http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sense and Sensibility ‡флеш


Sense and Sensibility ‡флеш

Сообщений 1 страница 30 из 159

1

http://savepic.net/7531864.png

Время и дата: май - июль 2015
Декорации: Манхэттен
Герои: Ginevra James, Flynn Haywood, npc и не только
Краткий сюжет: извечная борьба разума, заставляющего соблюдать правила, следовать предписаниям и инструкциям, не выходя за рамки дозволенности и собственных полномочий; и чувств, противоречащих этому, навязывающих свои законы, выносящих за край, все дальше и дальше с каждым разом.

Отредактировано Flynn Haywood (02.12.2015 21:39:06)

+3

2

18 мая 2015 года, понедельник

Несколько дней, прошедших с того момента, как она переступила порог этого дома впервые, не были способны в полной мере подарить чувство причастности, ощущение, что Джин находится на своем месте, помочь освоиться. Отведенная ей комната, оформленная в приятных глазу, бежево-зеленых оттенках, казалась слишком большой, неуютной, точно картинка из журнала интерьеров. Стоило закрыть дверь, как начинало чудится, что девушка и вовсе находится в отдельном жилище, которое способно было вместить в себя все те жилые или относительно пригодные для жизни помещения, в которых ей когда-либо приходилось ночевать. И даже выложенные на свободные поверхности вещи, фотографии, образовавшие на стене в изголовье кровати ромб, смятая постель, которую лень было застилать, не делали эту комнату принадлежащей ей. Разум продолжал цепляться за словосочетание «временная мера», а потому старательно отторгал возможность, хотя бы на время, позволить почувствовать себя здесь хозяйкой. За пятнадцать долларов в день, в качестве цены за съем, не возможно было купить этого ощущения. Точно вместо китайской подделки, купленной по дешевке на Канал-стрит, ей досталась вещь, чья подлинность не вызывает сомнений, а настоящий ценник имеет нуля на три больше. Везение. Слишком непривычное, кажущееся неправильным, а оттого совершенно непонятно, что с ним делать. Это тоже угнетало, добавляясь очередной порцией раздражения в котел, где варились все те эмоции и переживания, которые никуда и не подумали деться, несмотря на то, что Джин был посреди всего этого не одна, что в ее жизни, совершенно удивительным образом, появился помощник, стремящийся докопаться до истины в деле, где по всему, кроме линии правды, выходило, что Джиневра Джеймс – убийца. Как бы девушка ни верила, что оставшись в одиночестве, сможет разобраться, разложить по полочкам все накопившиеся факты, мысли, последствия поступков и собственные на них реакции, ей так это и не удалось. Единственное, что ей оставалось – ждать. Ждать каких-то результатов, новых фактов, причин и следствий, надеяться, что Хэйвуд не сочтет необходимым держать информацию в секрете, и ей не придется требовать от него отчета, в очередной раз пытаясь пробить лбом стену, какого-то невероятно упрямства и убежденности в правильности собственных действиях.
Вчера, перед работой в вечернюю смену, оставшись в доме в одиночестве, Джин прошлась по нему, открывая двери, заглядывая в комнаты, не переступая порога. Каждая из них, как шкатулка с сокровищами, которые хочется перетрогать, но немного боязно, а оттого и вдвойне любопытно. Постояла под нишей в потолке второго этажа, размышляя о том, стоит ли заглянуть и на чердак, и все-таки дернула за свисающую цепочку, спуская деревянную лестницу. Поднялась и потерялась. Это помещение оказалось единственным, где девушка сразу почувствовала себя своей, - пыльные коробки, расставленные по углам, забытые или ненужные вещи, которые рука не поднимается выкинуть, старый диван, поскрипывающий от каждого движения, потолочные балки, поддерживающие крышу, где-то доходящие до пола, окно, лампочка без абажура под самым потолком. Идеальное место, точно и вовсе находящееся в ином измерении. Здесь захотелось остаться. Именно поэтому, занявшись на следующий день уборкой, Джин начала с чердака, куда перенесла свои рисовальные принадлежности, установив мольберт напротив окна. В одной из коробок нашлась керамическая ваза, увитая искусно вылепленным плющом, и отлично вместившая в себя имеющиеся у девушки кисти. Ее Джин поставила на невысокую деревянную этажерку, которую перетащила из угла помещения ближе к центру. На чердаке было множество вещей, которым явно не нашлось места в доме, а потому они казались бесхозными, утеряв свою нужность когда-то давно, а, возможно, никогда ей и не обладав. И от этого девушке становилось немного жаль их, - деревянную статуэтку филина, круглого и нахмурившегося, стеклянного ежика, чьи иголки-пупырышки приятно покалывали пальцы, фарфоровую куклу в темно-синем бархатном платье, чьи синие глаза смотрели недоверчиво из-под полей шляпки, одетой поверх золотистых кудрей, набор детских деревянных кубиков с потертыми рисунками, башмак-копилку, пресс-папье, разноцветные ленты, резиновый мяч, сдувшийся наполовину, а потому давно потерявший округлость, ракетки для бадминтона и набор воланов, корабль в бутылке, выполненный до мельчайших подробностей и целый набор солдатиков в военной форме армии Севера, поле для игры в шахматы и десяток фигурок, и множество других маленьких и больших, пришедших в негодностей вещиц и предметов, которые заняли место на полках, на диване, извлеченные из недр коробок. И все эти вещи придали Джин сил, успокоили, точно были ее старыми знакомыми, с которыми даже в молчании не чувствуешь неловкости.
Закончив на чердаке и пообещав себе вернуться в скором времени, девушка спустилась на второй этаж, начав уборку с ванной комнаты. Оттащила корзину с грязным бельем вниз в каморку, отведенную под прачечную, загрузила в стиральную машину, некоторое время задумчиво тыкая по кнопкам которой, все-таки нашла нужный режим, вернулась обратно, протерев и промыв все наличествующие поверхности, забивая усердием и движением все те нежелательные мысли, которые только и ждали возможности, чтобы накинуться и терзать сознание.
Протерев пол в комнате Флинна, расправила белье на кровати, застелив ее покрывалом, и постаралась оставить все вещи на тех местах, на которых они были, приподнимая и стирая пыль со столов, полок и тумбочки. Пропустив комнату, которую занимала сама, вошла в последнюю оставшуюся на этом этаже, и точно попала в некий вариант склепа. Просторное помещение, имеющее пристыкованную к нему отдельную ванную и целую комнату под гардероб. В памяти тут же всплыли слова Хэйвуда о том, что вещи, одолженные им девушке, принадлежали его матери, которая умерла давно. Вот откуда он взял их. И мог бы взять еще и еще.
Джин снова начала с ванной. Эта комната отличалась от той, в конце коридора, где все полки были заставлены обезболивающими. Лекарств здесь не было, как не было и ничего другого, абсолютная пустота неиспользуемого помещения, сопровождаемая лёгким, едва ощутимым запахом затхлости и сырости. Вернувшись в комнату, оставила ведро рядом с кроватью и прошла к трюмо. Опустилась на пуфик, потрогав атласную ткань сиденья, скорчила гримаску своему растрепанному отражению в зеркале. Взяла в руки щетку для волос, провела подушечками пальцев по упруго пружинящим щетинкам. Дотянулась до флакона с духами, стянула с него крышку, пшикнула в воздух перед собой, пытаясь уловить аромат, поморщила от слишком тяжелого и приторного запаха. Заглянула в резную шкатулку, вытянув из нее нитку жемчуга, поперекатывала между пальцев перламутровые бусины, наблюдая за тем, как они бликуют на свету. Приложила к своей шее, задумчиво рассматривая отражение в зеркале, усмехнулась, качнув головой, и убрала бусы обратно. Потрогала пару серег и кольцо в комплект к ним. Коснулась кисточек для макияжа в красивом стаканчике. Поднялась, вернувшись за тряпкой, стерла пыль со столешницы, протерла зеркало, а закончив двинулась в гардеробную, где замерла, рассматривая множество комплектов одежды на каждый день. Коснулась бархатной ткани черного платья, провела пальцами по гладкой коже туфель, стянула с полки круглую коробку, заглянув в которую, обнаружила изящную бежевую шляпку с неширокими полями и цветком, выполненным из тафты. Шагнула между зеркалами в полный рост, дающими представление о внешнем виде как спереди, так и сзади, помедлила, прежде чем надеть, но все-таки опустила шляпу на голову, вытянув пряди волос по бокам от лица, разгладив их пальцами. Наклонила голову в одну сторону, в другую, рассматривая свое отражение. Данный предмет одежды совершенно не сочетался с короткими серыми спортивными шортами и широкой, сползшей с правого плеча белой футболкой, и определиться с тем, идет он ей или нет Джин было сложно. Сложила губы «уточкой», понаблюдала за произошедшими изменениями и рассмеялась, качнув головой, сочтя свой вид до крайности забавным.

