычный темп дыхания. Вдох. Выдох. Кажется, я вновь беспомощен, словно в далёкой юности, когда каждый день казался воистину непреодолимым препятствием. Достаточно прямолинейные намёки Маргарет впивались в отрешённое сознание решающими выстрелами; холодные, словно металл пуль, слова задевали за живое, и мне приходилось приглушать боль очередным глотком вина. Я почти не чувствовал его вкус; вместо изысканного алкоголя — терпкий тлен сырой земли, невольно навевающий ассоциации о пустынном мраморном склепе. Что я мог сказать в своё оправдание?  Правда, несомненно, лишь углубила бы каменистую пропасть между нашими душами. Более всего на свете мне не хотелось посвящать дочь в подробности собственной жизни: они могут показаться настолько жестокими, что Марго без единого колебания кинется прочь, не желая знать собственного отца и того мира, которому он принадлежал на протяжении этих долгих лет. Она не сможет принять эту истину подобно ясно выраженной аксиоме. Я больше не смогу остаться в глазах дочери героем; впрочем, я и так не являюсь им. Я никогда не был идеальным отцом, и оттого Маргарет, испытывая в глубине души острую обиду, не следит за своими словами, что с каждым мгновением становятся всё более неподтверждёнными обвинениями. С излишним нажимом возвращаю опустевший бокал на гладкую поверхность журнального столика и хмурюсь, потирая пальцами свободной руки образовавшуюся морщинку на переносице. Понятие «презумпция невиновности» определённо ни о чём не говорит своенравной мисс Дэй, которая с излишней торопливостью меняет тактику поведения и опускает взгляд в пол, рассеянно касаясь кончиками пальцев ажурного края бумажной салфетки. Голос девушки становится более приглушённым, но даже эта своеобразная полутишина не может скрыть бессильной ярости, что делит временное пристанище с изнурительной душевной болью.

— Ты можешь не верить мне, Маргарет, — собравшись с мыслями, произнёс я, не сводя пристального взгляда с дочери, которая едва сдерживала слёзы и, не желая показать свою истинную слабость, лишь учащённо моргала, будучи скрытой за неплотной пеленой соскользнувших со спины вперёд каштановых прядей волос, — но я никогда не изменял твоей матери. Напротив, едва я узнал о вашем рождении, я без единого колебания сделал ей предложение, намереваясь построить с ней крепкую и дружную семью, в которой меня всегда будут встречать дети, с радостными криками вешаясь на шею. Ты помнишь, дорогая? — улыбка ностальгически затрагивает уголки моих сжатых губ, и я слегка расслабляюсь, на мгновение окунувшись в омут собственных воспоминаний. — Ты забиралась ко мне на колени и называла «папочкой», прижимаясь изо всех сил. Помнится, ты часто спорила с Джереми по поводу того, кого же я любил больше: тебя или его, — сорвавшийся с изломанного гримасой рта смешок невольно напомнил мне чей-то предсмертный вздох: до того неуместным он показался в напряжённой атмосфере, что воцарилась между мной и Маргарет. Я смолк, замяв неловкое молчание сочным куском стейка с фруктами. — Вы никогда не могли понять, что я любил вас одинаково, но к тебе испытывал большее снисхождение лишь по той простой причине, что ты была дочерью. В Джереми же хотелось воспитать истинно мужской характер… Я не находил себе места, когда мать увезла вас в Детройт, а спустя несколько дней прислала по почте бумаги на развод, — выдержав непродолжительную паузу, произнёс я, чувствуя всю тяжесть бремени, которое мне было суждено нести на своих плечах все эти годы. — Я могу её понять. Дело не в том, что, как ты утверждаешь, я ей изменил. Нет, — сменив положение тела, продолжаю своеобразную исповедь, каждое слово которой даётся мне со значительным трудом. — Если мне суждено выбрать женщину, я не изменяю ей, пока состою с ней в отношениях. Поверь, у твоей матери, Марго, была более весомая причина для развода, чем интрижка на стороне, которой, к слову сказать, и не было. Полагаю, она смогла бы объяснить лучше, чем я, но я знаю, что она ни за что не станет этого делать. А мне просто не хочется втягивать тебя во всё это, дорогая. Поверь мне на слово. Так будет лучше для всех.