Отредактировано Ginevra James (10.12.2015 08:10:47)

+5

3

За два дня история могла совершить крутой поворот, случаи бывали даже в практике самого Флинна, когда один найденный фрагмент заставлял взглянуть на дело под совершенно другим углом, словно в оптической иллюзии: утка или кролик. Немного затихая, расследование начинало бурлить снова, экспертизы назначались повторно, а опросы проводились с упором на совершенно другие детали, и если он ждал чего-то подобного, то пока ожидания успехом не увенчались. Мастард явно буксовал, лаборатория работала в штатном режиме, а сам Хэйвуд отработал в воскресенье, совершенно упустив из вида, что день выходной. Зато народу в коридорах практически не наблюдалось, тишину периодически нарушало только жужжание зуммера на оборудовании, а составленный для самого себя список намеченных задач постепенно уменьшался за счёт вычеркнутых из него пунктов. Напротив каждого из них Флинн ставил отметки: ноль или единица, в зависимости от полученного результата. И нолей пока набиралось гораздо больше.
В этом деле всё выходило гладко, стык в стык, при этой без какой бы то ни было логики, как в фэнтезийных рассказах со своей собственной физикой мира, не применимой в других местах. Тот факт, что детектив предпочитал закрывать на возникающие вопросы глаза, Флинна не удивлял по умолчанию, так что оставалось только копить материалы, скрупулезно внося всё в официальные отчёты, и оставлять в отдельной папке то, что туда пока по ряду причин внести никак не выходило. Разграничение вновь получалось довольно чёткое. Хэйвуд оттолкнулся правой ногой и проехал на стуле до соседнего стола, где бумаги со стороны выглядели хаотично набросанными. На самом краю лежал сэндвич из Старбакса, чуть обкусанный уже с одной стороны, и высокий стакан кофе оттуда же. В отличие от их автомата в холле, этот кофе, по крайней мере, пока еще не воспринимался организмом как тёмная, резковатая на вкус, слегка подслащенная жижа. Другого ужина на воскресный вечер пока не предполагалось, так что Флинн откусил еще кусок от сэндвича и наклонился над бумагами, перелистывая их по ходу дела.
На одной половине у него собралась внушительная коллекция лабораторных исследований, согласно которой либо Джиневра скрывала, что активно посещает тренажёрный зал, тягая там железки, либо нанесла удар не она. Как ни интерпретируй, а изложенные в этом отчёте модели удара были и оставались косвенными доказательствами невиновности, игравшими свою роль, но далеко не в достаточной степени. Следом шла папка из токсикологической лаборатории, уже на шаг приближавшая и Хэйвуда, и Долана к их личным выкладкам, покоящимся на другом краю стола. Следы наркотика в ране и на одежде, и никаких следов – в крови. Дальше шли только выводы, которых Мастард делать не желал. Зато Скаю удалось немного накопать. За прошедший день, всего один, это уже было хорошей новостью, ибо расписки Флинну пригодились гораздо больше, чем нарисованный девушкой портрет. По основным приметам он пока так ничего и не нашёл, часами перещёлкивая фотографии и стараясь узнать в них нападавшего, однако без толку абсолютно. В воскресенье ему с этим хотя бы никто не мешал, а вот в понедельник – уже без кофе и сэндвича – вторую сторону стола пришлось очистить.
Зато, то ли благодаря воскресным бдениям, то ли по счастливой случайности, сегодня с работы удалось выйти ровно в то самое время, которое было указанно в его трудовом контракте. День ощущался едва ли не выходным, ибо стемнеть снаружи еще не успело. В пробке на мосту, собравшейся в шестом часу вечера особенно плотно, ощущение быстро сошло на «нет», оставив Флинна с желанием просто посидеть еще немного дома за ноутбуком, забрав с собой с работы несколько записей с камер наблюдения около дома убитого, чтобы закончить составлять маршрут передвижения патрульной машины, полицейский из которой первым сообщил об убийстве. Долана сегодня вечером дома не было, он это уже знал, так что об ужине следовало позаботиться самому, мысленно перебирая, что имеется в наличии в холодильнике и надо ли заезжать предварительно в магазин. И всё-таки мысли его возвращались к тому моменту, что дом в данный момент далеко не пуст. К пониманию этого удалось привыкнуть почти мгновенно, а вот последствий, как таковых, Хэйвуд пока еще не замечал, ибо прошло не так много времени, чтобы они хоть как-то обозначили себя. Он просто знал, что Джиневра есть: рядом, если радио работало прямо под ухом; и где-то на периферии, если становилось тихо. Но есть. Это «есть» отвлекало, не в положительную и не в отрицательную сторону, но постоянно заставляло мысленно обращаться к вынужденному соседству.
Припарковав машину почти напротив входа рядом с пустующим местом для автомобиля Ская, Флинн поднялся по лестнице и открыл входную дверь, секунду или две простояв на пороге и прислушиваясь. Палёным не пахло, воды на полу не наблюдалось, дома словно никого и вовсе не было, если бы не стоящие недалеко на полу кеды. Посмотрев на них с пару мгновений, Хэйвуд хмыкнул и пошёл в свою комнату, на сей раз не побросав свои вещи, а повесив, ибо с домработницей уже успел поговорить, так что с некоторыми своими привычками следовало подзавязать. Специально он Джиневру не искал, как никогда не выискивал и Долана, ни для вопросов «как прошёл день», ни для каких либо других, если они не требовали решения прямо сейчас, это выходило само собой: бросить беглый взгляд на кухню и в гостиную; подняться по лестнице и посмотреть на закрытую дверь в гостевую комнату; постоять немного на пороге своей собственной, снова пытаясь вспомнить, заправлял ли он постель, когда собирался на работу, или оставил покрывало как было. И только потом, обернувшись, он заметил, что дверь в родительскую спальню чуть приоткрыта, хотя вот так оставить их комнату он точно не мог. Закрывать именно эту дверь давно уже въелось в подкорку той привычкой, которая работала в любом состоянии, даже если его подняли бы посреди ночи с кровати.
Внутри вроде бы ничего не поменялось, разве что запах Флинн почувствовал моментально, и узнал его тоже сразу же, словно последний раз вдыхал не черт-те сколько лет назад, а только вчера. Он за один шаг, небольшой, но показавшийся просто гигантским, подошёл к зеркалу и коснулся флакона, так и не взяв его в руки, но взглянув на себя в отражении. Так же точно он стоял здесь, когда мать еще была жива, о чём-то просила его, не особенно успешно сдерживала слёзы, нуждалась в помощи, может быть, даже больше, чем он сам. А Хэйвуд тогда просто развернулся и вышел, ничего не сказав, ничего не сделав, отгородившись своим эгоизмом от всех раздражающих факторов наглухо так, что выглянуть наружу сумел, когда стало поздно. Его окончательно выбили из колеи звуки из гардеробной, на пару с приоткрытой дверью и запахом духов, возникших, когда он меньше всего этого ждал, да и не ждал вовсе, составляющие такую ударную силу, которая подняла со дна всю муть, успевшую осесть там илистым слоем за семь прошедших лет.
Открыв дверь в гардеробную шире, Флинн в немом оцепенении уставился на девушку в такой же знакомой, как и духи, шляпке. Именно в эту секунду он с трудом вспомнил её имя – Джиневра. Она словно существовала в другом мире, никак не связанном с этой комнатой, с этими вещами, с похороненными воспоминаниями о матери. И такая двойственность восприятия не позволяла ему видеть всю картину целиком. Хэйвуд упускал детали, терял их, не имея возможности удерживать внимание на всём и сразу, а потому выбирая одну сторону из двух. Если бы не запах и не шляпка, ничего не значащие сами по себе, но на него оказавшие воздействие тяжёлого удара по лицу, Флинн остался бы в сегодняшнем дне, прекрасно зная, что сам давал ей вещи, даже предлагал оставить их себе, что ничего ей не объяснял и не говорил, не запирал комнату, не высказывал просьб сюда не заходить. Но вышло по-другому, а он стискивал зубы и дверь гардероба так сильно, что, казалось, крошиться начнёт либо одно, либо другое. Эта спальня всегда была напоминанием, только для него, ни для кого другого. Никому другому здесь просто нельзя было находиться. Хэйвуд сдался окончательно, больше не контролируя свою злость – одного взгляда на самого себя в зеркало матери для этого хватило. Обвинять Джиневру смысла не имело, и в этом, и во многом другом вина лежала на его плечах целиком и полностью.
– Положи всё на место и выйди из этой комнаты. Никогда сюда не заходи больше, ясно? – отчеканил он отдельно каждое слово, чтобы ненароком не сказать лишнего. Её мир не влезал в стены возведённого им собственноручно склепа, а она за пару дней знакомства ничего о нём так и не знала, не знала, каким он может быть. Да и был, собственно. Зато Флинн знал об этой своей стороне достаточно, чтобы сейчас просить её уйти, забыв о вежливости, переключившись полностью на несоответствие, выводящее из себя: эта девушка в одной комнате с его виной. Флинн полностью брал ответственность за свои слова на себя, желая только одного – чтобы Джиневра ушла, пока он не сказал или не сделал чего-то еще. Примеров находилось десятки. Их разбирала вся адвокатская контора отца, чтобы его не уволили после возвращения на работу. Портить себе жизнь он умел почти профессионально. Если бы полностью – никакие адвокаты ему бы уже с работой не помогли. От того, что она всё это видела прямо сейчас, становилось только хуже, но Флинн упорно продолжал вымарывать собственной злостью впечатление. Она должна уйти сейчас же, чтобы её не задело ещё сильнее. Хэйвуд открыл шире дверь, освобождая Джиневре проход, даже не пытаясь коснуться её или снять эту шляпу, которую надо было убрать или отдать много лет назад, как и всё остальное.

+4

4

Материал шляпки был чудный, похожий на крупную сетку, в которую обычно заворачивают красивые, пышные букеты для каких-нибудь торжественных случаев. Пальцы Джин заскользили по нешироким полям туда-обратно. Шершавая поверхность легко, едва ощутимо, царапала кожу Девушка прикрыла глаза, наслаждаясь этим ощущением, чувствуя, как начинают зудеть подушечки, точно требуя еще и еще. Губы дрогнули, складываясь в улыбку. Она попыталась представить, какой была хозяйка этой комнаты, в которой одежды, обуви, сумок и аксессуаров было больше, чем у Джин за всю ее жизнь. Не строгое лицо изящной женщины с семейного портрета Хэйвудов, висевшего в самом начале лестницы, а повадки и манеры, движения тонких рук, звук голоса, отражающийся от стен. Не имея никакого иного представления о матери Флинна, кроме собственного впечатления от ее фотографии, девушка компенсировала недостаток информации за счет воображения, дорисовывая, додумывая, не столько приближаясь к истине, сколько фантазируя на заданную тему, задаваясь вопросами, ответы на которые могли дополнить родившийся образ, - о чем она думала, заходя в эту комнату? Сразу ли знала, какой из нарядов подойдет для грядущего дня или тратила десятки минут, перебирая ткани, отщелкивая вешалку за вешалкой, доставая и прикладывая к фигуре, отметая, пока не находила то, что соответствовало настроению или событию? Стояла ли при этом облаченная в халат или в одном белье, а, может быть, и вовсе без него? Куда надевала эту шляпку, такую легкую, приятную наощупь? И под какой наряд? И если эти вопросы напрямую касались того места, в котором находилась Джин, то следующие за ними, уже были более личными, постепенно переходящими от матери к сыну. Любила ли она его? Могла ли коснуться черной шевелюры, растрепав ее пальцами, в попытке ободрить? Касались ли губами или просто прижималась щекой? Каким было детство Флинна, живущего в этом доме? Было ли оно наполнено той радостью и теплом, которого была лишена, а оттого так страстно желала Джин? Или все в нем было таким же отстраненно холодным, как взгляды на той фотографии, и таким же фальшивым, как отрепетированные улыбки? Десятки, сотни вопросов, получить однозначный ответ на которые из воздуха, возможным не представлялось. Кому принадлежали те вещи, которые она нашла на чердаке, - мяч и кукла, бадминтон и шахматы, статуэтки и фигурки? Были ли это атрибуты давно забытого прошлого этого дома, или же пустые, ненужные подарки, с которыми не было связано ничего, о чем хотелось бы вспомнить? Слишком глубоко Джин ушла в свои мысли, перебирая вопросы, точно жемчужины на нитке, оставленной в шкатулке на трюмо, водя пальцами по шершавой поверхности шляпки, касаясь приделанного у основания полей цветка, расправляя мягкие и нежные лепестки, чтобы снова тереть и тереть подушечки пальцев, рисуя в воображении жизнь обитателей этого дома такой, как видела это сама, как хотела бы, чтобы это было. А потому и не услышала шагов, раздающихся в комнате, направляющихся к тому месту, где находилась она. Вздрогнула, открывая глаза и инстинктивно втягивая голову в плечи. Резкая, жесткая фраза, точно пощечина, вдребезги расколола мир фантазий, в котором находила Джин, стерла улыбку с ее лица. Пальцы замерли, заныли, по спине пробежал тревожный холодок, заставляя ежиться, передергивать плечами. Она поймала взгляд Флинна в зеркале, жесткий, злой. Не хотелось поворачиваться. Как в детстве хотелось закрыть глаза и представить, что ее не видно, потому что вокруг нее темнота. Но Джин слишком хорошо знала, что этот прием не работает, слишком давно перестала верить в него, практически с первого раза. В это мгновение она чувствовала себя вором, точно она украла что-то важное, и дело было вовсе не в шляпе, не в тяжелом, приторном запахе духов, доносившемся из комнаты. Точно она подглядела в замочную скважину за жизнью семьи, той самой, которой у нее никогда не было.
- Я…Я просто посмотрела, ничего же не случилось, – торопливо, на выдохе. Собственный голос показался ей жалким, испуганным, а фраза, произнесенная вслух – воспоминанием. Она знала, что люди не любят, когда трогают их вещи, да и сама не любила этого, но ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось узнать, хотелось прикоснуться, почувствовать, понять. И это желание, не раз ее подводящее, возникало снова и снова, стоило Джин оказаться в новом месте, где было столько всего интересного. Но она никогда не позволяла себе большего. Брала, вертела в руках, рисовала в своем воображении жизни, иногда, если хватало времени, размышляла, что могла бы сделать, будь этот предмет ее, а потом отправляла вещь на место, понимая. Она не была воровкой, и ничего постыдного в этой привычке познавать мир подушечками пальцев, не видела. Но эта комната не принадлежала Хэйвуду, и эти вещи больше не нужны были его матери, давно умершей, по его словам. Так какая разница, если она просто посмотрит? Не сопоставляя реакцию Флинна на ее присутствие здесь, на сцену, свидетелем которой он стал, ни с чем иным, как с привычным человеческим страхом, что Джин что-нибудь у них сопрет, девушка прищурилась, сдергивая с головы шляпу.
- Если тебе так жалко, пожалуйста, забирай. Не нужны мне твои вещи, – в несколько шагов преодолев расстояние до мужчины, она всучила ему шляпу, поборов желание просто бросить ее ему в лицо. – Какого хрена ты вообще позволил мне находиться в этом доме с таким подходом? На, носи, на здоровье. Трясись над вещами, не дай Бог, девочка с улицы сопрет что ненароком, глаз да глаз же нужен, – ей было обидно. Джин только начала привыкать к тому, что Хэйвуду можно и нужно доверять, что он ей не враг, но эта фраза снова вернула все на привычные места, вызывая воспоминания, которые меньше всего хотелось прокручивать раз за разом, к которым хотелось возвращаться. Она прошла мимо Флинна, почти демонстративно пытаясь не задеть его, прошлепала босыми ногами по полу к двери, и обернулась на пороге:
- Надеюсь, ты подавишься собственным снобизмом, помощник хренов. Можешь не переживать, я уж найду, куда мне съехать, чтобы твоя душенька была спокойна и больше не переживала, что вещи маменьки, которой уже до звезды, кто трогает оставшийся после нее вагон шмотья, куда-то денутся. Я так уже этого дерьма наелась, больше не лезет, так что живите с ним сами, Мистер Хэйвуд, – Джин выскочила из комнаты, хлобыстнув дверью, потому что больше не могла сдерживаться. Обида жгла ее изнутри, подступая к глазам слезами. Очередная несправедливость. Сколько их было на ее счету? Сотни? Тысячи? Потерев глаза, она повернулась к лестнице, ведущей на чердак и так и оставленной спущенной, взобралась по ней и подтянула следом. Прошла до кресла, свернулась в нем, подгибая ноги, и прижала фарфоровую куклу к груди, уговаривая себя не плакать от очередного разочарования. Не первое и не последнее.

Отредактировано Ginevra James (05.12.2015 13:08:17)

+3

5

[audio]http://pleer.com/tracks/5717766Ejl5[/audio]
Глядя в отражение на её лицо, Флинн замечал, как именно меняется его выражение, но ничего не мог с этим сделать, наоборот, сам выступал причиной изменений настолько явственных, что видно становилось сразу даже ему. Он только ниже опускал собственную голову, сутулил плечи и продолжал держаться за дверь гардеробной, словно отпусти Хэйвуд её в этот момент, и его унесло бы окончательно. И направление этого потока он знать не хотел, как и приближаться к нему ближе, чтобы проверить. Круг замкнулся. Давным-давно ему стоило бы только протянуть вперед руку, не прилагая никаких усилий, не переступая через себя – просто протянуть руку и положить её на плечо матери в знак поддержки. Пусть не самой тёплой, едва ли не официальной, как раз такой, какая была у них принята, но необходимой жизненно. Джиневра со своими огромными испуганными глазами, с белой майкой, сползшей с одного плеча, с торчащей острой лопаткой, приоткрытой для взгляда из-за слишком широкого ворота, не могла существовать в его памяти как часть воспоминаний, и всё-таки сейчас с ней он поступал точно так же, как и с матерью – выставлял вон. У него хватало своих проблем и тревог, чужие ему не требовались, а оттого тяжелее становилось смотреть именно на эту выпирающую лопатку, торчащую то ли как остатки сломанного маленького крылышка, то ли как еще непрорезавшееся новое. Лучше бы смотрел в глаза, но не мог. Ему нужно было хоть немного времени в тишине, а для этого она должна была уйти немедленно. Флинну становилось абсолютно без разницы, что конкретно она ему сейчас говорит, никакие слова не пробивали стучавшее в висках желание выставить её из этой комнаты, где ей не место. Он молча смотрел куда-то за её плечо, пока в его сторону летели обрывки фраз, видимо, важных и что-то значащих, если бы его избирательная глухота не включилась так не вовремя. Надо вывести её отсюда. Подтолкнуть ладонью в сторону выхода и закрыть дверь.
И всё-таки отстранённо, нечётко, но Флинн понимал происходящее, разве что ничего делать с этим не хотел, как и семь лет подряд ничего не желал менять, оставляя почти каждую вещь на том самом месте, на котором ей привычнее было лежать. Грохот закрывшейся двери он воспринял с облегчением, наконец-то отцепившись от своего якоря и направившись к кровати, чтобы присесть. В отличие от прошлых своих выходок, в данный момент ему пока не хотелось долбить кулаком стену или выкидывать любые другие фортели. Пока. Из-за этого «пока», он добился того, что девушка вылетела из комнаты, оставляя его одного. Это не казалось ему нормальным поведением, ибо оно не было правильным с его точки зрения. Хэйвуд наклонился вперед, уперевшись локтями в колени расставленных ног, и принялся бездумно крутить в руках шляпку. С каждой прошедшей минутой он всё глубже погружался в себя, отключаясь временно, что иногда с ним происходило, когда требовалось над чем-то серьёзно поразмышлять. И чем больше он думал, тем яснее становилась голова, а шляпку всё сильнее хотелось запустить в стену, так что он осторожно отложил её в сторону. Сотни раз он закрывал дверь в эту комнату, запирая здесь своё прошлое, и вот сегодня сам остался внутри за закрытой дверью. Взгляд блуждал по изученным вдоль и поперёк предметам, застыв посреди комнаты на ведре, наполненном водой, с плавающей в нём тряпкой.
- Твою ма-а-ать, - этого ведра здесь не должно было быть ровно как и девушки, а до Флинна постепенно начало доходить, что он сейчас сделал. Под ложечкой неприятно засосало, а руками захотелось схватиться за голову, проверяя, на месте ли она еще. Хэйвуд и понятия не имел, сколько он просидел на краю кровати, перебирая пальцами тканевый цветок на дурацкой шляпке, зато теперь все слова, которые Джиневра почти выплюнула ему в лицо, дошли до сознания мгновенно. Слушая её рассказы про семью и родных братьев, он удивлялся и злился на такое к ней отношение, и вот уже прочно стоял в одном с ними ряду. – Чёрт… чёрт!
Вскочив с места, он дёрнулся к выходу так резко, что по пути едва не сбил подвернувшееся ведро. Снаружи стояла тишина, словно Джиневра выполнила свои намерения мгновенно, и первым делом он отправился в её комнату. Вещи оказались там же, где и были, а их хозяйки не обнаружилось ни здесь, ни где-либо еще, пока Флинн проверял все помещения в доме вплоть до собственной спальни, хотя возможность найти её здесь равнялась нулю. Учитывая всё то, что она ему сказала, то как он повёл себя, сотворить Джиневра могла что угодно. Выбравшись на улицу, он посмотрел вдоль улицы и в одном, и в другом направлении, надеясь заметить её тонкий силуэт где-то впереди, но ничего подобного не было. Хэйвуд начинал волноваться сильнее, потому что она действительно ушла, просто ушла в неизвестном направлении одна. Протез бежать не позволял никак, так что по возможности быстрым шагом он прошёлся до первого поворота и громко её позвал, не рассчитывая на ответ, скорее, просто выражая собственные опасения. По пересекающейся улице её фигурки тоже не было видно, и Флинн вернулся обратно, проскочив мимо своего дома до противоположного перекрёстка, пока на ум не пришли сразу две вещи: на машине искать будет намного проще, и следует попробовать ей позвонить. Не обратив внимания на выглянувшего из-за двери соседа справа, он поднялся обратно домой и принялся искать свой телефон и ключи от машины, почти пробежавшись до второго этажа и своей комнаты и обратно вниз.
Машина ответно пиликнула на нажатие кнопки, а он уже набирал номер, дожидаясь ответа. Даже если бы трубку она не взяла, Флинн поставил бы телефон на автодозвон, хотя вряд ли чего-то этим добился. Каждое из сказанных ею слов попадало не в бровь, а в глаз, отлично высвечивая то, что он собой представлял, и смириться было не очень просто. А ведь ко всему прочему его сверлила еще одна мысль – он подвёл её, оскорбил, а теперь не до конца ясно видел, что может на это сказать. Но первоначально надо было её хотя бы найти.