Дэй не слушает меня, продолжая отчаянно отстаивать собственную позицию, примеряя на себя роль собственной матери, вворачивая болезненный комментарий о том, что я не осведомлён о её вкусовых предпочтениях. Внутри всё сжимается, покрываясь тонкой корочкой льда. Точный удар по наиболее уязвимому месту — дочь определённо пошла характером не только в мать, но и в меня. Разрываясь между гордостью и уязвлённым самолюбием, я тяжело выдыхаю, мысленно в который раз убеждаясь в том, что в мире нет зверя наиболее неукротимого, нежели обиженная женщина.

— Большая разница, — интонационно выделив первое слово, произношу я, вновь наполняя бокал на изящной тонкой ножке. — Мне важно твоё мнение, мы ведь семья… Хотя и не связаны одной фамилией, да, — тщательно маскируя разочарование отрывистой констатацией факта, прерываю я возможный поток слов Маргарет. — Но, тем не менее, ты была, остаёшься и будешь моей дочерью, к мнению которой мне хотелось бы прислушаться. В том невольном недоразумении виновата каждая из сторон, но всё же на мне лежит наибольший грех. Я не позволял Софии называть тебя «шлюхой», — руки невольно сжимаются в кулаки, что есть первейший признак собственного бессилия. — Я сказал ей об этом, когда ты… ушла. Она признала тот факт, что повела себя не самым лучшим образом. Понимаешь, дорогая, — глоток вина придаёт мне храбрости, хотя я всё ещё чувствую себя мальчишкой на ответственном экзамене: ни единого уверенного ответа, ни единого правила, которому нужно следовать, — София — девушка с весьма специфическим характером, поэтому её реакция вполне объяснима. В любом случае, я попросил её извиниться, но ты, к сожалению, не хочешь сделать шаг навстречу. Скажи мне, Маргарет, — молчу до тех пор, пока дочь не поднимает на меня взгляд, — неужели ты настолько ненавидишь меня, что не хочешь моего счастья? Я не отрицаю вины Софии. Я не отрицаю своей вины. Напротив, я с радостью искупил бы её, но ты не позволяешь мне этого. Никогда не позволяла. Оттого я, видимо, и кажусь тебе отвратительным отцом.

Конец моей весомой тирады, кажется, лишь углубляет невидимые раны на сердце. Они горят пламенем Ада. Они кровоточат подобно ножевым ранениям, нанесённым жестокой рукой хладнокровного убийцы. Лёгкие пары алкоголя лишь усугубляют их болезненную пульсацию, и оттого я увеличиваю его количество, проглатываю залпом, словно лекарство, и понимаю, что мне нужно что–то покрепче.

Женщины — создания Дьявола, мы же — их презренные псы.