+3

6

[audio]http://pleer.com/tracks/4425964VcAZ[/audio]
Джин сильнее прижала к себе куклу, бессознательно водя кончиками пальцев по бархатной оборке платья. У нее был тысяча и один, придуманный еще в далеком детстве, способ, чтобы не плакать, не позволять теплым, соленым каплям, скатываться по лицу, множа боль, давая внутреннему чувству внешнее проявление, доказывающее слабость, подтверждающее никчемность ее существования. И ни один из них не работал. На волне обжигающей злости, бьющей ключом еще там внизу, посреди той комнаты, похожей на склеп, где Хэйвуд бросил ей эту фразу, обличающую, жесткую, до краев наполненную раздражением, девушка еще могла сдерживаться, помогая себе мыслями о том, что мужчина не должен увидеть ее слез. А раз не должен, то и не увидит. Достаточно того, что несколько дней назад она уже позволила ему это, разрыдавшись в его машине, когда выносить калейдоскоп все сильнее давящих обстоятельств, кажущегося безвыходным положения, стало выше ее сил. Больше Джин такого не позволит. Ни ему, ни себе. Слишком много в этом унизительного, слишком много личного. Слезы открывают доступ туда, где нет места незнакомцам, которые считаю своим долгом ловить ее за руку, контролировать каждое действие, лишь бы уберечь свое имущество от посягательств, лишь бы в очередной раз поставить на место девчонку, на которую запросто можно навесить любой грех, особенно, если знаком с ее биографией.
Джин с шумом втянув воздух, зажала зубами губу и сжимала их до тех пор, пока тонкая кожа не прорвалась, а на языке не осел металлический привкус крови. Закачавшись на белесых ресницах, тяжелая слеза все-таки сорвалась вниз, падая на согнутые колени. А следом за ней вторая, третья. Подозрения в воровстве – еще одно напоминание о том, где ее место. Воспоминание из прошлого, напитанное злобой, презрением и насмешками. Обидное и унизительное. Она сама его предупреждала. Задавала вопрос напрямую, без обиняков. Именно об этом, о воровстве и собственной персоне. Хэйвуд своим упрямством, какой-то непоколебимой уверенностью в правильности собственных действий, заставил ее поверить, что для него ее происхождение не имеет никакого значения, что оно не является главным при составлении мнения о ней. Оказывается, имеет. Пустые слова. Разочарование было практически таким же сильным, как несправедливая обида. Оно душило, вцепляясь в горло, сдавливая его, сжимая, усиливало рыдания, от которых перехватывало дыхание. Сколько раз она сталкивалась с этим? Сколько раз наступала на одни и те же грабли? И сколько раз еще наступит? Она помнила все эти разы, как будто каждый из них случился вчера. Одноклассники, прячущие от нее вещи, которыми только что хвастались перед всеми остальными, предлагая подержать, потрогать, заценить; учителя, которые смотрели на нее косо, если у них вдруг что-то пропадало, а иногда и не ограничивались взглядами, вызывали ее к своему столу, задавая вопросы, наводящие, заставляющие обороняться, доказывать; охранники в магазинах, ходившие за ней попятам, бдящие, следящие, точно знающие, что уж эта малышка способна спереть что-нибудь и не поморщиться. Лишь однажды она почти пошла на это, уже готова была запихнуть под куртку книгу, по которой необходимо было подготовить домашнее задание. В школьной библиотеке ее кто-то успел взять раньше Джин, а учительница, миссис Олгуд, только пожала плечами, сказав, что у нее тоже нет свободного экземпляра. Девушка пыталась читать в магазине, успела пробежать взглядом с пяток страниц, пока к ней не подошел продавец, заметив, что так не делается, отобрал издание, процедив презрительное: «Покупай или уходи», - которое сопроводил красноречивым жестом в сторону двери. Пришлось уйти, поехать в другой район, с твердым намерением заполучить книгу. Но она не смогла. Просто не смогла этого сделать. Больше и не пыталась. А от этого еще обиднее было услышать эти слова Хэйвуда, бьющие наотмашь, попадающие прямо в цель.
Джин перевела взгляд на куклу в своих руках. И от вида этой красивой фарфоровой блондинки, ей сделалось еще горше. Единственную игрушку, которая у нее была, - замызганного, одноглазого медвежонка, найденного недалеко от помойки, - Колин порвал на глазах у пятилетней сестры, а потом и поджег для пущего эффекта. Джин кидалась на брата, пытаясь отобрать единственного друга, который у нее был, с которым стало легче засыпать, но ничего не смогла поделать. Ее Брауни умер, растерзанный, в мучениях. И пусть был всего лишь вещью, для нее пятилетней он был живой. Пальцы заскользили по фарфоровому, прекрасному личику, очерчивая мягкий изгиб щек, алые пухлые губы, коснулись светлых локонов, заворачивающихся спиральками на концах. Наверное, лет пятнадцать назад, она продала бы душу за такую вот красавицу-куклу, просто за то, чтобы смотреть на нее, затаив дыхание, поражаясь, восхищаясь, боясь прикоснуться. Или не выпускала бы из рук, прижимая к себе, надеясь, что когда-нибудь тоже станет хотя бы наполовину такой красивой. Да, даже сейчас, окажись она в ее собственности, Джин поставила бы ее на видное место, чтобы иметь возможность любоваться. В доме же Хэйвуда для этой игрушки не нашлось иного места, кроме как пыльная коробка на чердаке.
Внизу раздались торопливые шаги. Легкий перестук на лестнице. Хлопок входной двери. Джин стерла ладонью мокрые дорожки со щек, всхлипнув в последний раз, и поднялась, возвращаясь куклу в кресло. Лицо саднило, глаза, наверняка, покраснели. Но ей было все равно. Хэйвуд, кажется, ушел, а значит, они вряд ли пересекутся, когда она закончит здесь, и спустится вниз. Во рту было сухо. А внутри образовалась тишина, наполненная горечью. Оглядев расставленные с таким энтузиазмом несколько часов назад вещи, Джин прикрыла глаза, снова начав кусать губу. Она только нашла свое место в этом доме. Только попробовала позволить себе поверить, что может быть кем-то большим, чем приживалка за пятнадцать долларов в сутки, подопечная, которую нужно спасать. Наверное, стоило изначально дозвониться до Арчи. Пробиться сквозь безразличие автоответчика, раз за разом повторяющего одну и ту же фразу, и попросить помощи у того, кто не будет косо смотреть на нее, пытаясь уличить в злом умысле. Вздохнула, решив, что так и сделает, как только приведет чердак к тому виду, который он имел изначально. Телефон в кармане шортов завибрировал, оглашая тесное пространство верхнего этажа звуками песни группы Nirvana – «The man who sold the world». Немного гнусавый голос Кобейна, отдался дрожью в теле, Джин на автомате вытянула из кармана телефон, отчего-то понадеявшись, что это Хит откликнулся на ее мысли, решил позвонить ей сам, каким-то шестым чувством угадав, как нужна ей его поддержка. Но нет. На экране высветилось имя Хэйвуда. Джин сжала губы, отправляя телефон обратно в карман, и двинулась к мольберту. Остановилась рядом с ним, сощурившись на солнце, еще стоявшее высоко. Хотелось протянуть к нему озябшие пальцы, почувствовать тепло, которого ей так не хватает. Единственно возможное тепло в ее жизни. Мельтешение внизу привлекло внимание, воспринятое как раздражитель на самой границе зрения. Девушка перевела взгляд, который натолкнулся на фигуру Флинна, мечущуюся по улице. Джин нахмурилась, наблюдая за ним, а потом и вовсе слушая собственное имя. Слишком громко для Хэйвуда. Чего еще он хочет от нее? Зачем ищет? Возможно, хочет добавить еще что-нибудь нелицеприятное, дать пояснение к тому, почему именно считает ее склонной к воровству. Или боится, что она наделает глупостей, и ее убьют в ближайшей подворотне, потому что мозгов у нее кот наплакал. Как бы там ни было, он вернулся в дом, и это позволило Джин расслабиться. Она занялась мольбертом, складывая планки, когда внизу снова хлопнула дверь. Хэйвуд спешил к машине, видимо, окончательно убедившись, что она сбежала, и теперь ее следует немедленно найти. Песня начала прокручиваться с начала, сотрясая телефон вибрацией, когда мужчина внизу приложил трубку к уху. На третьем повторе Джин нажала кнопку приема вызова, продолжая наблюдать за Флинном. Ничего не сказала, ожидая, услышать сразу по факту все то, что он хочет ей сказать.
- Ты где? – послышалось на том конце провода.
- От тебя подальше. Заканчивай херней страдать, носишься как идиот, только соседей распугал. Займитесь своими делами, мистер Хэйвуд. Я больше не ваше дело.

Отредактировано Ginevra James (07.12.2015 15:53:21)

+3

7

[audio]http://pleer.com/tracks/76053427aeI[/audio]
После четвёртого или пятого по счёту звонка Флинн решил, что продолжать имеет смысл лишь в том случае, если Джиневра взяла телефон с собой, а не оставила его где-нибудь в комнате на беззвучном режиме. Он никак не мог с этим определиться, ибо мысли, оставившие давно обмусоленную тему, теперь начали слегка разбредаться, заменяясь растерянностью, хоть какой-никакой план действий он уже успел в голове накидать. По крайней мере, телефон она не выключила, а это снова наталкивало на два диаметрально противоположных варианта: либо он с ней, либо Хэйвуд сейчас просто теряет время, ожидая ответа. Пока он думал, что делать и в том, и в другом случае, пока добирался до машины таким же точно спешным шагом, совершенно выпустил из вида то, что хочет сказать девушке, если внезапно услышит на том конце провода её голос. Не вдаваясь в подробности, не копая слишком уж глубоко в себя, чтобы потом не лечь в вырытую яму, Флинн отчасти понимал, что конкретно произошло в комнате, ибо опыт подобный у него уже имелся и не единожды, только он и подумать о повторении не мог, не предугадал своей реакции на обычный запах классических духов, имеющихся в каждом парфюмерном магазине. В его структурированной жизни, чётко разделённой и аккуратно уложенной в сложившиеся привычки не находилось больше места таким всплескам. Во многом поэтому Флинн так и жил. Удобно, спокойно, ровно. А оттого потерял всякую осторожность. Перестраховываясь в работе или в других насущных делах, более понятных и приземлённых, он абсолютно упустил из виду то, что давалось ему с трудом – эмоции. И пусть теперь всё-таки понял, какой вред нанёс ровно двумя сказанными предложениями, но вот как его исправить, понятия уже не имел. Хэйвуд мысленно расчерчивал карту квартала так, чтобы успеть максимально быстро объехать его до того момента, как Джиневра спустится в метро или дойдёт до автобусной остановки; прикинул, куда она может поехать; вспомнил все лица со всех её фотографий, развешанных в комнате; но не смог сразу сориентироваться, что ответить, когда она неожиданно подняла трубку. И не нашёл ничего лучше сразу спросить самый важный для себя вопрос, который полностью его занимал, потому что давал время самому себе ответить на другие. Вышло грубовато, но грубее того, что он сказал ей в комнате, всё равно не уже не получилось бы.
На прямой ответ он и не рассчитывал, слишком наивно было полагать, что его слова пройдут мимо, а Джиневра ограничится отповедью, высказанной перед уходом. Но не в его положении сейчас становилось обращать внимание на мелочи, в остальном он выцеплял из её слов главную для себя информацию – она его видит. Следовательно… Следовательно, он быстро обернулся вдоль улицы в одну и в другую стороны, а только потом перевёл взгляд обратно на дом. В своей спешке он обыскал его сверху и донизу, нашёл ключи от машины и свой телефон, но вот на её кеды у входа не посмотрел. Теперь разглядывал по очереди каждое окно с первого этажа, и не ожидал, что взгляд придётся поднять выше второго. Про чердак он забыл, если вообще когда-либо о нём помнил, возможно, за всю свою жизнь в этом доме ни разу туда не поднимавшись, если только в детстве и не особенно впечатлившись, раз посещение совершенно не отложилось в памяти.    
– Мне надо поговорить с тобой, – решать вопросы по телефону Флинн умел ничуть не хуже, чем лично, но случай выходил явно не тот. И короткий зрительный контакт: с улицы до чердачного этажа его дома через тонкое стекло, отражающее большую часть света, не пропуская его взгляд внутрь помещения – не передавал и части всего того, что Флинн хотел бы увидеть. – Я был не прав, Джиневра.
В этой короткой фразе содержалась окончательная оценка собственных действий, итог, ни капли не передающий причин, по которым он поступил так, а не иначе, и сказал то, что сказал. Ни его такое положение вещей не удовлетворяло, ни Джиневру.
– Ты и так сказал достаточно. Так что не трудись, никто не оценит, – она сочла, что сказал Хэйвуд всё, но он сам так не думал, и именно поэтому телефонный разговор требовался ему только для определения местоположения девушки, сейчас повесившей трубку. Ему хватило. Флинн снова закрыл машину и направился обратно, уже не так быстро, как на улицу, но всё-таки не желая задерживаться. Теперь у него появилась возможность сформулировать собственные слова, но в голову упорно ничего не лезло. Взаимосвязано и последовательно, составляя логическую цепочку из причин и следствий, Флинну достаточно понятно и просто не составляло труда изложить факты, описать явления, оперировать какими-то доступными понятиями, но как рассказать Джиневре свои эмоции, Хэйвуд придумать не мог. Все подобранные слова казались неточными, даже в малой степени не передающими мысли.
Мельком взглянув на кеды, когда смотреть на них стало уже поздновато, он медленно начал подниматься по лестнице на второй этаж. Теперь торопиться не выходило, ибо он останавливался посмотреть на развешанные по стене фотографии, не видя среди них ни одной, которая не являлась бы постановочной. Двойственность никуда не делась, не исчезла с моментом, когда он покинул спальню, так просто проблемы не решались, как бы ни хотелось. Ему не удавалось свести вместе оставшиеся на этих фотографиях эпизоды собственной жизни и жизнь Джиневры, о которой знал немного, но достаточно, чтобы посмотреть на себя со стороны хотя бы в плане сказанных ей слов. Почти на всех фотографиях присутствовал отец, ибо после его смерти ни одного снимка больше не было сделано. Это имело значение только для самого Флинна и ни для кого больше, поэтому он ни с кем об этом и не говорил. Никогда. Стоило бы начать с самого начала, переживать сообща с матерью, и сообща с ней перешагнуть на следующий этап жизни. Звучало патетически, но даже её лечащий врач выразился именно таким образом – сердце не выдержало. Флинн думал точно так же, прочитав кучу статей на эту тему, то ли для того, чтобы не забыть, что сделал, то ли чтобы полностью это осознать. Стрессы, нервы, физическое истощение – такие определения давались ему куда проще для понимания, но итог выходил один. Сердце у неё не выдержало из-за одиночества и неспособности справиться самостоятельно, из-за того, что его сил хватило только на него самого. И то, не до конца, раз запах духов и дурацкая шляпка полностью выбили почву из-под ног, вплоть до слов, которые для Джиневры означали обвинение, приказ, может быть, и угрозу. Хэйвуд поднялся на второй этаж и взглянул на чердачный люк, уже раздумывая, что станет делать, если она подтянула цепочку вверх. Видимо, ломать. Ломать у него выходило отлично.
Цепочка болталась на месте, но он всё же постоял секунду внизу перед тем, как опустить лестницу и начать подниматься наверх. Откровения не произошло. Как он не знал с самого начала, что именно говорить, так он не знал этого и теперь. Если какие-то слова и вертелись на языке, то все они вылетели из головы, как только он увидел её заплаканное лицо. У Флинна не получалось спокойно относиться к слёзам, и всё по тем же самым причинам. Мокрое лицо, покрасневшие глаза и нос гнали его обратно вниз, чтобы либо прийти позже, либо подождать там, пока она успокоится. Как он всегда и делал: отворачивался и уходил. Выдохнув из себя весь воздух, он стиснул зубы и остановился за два шага от девушки, зная, что остаётся еще часть всё тех же эмоций, только теперь от неё, которые не объяснить словами и не вложить в его голову, чтобы он понял обиду до конца.
– Прости меня, – пожалуй, в этом заключалась основная мысль, но как и в первый раз её не хватало катастрофически. Флинн не подходил ближе, но рассматривал её лицо, не имея ни возможности, ни права прижать свои ладони к её щекам и вытереть слёзы большими пальцами. – Дело не в вещах и не в тебе. Мне очень жаль, что так произошло. Просто я не успел сориентироваться, когда зашёл в комнату.
Наверно, следовало начать с самого начала, ибо его извинение за слова ничего не стоили, если не понять, почему он их вообще сказал. Может быть, Джиневра считала по-другому, в конце концов, он не ждал от неё всепрощения, таким умением отличался далеко не каждый. У самого Флинна его не имелось. Но так ему самому становилось проще: говорить линейно, начиная с начала и двигаясь постепенно вперёд, а не скачками. Проще решить, но не сказать всё это, слишком далеко приходилось откатываться.
– Мой отец погиб в аварии, в которой я потерял ногу. В тот период я не совсем адекватно реагировал на ситуацию, на жизнь в целом. Мать умерла некоторое время спустя. Сердце не выдержало, – вслух эта фраза звучала ничуть не лучше, чем про себя. Всё, что он сказал, с его точки зрения совершенно никак не относилось к тому, что он попросил её выйти из комнаты. И как связать воедино две части, Флинн пока для себя не выяснил, а потому замолчал, как молчал обычно, когда требовалось время хоть немного подумать.