+2

6

Проучить.
Сколько себя помню, я всегда изыскивала способы показать словами или действиями она необходимость разительных перемен в отношении к себе/к кому-то другому/ к ситуации в целом. В детстве это принимали за шалости, в подростковом возрасте списывали на гормоны, сейчас же приписывают дурной характер, который раз за разом подталкивал язвить при разговорах. Как сейчас с отцом, который наивно полагал, что, несмотря на расстояние, знал обо мне всё, забывая, о том, что мелкие, но важные детали, которые обычно придают трепетность отношениям, которые обычно сближают, оставались всегда за кадром разговором и переписок. Мне жаль. Ему жаль. Но это жизнь. Это наша судьба. Мы не в силах ее изменить, переписать, мы можем только ей повиноваться. Мне хочется, чтобы точечный укол про незнание вкусовых предпочтений достиг своей цели, попал прямо в сердце, в мозг, в кровь, разнесся по всему организму, до каждого потаенного уголка, в котором  должно остаться понимание, что сидя за одним столом мы по-прежнему были непростительно далеки для тех, кто должен быть гораздо ближе.
Почему-то вспомнила школьные годы, старшие классы, когда встречалась с мальчиком, который был старше меня на один год, и чья беспечность в вопросах разговоров в горизонтальном положении меня выводила из себя. Его звали Мэтт. Помню, как мы с моей лучшей подругой Марли, тогда разработали идеальный план как если не довести Мэтта до инфаркта, то, как минимум, преподать ему урок, который он запомнил бы на всю жизнь. Тот Хэллоуин он запомнил за всю жизнь. Тётя Роза была вынуждена уехать из города, и к её удивлению я согласилась посидеть с семимесячной племянницей Шеннон, говорила, что рано или поздно все равно стану мамой, нужно учиться пока  дядя Робин не вернется. Как только машина тети скрылась за поворотом, мы с Марли принялись украшать дом детскими вещами, натянули в прихожей веревку,  развесили ползунки на прищепках. Пока Марли превращала меня в типичную домохозяйку с накрученными бигуди и в халате, я писала сообщение Мэтту, приглашала к себе, пророчила особенный вечер, который он никогда не забудет, ведь его ждет особенный подарок. Конечно, в конце ставила коварный смайлик. Заливалась смехом, когда через пять секунд после отправки сообщения пришел ответ, что он обязательно будет и без опозданий, спрашивал, что купить, я отвечала – плюшевого медведя, соглашался без лишних вопросов, явно додумал сам для чего. К чему было разочаровывать раньше времени? К назначенному времени Мэтт приехал к моему дому. Весь такой в образе Джеймса Дина, даже уговорил отца дать ему на этот вечер старенький форд-кадиллак для пущей похожести на плейбоя прошлого. Он позвонил в дверь, довольный насвистывал какую-то песню, теребил в руках плюшевого медведя.  Когда дверь открылась, мой бойфренд (а именно такие ярлыки обязательно нужно лепить друг к другу в старших классах) оказался в комнате ужасов любого подростка. Он переминался с ноги на ноги, шокировано смотрел на спящую на моих руках малышку Шеннон, которая сладко водила ручками во сне. 
Я спрашивала: - Правда она прелесть?
Он отвечал: - Да, наверное, а кто это?
Я довольно улыбалась, проводила рукой по его лицу, целовала в щеку, шептала: - Глупенький, это твоя дочь. Смотри как на тебя похожа, тот же нос, подбородок. Спи малышка, папочка просто шутит.
Отдавала Шеннон Мэтту,  боялась отойти далеко, а то квотербэки умеют держать только мяч и черлидерш, с остальным справляться им достаточно сложно. Спортсмены такие спортсмены. Никогда не забуду его потерянный взгляд, когда маленькая Шенон зарыдала у него на руках. Паника. Это было ему не тачдаун проводить на последних минутах.
- Но как?- пытался понять Мэтт.
- Тебе рассказать, откуда берутся дети? – я непонимающе хлопала ресницами.
Парень бубнил что-то несвязанное в ответ, поворачивал голову в сторону входной двери и натыкался на мою мать и отчима.
- Миссис Дэй, мистер Эмерсон, это сделал не я, я не знаю как это получилось, - пятился назад, но натыкался на меня, хотел сделать несколько шагов вперед, но упирался в непонимание родителей, что могло произойти. Нервно возвращал мне Шеннон. Где-то на верхних ступеньках Марли заливалась смехом, снимала на камеру мобильного телефона как растерянного мачо, который выбегал из дома.
- Что здесь произошло? – спрашивала мама.
- Просто сидим с Шеннон, - отвечала я.
- Вместо вечеринки на Хэллоуин? – удивлялась она.
- Ну, дядя Робин обещал скоро приехать, - я пожимала плечами, удаляясь в комнату от застывших в глазах матери вопросах о развешанных детских вещах и валявшимся под ногами медведе. Правда курьезности сего розыгрыша еще долго напоминала о себе, хотя бы тем, что следующим утром Мэтт пришел к нам в дом со своим отцом. А потом вся эта история еще обросла различными подробностями, но, кажется, урок усвоенный тогда парень запомнил надолго, ведь уже был женат на своей подружке из колледжа.
- Папа, - самое время вернуться в реальность, в которой я недовольно тыкала вилкой в стэйк, протягивала руки за виноградом и стаканом воды, надеяться, что незнание мелочей подтолкнет отца хоть немного наверстать упущенное,  - Что за весомая причина? – уже без лишней экспрессии в голосе, без театрально возвышенных нот и постановочных осуждающих взглядов.  Весомая причина, мне не понять, вообще это тайна покрытая мрака – сколько раз я слышала что-то такое? Сколько раз мама уходила от ответа, обещалась как-нибудь рассказать, но без четкой даты в календаре. Я устала от этого. Мы семья. Неужели есть что-то такое, чего нельзя рассказать в семье? Ведь с точки зрения закона и крови, едва ли кто-то другой станет ближе, чем родственники?
- Мне двадцать пять лет, хватит обращаться со мной как с маленькой девочкой, - устало фыркаю в ответ, откидываясь назад на спинке стула. – Серьезно, папа, сколько можно? В сорок мы будем сидеть за ужином и ты решишь рассказать мне откуда берутся дети? – закатывала глаза. Я не смотрела на отца, не хотела показывать, что отголоски его слов вызвали картинки в памяти, которые раздавались теплом по телу, которые хотелось пережить еще раз.
- Отлично, ты сказал Софии что-то там когда я ушла, ты хочешь искупить её вину, - сейчас казалось, что умудренным жизненным опытом человеком за этим столом был не отец, который свято полагал, что сможет исправить сам что-то в моем отношении к его любовнице. – Эти слова сказала она, такое отношение ко мне выказала она. Я же прошу тебя не позволять ей делать такое впредь. А лучше, избавить меня от встреч с ней, - вариант довольно компромиссный. Едва ли я могу таить долго злобу на отца, но на его «моншери» сколько угодно. – Я не понимаю, ты серьезно веришь, что ты можешь своими извинениями изменить мое отношение к Софии? Сгладить острые углы. Папа, мы все взрослые люди и каждый несет бремя ответственности за свои слова и поступки. Если твоя София, - прозвучало довольно ядовито, - не считает нужным извиняться за сказанное, это её решение, - равнодушно пожимаю плечами, - Ты мой отец и единственное о чем я тебя прошу, это не позволять этой женщине так обращаться с твоей дочерью.