+3

8

Голос Хэйвуда на том конце провода звучал спокойно, размерено, как обычно. Мужчина произносил слова, делая паузы, точно подбирал их по буквам, вспоминая смысл каждого. И все это раздражало и угнетало. Джин смотрела сквозь стекло на его фигуру внизу, едва добравшуюся до машины, не различая деталей, - просто темный силуэт, едва видимый в потоках солнечного света, бьющего прямо в глаза. Неверная картинка, четкий звук. Ей не хотелось с ним разговаривать. И смотреть на него тоже. «Я был неправ», - вызвало протест. Хотелось оттолкнуть эту конструкцию обеими руками, вернуть ее жалкому снобу внизу, считающему, что можно сначала обвинить ее во всех смертных грехах, увидеть в ней угрозу своему существованию, вещам, без дела покоящимся под чехлами, за стенками коробок, а потом просто стереть это нелепой фразой. Что им двигало? Испугался, что потеряет более-менее интересное дело? Что не будет возможности чесать чувство собственной важности, напоминая себе, что пригрел приживалку в своем доме? Стремно, конечно, вдруг сопрет что, но это ничего, последим. Если что, по рукам заодно съездим, указав место. Как бы там ни было, продолжать эти трепетные объяснения Джин не хотела. Он может быть трижды неправ, но есть черта, переступив которую, стираешь все, что было до этого. Хрупкое, едва ощутимое тепло доверия, едва успевшее зародиться, потухло, погребенное несправедливой обидой, слишком сильной, потому что удар пришелся по больному месту. Девушка нажала красную кнопку на дисплее, завершая разговор, и отодвинулась от окна, вернув мобильный обратно в карман. Джин справится и без помощи Хэйвуда. Слишком уж дорого она стала обходится, особенно, если вспомнить слова мужчины о том, что ему ничего не нужно взамен, что этот долг ей не придется оплачивать, и никто не выставит ей счет при удачном исходе дела. Только вот он забыл упомянуть, что это касается исключительно материальных аспектов, но на алтарь самодурства ей придется положить собственную гордость, и при этом быть еще и благодарной, ведь он ей помогает, бескорыстно и честно, ничего не прося в ответ.
Мотнув головой в ответ на собственные мысли, Джин сдвинула ножки мольберта, складывая рабочий инструмент. Прислонила его к балке, и двинулась по чердаку, собирая, с таким энтузиазмом несколько часов назад разложенные, вещи, мысленно извиняясь перед фигурками, статуэтками, игрушками, за то, что ей приходится возвращать их обратно в недра пыльных коробов, из которых, возможно, их когда-нибудь снова извлекут, чтобы отвести на помойку или загнать где-нибудь на ebay. Но с ней они больше не увидятся, потому что Джин сыта по горло, и оставаться рядом с этим зажравшимся придурком, считающим себя лучше ее, она не собирается. Найдет выход. Или Арчи его найдет. Вот кому никогда не приходило в голову, что его драгоценные безделушки покинут территорию квартиры, осев в карманах девушки, и кто точно не упрекнет ее, не одернет, если вдруг ей, в очередной раз приспичит потрогать его вещи. Надо было сразу так и сделать, а не рассчитывать, что Хэйвуд окажется одним из тех немногих, кто способен отделять человека от его прошлого и не ровнять его с теми, кто именовался семьей. А ведь она доверила ему чуть больше, чем постороннему. Более чем дала понять, что связь поддерживает только с младшим братом, о котором в полицейских отчетах упоминаний не было, и Джин надеялась, что и не появится. Впрочем, когда это ее надежды сбывались?
Осталось упаковать не так уж и много, те вещи, с которыми девушка тянула до последнего. Взяв в руки деревянную фигурку филина, провела пальцами по резьбе, отвлекаясь, прикрыла глаза, наслаждаясь ощущением, и вздрогнула, настораживаясь, когда внизу послышались шаги, а мгновение спустя лестница с тихим скрипом начала спускаться вниз. Сжала губы, дернувшись в сторону, посмотрела на оставшиеся неупакованными вещи, и принялась торопливо их собирать. Не успела, так и замерла посреди комнаты, прижимая к груди куклу, фигурку филина и стеклянного ежика. Взгляд остановился на Хэйвуде, которого, за каким-то чертом занесло и сюда.
- Я ничего не забирала отсюда, можешь проверить, – бросила она ему. Конечно, это был его дом, и он мог ходить где хочет. А она всего лишь, даже не гостья, так, подобранный на улице щенок, которого можно пнуть, если день выдался не очень, а потом протянуть руку и попробовать приласкать снова, пребывая в твердой уверенности, что животное безропотно ткнется носом в ладонь, выпрашивая благосклонности хозяина. Обида затопила с новой силой. Джин потерла глаза, шмыгнув носом и уговаривая себя не плакать снова. Она уйдет отсюда сегодня же. Прямо сейчас.
Хэйвуд подошел ближе, не вторгаясь в личное пространство, останавливаясь в нескольких сантиметрах от него, на самой границе, но перекрывая собой проход к выходу. Джин вздернула подбородок, все-таки посмотрев на мужчину, и поморщилась от этого «прости», которое он произнес. Крепче прижала к груди вещи, точно в попытке отгородиться, защититься от него и его слов.
- Действительно. Хрен ли. Много ли надо времени сориентироваться, увидев потенциальную воровку в комнате, – фыркнула девушка, передергивая плечами, опустила взгляд на фигурки в своих руках, почесала подушечку пальцев о стеклянные иголки ежика, и медленно, нехотя уложила вещи обратно в коробку, лишь на мгновение задержалась, погладив бархат кукольного платья, расправив золотистые локоны, прежде чем сложить створки. – Твое мнение о себе я поняла прекрасно. Я тебя прощаю, – сделав жест ладонью от себя, прокомментировала Джин. – Можешь идти, куда шел, и не мучиться, чем ты там страдаешь? Совестью? У тебя есть право на собственное мнение, только я лично с этим мнением жить в одном доме не собираюсь, – скрестив руки на груди, девушка снова посмотрела на Хэйвуда, нервно затеребив уголок пластыре, скрывающего шов на руке, - отклеиваясь и заклеивая обратно. К чему он вдруг решил рассказать ей про родителей, Джин не очень поняла, просто молча выслушала все то, что ей было предложено. Флинн не походил на человека, который умело пользуется любыми способами воздействия, а потому вряд ли пытался вызвать жалость. Печально, конечно, потерять разом обоих родителей, которые, видимо, были ему близки, но отчего он вдруг посчитал, что сейчас самое время для откровенности, Джин, как ни старалась, придумать не могла. «Сердце не выдержало», - какая-то слишком тонкая, слишком ранящая фраза, точно в ней в одной сокрыт весь смысл происходящего. Слишком трепетная для того Хэйвуда, которого она успела хоть отдаленно узнать.
- Это, конечно, все очень печально, – пожала плечами девушка, облизав губы и продолжая вглядываться в глаза мужчины, – наверное, твоя мама очень любила твоего отца, если не смогла пережить его смерти. Но какое это имеет отношение ко мне? Судя по тому, что я видела, убирают там регулярно.