Отредактировано Margaret Day (12.03.2016 08:48:23)

+4

7

Страх, вынуждающий сердце делать замысловатые пируэты подобно заключенной в золотую клеть птице, изредка одолевал моим сознанием. Равнодушно глядя на поблёскивающее в полумраке дуло пистолета, я слал его владельца к чертям собачьим без малейшей дрожи в голосе. С упоением вжимая педаль газа в пол автомобильного салона, я наблюдал, как стрелка спидометра неумолимо ползёт вверх, и чувствовал лишь пьянящее упоение, которое по обыкновению возникает лишь у людей с пунктиком по поводу скорости. Я привык жить на полную катушку и оттого шагал навстречу переменам, не желая пускать корни в прошлое, словно многовековой дуб. Я считал себя достаточно смелым человеком — до тех пор, пока из уст дочери не прозвучал решительный вопрос, который требовал правдоподобного ответа. Я видел, как напряжённые мускулы плавно перекатываются под кожей, и поспешно выдохнул, желая расслабиться и не вызывать у Маргарет лишних подозрений. Я не мог сказать ей правду — и, полагаю, никогда не смогу. Она — слишком обременительный груз для таких хрупких девичьих плеч. К тому же, я никогда не был для дочери героем, к чему же усугублять положение, демонстрируя руки по локоть в чужой крови? Отправив в рот небольшой кусок стейка, я машинально констатировал, что его вкус весьма недурен и особенно хорошо гармонирует с вином. Впрочем, даже методичное пережёвывание мяса никоим образом не способствовало формулированию достойного ответа, а уж тем более не умаляло любопытство маленькой мисс Дэй, которая не сводила с меня пристального взгляда карих глаз.

— В те годы, признаться, я был редкостным придурком, — осторожно начал я, наблюдая за реакцией дочери на свои слова. — Я связывался с плохими парнями и нередко попадал в различного рода передряги. Собственно, это и спровоцировало развод: Кимберли, — от имени экс–супруги я всё ещё приходил в ярость и оттого поспешно пригубил зарождавшийся в глубине души холод глотком вина, — решила, что однажды я подведу под монастырь и тебя с Джереми. К тому же, и ей надоело жить, словно на пороховой бочке. Ты же знаешь, как твоя мать любит комфорт, — язвительные нотки, как я ни старался, скрыть не удалось. — По–видимому, настолько, что была готова увезти детей в другой штат и запретить им встречаться с отцом до совершеннолетия. Теперь ты понимаешь, почему я никогда не хотел говорить об этом? — я тепло улыбнулся, глядя на Маргарет. — Не хочется признавать себя, прошу прощения, безответственным засранцем до мозга кости.

Уступив дочери особо крупные виноградины, я наполнил опустевший за время непродолжительной беседы бокал. Версия, изложенная мною, казалась весьма правдоподобной для того, чтобы Марго поверила в неё и, наконец, оставила попытку докопаться до самой сути. Угрызения совести в очередной раз впились когтистыми лапами в плоть, терзая и выпуская из исполосованных внутренностей струйки алой крови. Видит Господь (если он, конечно, существует на этом свете): более всего на свете я не хотел обманывать девочку, которая всегда останется для меня маленькой принцессой. Но поступить по–другому я, к сожалению, не мог. Джереми был осведомлён об истинной причине развода, но ведь в нём я видел наследника дела всей жизни, в то время как Маргарет, несомненно, не смирилась бы с тем, что она является дочерью наркобарона и соучастника клана Корса одновременно. Такого я не пожелал бы и заклятому врагу — не говоря уже о упрямой мисс Дэй.

— Хорошо, — выслушав продолжительную тираду, вздохнул я, горестно осознавая тот факт, что примирение двух строптивиц — дело пропащее, — я услышал тебя. Если ты не хочешь встречаться лицом к лицу с Софией, пусть будет так. На семейных ужинах, к сожалению, придётся смириться с её присутствием. Не волнуйся, Софи и слова не скажет тебе. Я об этом позабочусь. Даю тебе слово.

Устало откинувшись на спинку стула, я потёр виски пальцами, прикрыв на мгновение глаза. Я сделал всё, что мог, и в настоящее мгновение искренне надеялся на то, что мне удалось осилить роль заботливого и понимающего отца, роль, которая не давалась мне и, подобно вёрткой рыбе, беспрестанно выскальзывала из рук. А я, к сожалению, никогда не слыл виртуозным рыбаком.