+3

9

Сложностей набиралось предостаточно, и не самая последняя из них заключалась в том, что в отдельно взятом случае хронологическое построение объяснений ему ничуть не помогало, хотя выглядело самым логичным из всех остальных. Но, во-первых, такой рассказ даже близко не подходил для ответа на один простой вопрос: почему он выставил её из комнаты? Он раскрывал суть для самого Хэйвуда, но для остальных, скорее всего, звучал иностранным языком в отсутствие нормального переводчика. Голая хронология без какой бы то ни было морали и подтекста, одни сплошные даты и события, в этот день произошедшие, ничего сверх того. Во-вторых, Флинн не имел привычки вспоминать. На память он никогда не жаловался, провалами в ней не страдал, но и не вспоминал что-то из обычного желания прожить этот момент еще раз, не считая одного единственного, который забивал теперь всё остальное. Глядя на фотографии, сделанные в памятные моменты, Флинн не окунался в те события, не перебирал их, прокручивая в голове как старую затёртую от частых просмотров киноплёнку. При взгляде на предметы в доме совершенно ничего с ним не происходило, и занятных историй из собственного прошлого он никогда не рассказывал. Ни один разговор со Скаем не начинался фразой «однажды мы с родителями…», словно их вообще никогда и не существовало. Светлых моментов набиралось достаточно, пусть они и не были такими яркими и эмоциональными, какими могли бы быть, главное, что он воспринимал их именно как светлые, но не воскрешал в памяти, оставляя всё теми же связками «дата – событие». И всё-таки умудрился, практически всё оставив там, где оно и находилось, протащить с собой до сегодняшнего дня один небольшой отрезок времени, полностью вытеснивший собой те несколько минут, которые он находился вместе с Джиневрой в спальне. Это нельзя было объяснить. Не ему уж точно. И вместе с собственным молчанием Флинн слушал то, что она ему говорит. И снова ничего из этого не понимал, ибо эта девушка мыслила совершенно другими категориями, когда уже он чувствовал себя иностранцем без переводчика.
– Увидев кого в комнате? Не понял, – он взглянул на неё несколько озадачено. Против света из окна её взгляд поймать толком никак не удавалось, хотя вряд ли это сильно помогло бы взаимопониманию. Одно до него постепенно начало всё-таки доходить, во многом благодаря словам о том, что ничего с чердака она не забирала. К грубости и приказному тону прибавилось еще и подозрение в воровстве, пусть Флинн ничего подобного и не имел в виду. На фоне этого открытия её прощение выглядело… Оно не выглядело таким, каким бы он хотел его видеть. В этом заключалась еще одна сложность из целой длинной очереди. Флинн мог оценивать собственные действия критически, разделяя их на правильные и неправильные, а потому имело смысл говорить о совести конкретно в этом случае, но вот его мнение о ней, видимо, прошло куда-то мимо. Хэйвуд высказывал его раньше, демонстрировал, как умел, доверяя ей полностью, когда дело касалось убийства, не говоря уже о воровстве. А сейчас полностью вымарал её представление в той грязи, которой у него в душе, оказывается, набиралось полным-полно. И желание развернуться и уйти никуда не делось. На смену одним планам пришли другие, на сей раз с подключением Ская, через которого общаться будет проще, если вообще придётся это делать. Флинн не обязан был никому ничего объяснять, не обязан выворачиваться наизнанку, пытаясь озвучить то, что он сказать просто не в состоянии. Помогать Джиневре можно и без личного общения, раз говорить на одном языке у них не выходит.
Видимо, на этом он бы и остановился, не начни она задавать вопросы. Хэйвуд составил себе практически идеальную инструкцию для жизни, выучил неписанные правила и следовал им неукоснительно, скорее всего, рассчитывая на то, что время лечит. А если быть совсем точным – не рассчитывая вообще ни на что, и ничего не ожидая, ибо план и так был расписан и понятен. Он искренне полагал, что ему всё это подходит, потому что никаких инцидентов до сегодняшнего дня почти и не возникало, а редкие достаточно грубые ответы на сочувствие или желание пролезть туда, где никого не ждут, он не воспринимал так остро, как когда-то, ибо хорошо знал, на что способен в своей злости. Так и не обернувшись на выход, Флинн тяжело опустился в кресло и потёр ладонями лицо. Всё-таки бегать по улице не стоило. По крайней мере, не так быстро. Нога не болела и не начинала ныть, просто он о ней вспомнил, а оттого захотел ненадолго посидеть.
Его настрой никуда не исчезал, никуда не делось это глухое раздражение и желание решать вопрос силой, а заодно и резкость. Время ничего не лечило, раз он и не думал заниматься этим самостоятельно, так что всё оставалось при нём, достаточно было небольшого тычка под бок. Если бы дело заключалось только в Джиневре, он ничего не стал бы объяснять, даже попытаться бы не попробовал, но дело было не столько в ней, сколько в нём. Для себя стоило бы постараться, не задумываясь над тем, каким она его видит, и уж точно не стараясь выглядеть лучше, чем есть. И так слишком усердно старался семь лет, так, что сам поверил.
– Нет, никакого отношения к тебе это не имеет, – сказал и понял, что выразился не совсем точно, но поправляться не стал. Отношение к ней это имело только тем, что теперь Флинн всё-таки начинал чего-то ждать, чувствовать желания, пусть хотя бы и простые, вроде выходного дня или ясной погоды, ибо раньше ему было просто-напросто всё равно. Без разницы. Сейчас разница была, и он ощущал её очень хорошо. – Я не знаю, как объяснить. – Может быть, его мать любила отца. Скорее всего, его мать любила отца. Своих родителей он тоже не знал так хорошо, как следовало бы. Опирался только на то, что умел, а потому начал раскладывать всё по полкам. – Во-первых, у меня и в мыслях не было тебя обвинять в воровстве. Да, у меня есть собственное мнение о тебе, и я о нём уже говорил. Во-вторых, не успел сориентироваться из-за запаха духов и этой чёртовой шляпки. Потому что напомнили слишком ярко, что в тот раз я самоустранился, отвернулся и ушёл. В-третьих, я не уверен, что не сделал бы или не сказал чего-то еще. Тебе лучше было уйти.
Вслух это звучало хуже. Звучало проблемой с психикой, которую он и сам бы уже не стал отрицать, если бы не был уверен, что такого повториться не должно, ибо этот пинок достиг цели, а Флинн посмотрел на себя со стороны. Даже хмыкнуть сумел, потому что пять минут назад выглядел снобом и хамом, а теперь вполне подходил под описание неуравновешенного человека. Не слишком радужный обмен. Так же, как и в спальне, он сложил локти на колени и сцепил пальцы в замок, раз крутить в них было больше нечего.

+4

10

Солнечный свет, падающий из окна, высвечивал лицо Флинна, давая Джин возможность рассмотреть его в деталях. Она уже рисовала его раньше, после их первой встречи складывая в копилку воспоминаний образ капитана Флинта, вступившегося за нее в баре, и за последние дни дважды брала в руки грифель, не добавляя деталей к первым, воплощенным по памяти изображениям, но создавая новые. И уже знала, что если провести прямую от границы роста волос, она четырежды скользнет в углубления, чтобы снова устремиться вверх, - пройдет между, образующими ровную перпендикулярную линию бровями, скользнув в выемку у основания носа, чтобы потом выбраться на его плоскость, подпрыгнуть на чуть выступающем кончике, и снова устремиться вниз, нырнув во впадинку между ноздрями и верхней губой, пересечет жесткую прямую рта, сползая до едва заметного бугорка, оттолкнется от него и угодит в ямочку на подбородке, где и завязнет, завершив свой путь. По обеим сторонам от этой черты окажутся две, почти идентичные половины лица, похожие друг на друга, как братья близнецы, - вроде бы одинаковые, если смотреть на картину целиком, и совершенно разные – при ближайшем рассмотрении. У кого-то эти отличия бросаются в глаза сразу, - расположение складок, морщинок, симметричность черт и размеров. Именно это больше всего интересовало Джин, когда она рассматривала лица, когда пыталась запечатлеть их на фотоаппарат или взять на кончик грифеля. Несовершенство, мелкие неточности, создающие единый, законченный образ, делающий человека тем, кем он видит себя в зеркале, индивидуальным образцом. Но интереснее всего ей было разглядеть эти мелкие, неразличимые отличия двух половин лица, там, где они не очевидны, где нужно проявить внимательность, чтобы поймать ускользающие от беглого взгляда черты. И сейчас, несмотря на обиду, которая из жгучего, тянущего во все стороны комка горечи, застрявшего где-то в районе солнечного сплетения, медленно превратилась в ровную прохладу отстраненности, принятия фактов такими, какими они виделись девушке, Джин рассматривала лицо Флинна, цепляясь взглядом за те точки и черточки, за различия в размерах и глубинах, которым при таком освещении невозможно было спрятаться, уходя в тень. Правый глаз, чуть больше левого, маленькое пятнышко темной родинки над самым веком, зато с левой стороны глубже линия от основания носа в сторону линии ресниц. И когда он стискивает зубы, злиться, именно с правой стороны четче проступает скула, а образующаяся на щеке впадина оказывается длиннее и шире, чем та, что проявляется с противоположной стороны. Девушка замерла, впитывая в себя эти различия, наблюдая за ними. Ей нравилось смотреть на людей, но редко хотелось прикоснуться, так, как сейчас хотелось дотронуться до него. Закрыть глаза и почувствовать на кончиках пальцев эти впадинки, выемки, углубления и неровности. Расчертить невидимыми линиями его лицо, запоминая, сохраняя в памяти каждую черту, чтобы потом перенести их на бумагу, с точностью передавая все то совершенное несовершенство, в котором единственном ей виделась истинная красота, не искусственная, природная.
Джин встряхнула пальцами, расцепляя руки, сжатые на груди, переставая теребить многострадальный пластырь на предплечье, и моргнула в ответ на его «не понял». Ничего непонятного в своих словах она не видела. Для нее все было просто, пожалуй, даже слишком, - он посчитал ее воровкой, а потому и поспешил выгнать из комнаты, где хранил дорогие ему вещи. Так это выглядело. И несмотря на всю свою обиду, все умозаключения, додумки и догадки, Джин могла понять эту реакцию, и в чем-то даже согласиться. Но то, что Хэйвуд начал говорить дальше, опускаясь на складное кресло, проводя ладонями по лицу, устало и как-то вымучено, никак не могло состыковаться в сознании девушки с тем, что она сама предъявляла мужчине в качестве причины жесткого осаживания и просьбы удалиться. Оно было совершенно из другой области, той, разговоры о которой, и ей самой давались непросто, о которой лучше молчать, сохраняя ее внутри, не допуская туда никого, потому что там хранятся чувства, там живет боль, со временем врастающая слишком глубоко, становящаяся частью самого человека, неотъемлемой, как впадины и линии на лице.
Джин испытывала смешенные чувства, глядя на него сейчас, слушая эти скупые, но хранящие под собой множество эмоций, слова. Ей не было его жалко. Даже сочувствия, как такового девушка не испытывала. Жалость унижает. Пожалеть, значит, признать, что человек слабый, неспособный на действия и поступки, не является полноценной личностью, лишь плодом убогой сборки, которая не может функционировать в полную силу. Посочувствовать ему было бы глупо. Она не была знакома с его родителями, не могла в полной мере понять чувства утраты, потому что сама никогда не теряла кого-то настолько близкого. Но в его словах она увидела другое, то, что было ей знакомо слишком хорошо, то, от что она сама пыталась унять, отстраняясь, пытаясь не зацикливаться, чтобы не перейти черты, не захлебнуться, - одиночество и чувство вины.
Сделав несколько шагов к креслу, Джин пристроилась на узком деревянном подлокотнике, упираясь ногами в пол, стараясь не давить на него всем весом и надеясь, что кресло выдержит их обоих, и они не окажутся на полу в ближайшем будущем. Ее ладонь осторожно легла на плечо Флинна, пальцы на мгновение сжались, пытаясь накрыть его полностью. Распрямились, мягко скользнув от края к основанию шеи, в поглаживающем, легко жесте, коснулись кончиками кожи над воротом, и начали спускаться вниз по спине, между лопаток, отсчитывая сквозь ткань позвонки, до поясницы, достигнув которой, все так же медленно вернулись вверх, снова оказавшись на его плече.
- Ты считаешь себя виноватым? – тихо спросила Джин, чувствуя тепло его тела под ладонью, и наполняясь им, греясь от него. – В том, что случилось с твоей мамой?
Жить с чувством вины всегда непросто. Можно закрыть на него глаза. Можно понимать, что ты не сделал ничего плохого или сделал все, что мог, но оно все равно будет прогрызать дыру внутри, нашептывая тебе иное. Задавая этот вопрос, девушка уже знала на него ответ. Этот ответ покоился под скупыми, описательными характеристиками, под этим «чертова шляпка» и «самоустранился», под тяжелым «отвернулся и ушел». Почему Хэйвуд посчитал возможным рассказать это ей, Джин не знала. Но знала другое, - здесь и сейчас ему нужен друг. Здесь и сейчас он предложил ей больше, чем за все предыдущие дни, больше, чем возможность пожить в его доме за бесценок, безопасность и помощь. Он предложил ей откровенность и доверие. У нее был выбор, - принять это, или плюнуть ему в душу, позволив собственной обиде и недопонимаю взять верх. И будь на его месте кто-то другой, скорее всего она выбрала бы второе, предпочтя не слушать и не вникать.
- Но это не так, – ее голос звучал все так же тихо, она смотрела на завитки темных волос на его затылке, разглядывая кончики, чуть щурясь, ей хотелось коснуться их, но Джин медлила, запоминая, как они лежат, как падает на них свет из окна. – Ты не смог бы вернуть ей отца. И заменить его не смог бы, – оставив ладонь покоиться на его плече, девушка протянула вторую руку, все-таки коснувшись волос Хэйвуда, подцепила прядь, едва ощутимо растерла на подушечках. – Возможно, ты вел себя, как полная скотина, не поддержал ее, не оказался рядом. Но это не делает тебя виновным, – пальцы выпустили волосы, мягко пригладили их сверху, и замерли. – Если человек не хочет жить, ты не сможешь его заставить. Можешь попробовать поддержать, но этого всегда недостаточно. Разбитое сердце невозможно склеить насильно, – Джин вздохнула и снова начала гладить затылок Хэйвуда, кончики пальцев прятались под темными локонами, выныривали на поверхность и снова прятались. – Какой она была, твоя мама? Что она говорила тебе, когда ты болел? Чем пахли ее руки? Ты скучаешь по ней?