— Кстати, — лукаво улыбнулся я, припомнив о сарказме, озвученном дочерью несколькими минутами назад, — насчёт того, откуда берутся дети… Ты уверена, что знаешь все тонкости данного процесса? В противном случае… почему я до сих пор не держу на руках драгоценных внуков? — я по–доброму посмеивался над своей принцессой, наблюдая за тем, как оживлённо меняется её мимика, словно цвета на светофоре. — Как видишь, я уже достаточно стар и поэтому всё чаще задумываюсь о продолжении своего рода. К сожалению, ты не носишь мою фамилию, но от этого ты не перестаёшь быть моей доченькой, а твои будущие дети — моими внуками. Всё в порядке, родная? — примирительно протянув Марго наполненный стакан воды, я прищурился. — Твой старик будет весьма рад, если ты расскажешь ему о том, как у тебя складываются отношения с противоположным полом. Но если это — не моё дело, то можешь сказать об этом прямо. Я не сочту твой ответ грубым и неуважительным.

+2

8

Я – кукла.
Я – фарфоровая кукла из собственной коллекции, оставшейся в детской комнате в Детройте. Меня всегда оберегали от ошибок, словно боялись, что если я останусь один на один с реальностью, то разобьюсь на сотни мелких осколков, которые будет невозможно склеить и вернуть прежний облик. Я всегда была куклой в красивом летящем платье, с двумя косичками или распущенными волосами, чью руку кто-то крепко сжимал, удерживал от падения, оберегал от разбитой коленки, вел за собой по уже проложенной, безопасной дороге. Из меня делали впечатлительного ребенка, создавали вокруг меня купол, ограждающий от реальности, которая должна была нанести смертельные раны. Мне врали. Мне надевали розовые очки. Для меня создавали мир неискренних ответов на важные для меня вопросы. Все началось, когда мне было семь лет и все называли меня Мэгги. Теперь мне двадцать пять и в качестве обращения к себе я предпочитаю только Маргарет. Что-то еще изменилось? Наверное, нет.
Щурясь, я смотрю перед собой и в прошлое. Нет, мне уже давно не нужны ответы на вопросы. Как бы сильно я не пыталась убедить себя в том, что мне нужно понять причину расставания родителей, это было ложью. Впервую очередь – самой себе. Не знаю, как давно это стало игрой на выносливость: я задаю одни и те же вопросы, запоминаю ответы, чтобы спустя какое-то время вновь вернуться к очередному неоконченному разговору и проследить изменения в истории или в причинах, почему от меня нужно что-то скрывать. Меня воспитывали на рассказах о важности семейных ценностях, говорили, что семья обязательно все примет, что семья непременно все простит. Но почему меня постоянно оставляли на задворках, закрывали двери и понижали голос до шепота, когда дело касалось чего-то семейного?  Вот и сейчас мы сидим за столом, отец и дочь, каждый хочет на десерт немного понимания и каждый не получает желаемого.
Не обязательно иметь в школьном аттестате «отлично» напротив слова «алгебра», чтобы сосчитать, сколько лет было Мюррею в момент моего появления на свет. Тридцать. Тридцать лет. На семь лет старше, чем только окончившей колледж маме. И сейчас вместе с очередной ягодой винограда в горле застрял ком осознания того, что я себе и так неоднократно повторяла – мое появление на свет всего лишь случайность. Не будь отец редкостным придурком, а мама – влюбленной дурочкой, я бы не сидела за этим столом. Неудивительно, что продукт случайной связи стал закономерным заложником прихотей судьбы.
- Мама поступила правильно, - я никогда так не считала, никогда не произносила эти слова вслух, но если тридцатилетний мужчина оказался не готовым к семейной жизни, не научился различать «хорошо» и «плохо» и занимался удовлетворением лишь своих собственных прихотей, то едва ли я могу осуждать маму за принятое решение. – Вы оба любите и цените свой комфорт настолько, что сделали нас с Джереми заложниками ваших и только ваших решений, - я не перехожу на крик, напротив я слишком спокойна. Я столько раз прокручивала эти слова в голове, примеряла к ним различные интонации, что теперь, впервые высказанные вслух они походили на диагноз, безликие слова, стали одними из тысячи, произнесенных за день будничным тоном.
- Предположим, у меня есть машина времени, и мы можем вернуться в те дни, то чтобы ты изменим: остановил бы маму или объяснил самому себе, что быть в тридцать семь лет, имея двух детей, можно быть ответственным? - усмехаюсь, легко пожимая плечами, принимая как данность – истинную причину мне никто и никогда не расскажет. – Думаю, что этот разговор, как и все предыдущие ни к чему не приведет, - наверное, главное черта характера, которую я унаследовала от матери – это умение выставлять в разговоре подводные мины, которые могут взорваться в любой момент, загоняя собеседника в угол, выставляя его виновным, ставя его в положение извиняющийся стороны. Так было и сейчас. Наверное, так будет постоянно, пока не перебешусь или в один момент вместе с подарком заснеженным рождественским утром мне не подарят честные ответы на все вопросы, вместе с осознанием того, что мне уже давно не семь лет. Что уж говорить о том, что уже как четыре годы я была совершеннолетней по законам любого штата, и за эти четыре года до прошлого месяца мы с отцом не виделись ни разу.
- На семейных ужинах? – удивленно переспросила я. – Тебе нужно мое формальное присутствие? Не думаю, как-то ж вы ужинали без меня все эти годы. Кстати, сколько вы вместе? – не без язвительных толик в голосе вперемешку с увлеченным поглощением винограда я продолжаю вести семейный разговор. Спишем это не на попытку задеть, а узнать отца, чем и кем он живет.
- Ты хочешь поговорить со мной о сексе? – наверное, это определенная стадия воспитания или взросления, когда кому-то из родителей нужно рассказать своему ребенку о том, что нужно делать, когда в случае обнаженного состояния перед представителем противоположного пола. – Если да, то с этим разговором ты опоздал. Сказать насколько лет?  А отсутствие у меня детей говорит лишь о том, что мне знакомо слово «контрацепция» - звучало довольно саркастично. Впрочем, а как еще мог звучать ответ на желание Мюррея нянчить внуков? За кадром оставлю вопросы о том, как он планировал это делать, если бы вместо диплома магистра истории искусства, где-то в Детройте у меня на руках был маленький мальчик или девочка. – Или ты так интересуешься моей личной жизнью? – я откидываюсь на стуле назад, скрестив руки на груди. – Да, в моей жизни есть мужчина, и да мы с ним спим. И нет, я не собираюсь тебя с ним знакомить, - и в принципе мой ответ можно посчитать грубым и неуважительным.

+1

9

Моё отношение к психологам всегда было преисполненным хлёстким скептицизмом. Платить за сеансы в то время как алкоголь и элитные шлюхи доступны за меньшую цену — кощунство, которое не сможет простить и святой отец на заунывной исповеди. Но в настоящий момент, глядя на дочь из–под сведённых на переносице бровей, я впервые подумал о том, а действительно ли так называемые мозгоправы решают проблемы рода человеческого по мановению волшебной палочки? Способны были бы они повернуть разговор с Маргарет в мирное русло, спокойные волны которого постепенно обтачивают острый камень преткновения, делая его гладким и податливым, словно глина? Я не мог винить мисс Дэй в том, что её слова задевают за живое, вспарывают, словно остриём кинжала, последние целостные крупицы истерзанного сознания. Если на кого и подать в суд небесной канцелярии — так это на меня. Собственными руками я рушил своё счастье, а после — безумно отплясывал на руинах подобно охмелевшему сатиру. Связь с криминалом подточила не только здоровье, но и семейные отношения. Кимберли предпочла спокойную жизнь без постоянных угроз угодить под шальную пулю, выпущенную киллером клана–соперника. Для детей она желала того же. Последствия её логичного решения всё ещё давали о себе знать, отражаясь в ироничных репликах Маргарет Дэй.

— И то, и другое, — выслушав вопрос дочери о предположительном использовании мной возможностей машины времени, ответил я. Терпкое вино скользнуло в горло ледяным комком, и это отнюдь не было связано с его температурой. — Но сомневаюсь, что это помогло бы. Я не волшебник, дорогая. Признать себя взрослым и ответственным мужчиной — одно. Убедить твою мать остаться — другое. Полагаю, ты и сама можешь понять, насколько невозможно осуществить последнее. Кимберли всегда отличалась упрямством. Упрямством, которое она могла аргументировать с той же лёгкостью, с коей и предложить горе–студентам посетить пару–тройку дополнительных лекций.

Я хорошо помнил прошлую жизнь, поскольку никогда не лицезрел её точную копию. Все события,что имели место после разрыва с экс–миссис Мюррей, не отличались тем же душевным теплом и умиротворением. Порой мне было не под силу вспомнить всё, что происходило со мной на прошлой неделе, но связанные с детьми моменты я мог воскресить в памяти с точностью до малейших деталей. Едва слышимое дыхание маленького Джереми и неуверенные шаги Маргарет, застенчиво державшейся за подол синего платья Кимберли, первые синяки непоседливого сына и просьбы дочери прочесть ей  на ночь сказку о принцессе на горошине — в любое другое время я улыбнулся бы воспоминаниям, пришедшим мне на ум, но здравый смысл подсказывал мне, что несвоевременное проявление эмоций может быть чревато усиливающейся обидой со стороны мисс Дэй. В ответ на её вопрос о продолжительности отношений Софии я жестом подтолкнул к девушке тарелку с последней кисточкой винограда: разговор может затянуться.

— Около четырёх месяцев. Мы познакомились в апреле при весьма забавных обстоятельствах, — стоит признать, романтики в тот момент не ощущалось вовсе. — Мы ещё не так близки, как может показаться на первый взгляд А дети — это слишком личное для того, чтобы обсуждать их с другими людьми. София знает о том, что я счастливый отец, что сын и дочь уже взрослые, но не имеет ни малейшего понятия о том, как вы выглядите. В мой кабинет она не входит по устной договорённости, да и я нередко запираю его на ключ, — истинные причины такого поведения опускаются и умело вуалируются рассказом о делах в сфере небольшого, но весьма приятного бизнеса. — Понимаешь, Маргарет, кабинет — это моя территория, где договора, ценные бумаги и обыкновенные вещи упорядочены по особой системе. Вмешаться в неё — грех непростительный. Поэтому запертая дверь — решение всевозможных конфликтов в пределах дома. Поэтому София и не смогла узнать в тебе дочь, — уголки моих губ слабо дрогнули в улыбке, — она просто никогда не видела твою фотографию, которая покоится на письменном столе рядом с фотографией твоего брата. Я могу показать тебе, если хочешь.

Проницательность определённо входила в список черт моего характера: я предугадал ответ дочери с точностью до интонации, которым он был озвучен. Маргарет не хотела посвящать меня в детали своей личной жизни. Знакомство с её избранником аналогичным образом не входило в список ближайших мероприятий, на которые принято надевать строгие рубашки и маску добродушия по отношению к человеку, который может причинить дочери боль. Впрочем, не мне судить, поскольку именно моя скромная персона и стала основным источником неприятных воспоминаний для Маргарет Дэй.

— Я не прошу познакомить меня со своим мужчиной. Я всего лишь хочу, чтобы ты была осторожной. Конечно, — горестно усмехнулся я, — для проявления отцовской заботы, возможно, и прошло время, но всё же лучше поздно, чем никогда. Единственное, что мне нужно знать о твоём избраннике, — то, что ты с ним счастлива. Если это так, прочая информация подождёт до лучших времён… Например, — добавляю я после непродолжительной паузы, — до тех пор, пока ты не сможешь меня простить и не захочешь рассказать своему старику всё, что считаешь нужным.

+1


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Разговоры о внуках вредят пищеварению ‡флеш