+3

11

Будь везения у него поменьше на пару десятков сантиметров ближе к водительскому сидению, или вспыхни особенно сильно желание именно в тот день сесть за руль, никаких проблем сейчас решать не требовалось бы вовсе. Но уж о чём Флинн никогда не жалел, так это об использованном шансе остаться в живых. Его это никогда не тяготило и не заставляло задуматься над смыслом, куда более глобальным, чем те, которые он привык для себя искать во всех повседневных событиях и мотивах других людей. Видимо, сомнения такого рода и такие глубокие самокопания тоже остались для него недоступными, лёжа на так и не достигнутой глубине души. Хэйвуд не просто старался относиться практично к выбранному распределению, но и вполне с этим справлялся. Естественно, когда сумел, наконец, начать мыслить трезво, чтобы хоть в собственном поведении видеть логику. Местами натянутую, местами слишком тонкую. Со временем слой нарос плотнее, а он вовсе перестал размышлять, что же там под ним находится. Приоткрывать и заглядывать внутрь особенно не хотелось, ибо он догадывался о содержимом, а сегодня получил подтверждение своим догадкам. Если взять тайм-аут и подумать чуть подольше, то Флинн практически дотягивал до понимания, что лучше бы разобрать первопричины таких вспышек злости, а не глушить их, пусть и успешнее, чем кто-либо еще. Толку от этого не было никакого, если он сам не знал, когда накроет в следующий раз, убеждая себя, что следующего раза не будет.
По крайней мере, теперь он думал спокойно, не вернувшись в своё обычное состояние, но и не чувствуя потребности туда возвращаться. Временно, на период, который заняло формулирование всего лишь нескольких предложений, выданных с максимальной приближенностью к истине и к его мыслям. Вышло не идеально, но он вообще считал, что такое не возможно в принципе, однако Джиневра его похоже поняла. Или придумала снова что-то своё отдельное, никак не связанное с информацией, которую он попытался до неё донести в первозданном виде. Ему даже стало интересно, что же происходит в её светлой голове, какие шестерёнки крутятся и в каких направлениях, чтобы она вот так запросто могла присесть на подлокотник не самого крепкого складного кресла, когда он только что чётко пояснил ей о собственном неконтролируемом временами гневе. Точнее, интересно ему было уже давно, но ближе к ответу он так и не приблизился, оставаясь всё там же – за два шага до неё. Джиневра сама шла навстречу, а он и не думал ей мешать, разве что слушал, как скрипят ножки кресла по дощатому полу от двойной нагрузки.  
Её рука на плече в жесте, который он особенно не любил, не вызывала достаточно раздражения, чтобы её оттуда убрать, ибо Флинн наблюдал. Наблюдал и за собой, и за ней, обдумывал её вопрос и возвращался ко мнению, что именно ему важно догадаться, дойти, вычислить, в конце концов, где он допустил ошибку в прошлом, чтобы тянуть его теперь обеими руками. Зато долго размышлять над ответом Джиневре не пришлось. Хэйвуд никогда не считал себя виноватым в случившемся. Он им был.
– Да, – коротко, но вполне определённо ответил Флинн. Окажись под рукой лист бумаги и ручка, он схематично набросал бы список причин, почему, даже не задумываясь над тем, что пишет. Вот только это знание существовало как будто само по себе, не давая перевалить через него или обойти. Он не понимал, чего от него хотел штатный психолог, не осознавал, что конкретно от него требуется, ибо все прослушанные речи, вынужденные сеансы и лишние встречи не объясняли, что ему надо делать дальше на том языке, который Флинн считал доступным. Джиневра говорила сейчас почти то же самое, а потому он слушал её и слышал, но думал о своём, отвлекаясь на её руки. Ладонь, прошедшая вдоль позвоночника, и пальцы на его затылке здорово сбивали с мысли, отчего все его слова, и так набранные с большим трудом, съезжали куда-то в сторону, а сам он расслаблялся, но пока мог отвечать впопад, чётко и по существу на фразы, не проходящие мимо. Делает ли его поведение его виновным? – Делает.
Не только тогда, но и сегодня. Суть в том, что Флинн не гадал и не пытался представить, помог бы он матери, потому что он не попробовал, а дальше крутить ситуацию в разные стороны казалось бесполезным. Ко всему прочему «разбитое сердце» звучало еще более патетично, нежели неофициальный диагноз врача, что заставляло Хэйвуда поднимать взгляд на девушку и рассматривать её лицо, будто где-то на нём чуть проще и доступнее раскрывались её мысли и идеи. Такой разговор он не сумел бы поддержать, даже если бы захотел, а он подобного желания не испытывал. Может быть, она просто не совсем правильно поняла его слова, что бывало уже не раз и не два, а постоянно, так что Флинн решил досказать. Вместо рассказа о том, какой была его мать. Её образ не очень хорошо умещался в события и даты, а остальное Хэйвуд мог бы объяснить только коротенькими тезисами. Этот разговор начал он сам, а потому не ему сейчас было обрывать её на полуслове. Джиневра ему много рассказывала о семье, пусть не совсем то и не совсем так, но ей это не было настолько сложно, как ему. По крайней мере, у Флинна создавалось такое впечатление. И уж о собственном «скотстве» у него набиралось гораздо больше информации, раз с первой попытки она себе это не уяснила.
Он и не думал намеренно её пугать, просто… Хотя, возможно, такая мысль и приходила в голову, у основания которой продолжали блуждать её пальцы. Руки Джиневры с себя пришлось снять, заодно получив шанс занять свои ладони, а не сцеплять их в замок. Напряженная спина ныла, а кресло не кренилось в сторону подлокотника, на котором сидела Джиневра, но чуть заметно туда перекосилось. Выход он нашёл едва ли не мгновенно, тем более девушка очень удачно присела со стороны правой целой ноги, куда её можно было спокойно ссадить, больше не беспокоясь о подлокотнике. На секунду отпустив одну её руку, Флинн нормально приклеил пластырь, который она теребила не переставая, и взялся за ладонь снова, пока она не успела опустить её куда-нибудь еще. Теперь ни витрины кафе в поле зрения не было, ни её коллег по работе, чтобы потом использовать их как оправдание то ли ей, то ли себе. Да он и вообще не очень хорошо понимал, каким образом вышел этот переход – от желания метнуть в него что-нибудь до такого, а целиком охватить всё сразу не выходило, не влезали сразу несколько направлений в ровный прямой ход его размышлений. Не держа больше спину прямо, он чуть осел на спинку кресла, и едва удержался, чтобы опустить на неё еще и голову. Хэйвуд и понятия не имел, как долго ему удастся посидеть спокойно до момента, когда Джиневра поймёт его полностью.
– Как на фото. Она была как на фото. И я не помню, чтобы она мне что-то говорила, когда я болел, и не могу сказать, чем пахли её руки. Из парфюмерии остались только духи. Я их не очень хорошо знал, своих родителей. То есть, я могу назвать все значимые события в жизни, даты, успехи, праздники и вечера. Что забыл, обязательно где-то записано, есть фотографии или съёмка, – на последнем вопросе Флинн остановился и невольно нахмурился. Видимо, так он скучал. Выходя из себя и позволяя себе делать что-то, не задумываясь о последствиях, или просто перенося ответственность чуть дальше по времени, не справляясь с ней сейчас. Достаточно болезненные переживания, чтобы подходить под определение. – Сколько здесь живу, на чердак поднимался всего раз или два. А, может, и вовсе не поднимался.
И всё-таки не стал отвечать, чтобы не соврать. Вместо этого посмотрел в окно и на коробку, не узнавая вещей, которые Джиневра держала в руках, точнее, не подозревая, откуда они здесь и чьи. А оттого перевёл взгляд на неё, умевшую откапывать то, что вроде бы никто и никогда не должен был найти.

+4

12

[audio]http://pleer.com/tracks/4425158hdHv[/audio]
Trying to figure out this life
Wont you take me by the hand
take me somewhere new
I don't know who you are
but I... I'm with you

У Джин было свое чувство вины, сложенное по кусочкам из смеси собственного эгоизма и безысходности, из неспособности стать кем-то большим, постоянных непредвиденных проблем и повторяющихся «я заберу тебя отсюда, когда смогу». Последнее не было ложью в полном смысле этого слова, но именно ею и становилось при столкновении с реальностью, потому что это «смогу» никак не наступало, и порой девушке казалось, что не наступит никогда. А время шло, и чем больше его проходило, тем старше становился Эндрю, и тем меньше оставалось у него веры в сестру, зато все больше проявлялось тяги к тем уличным развлечениям, которые для самой Джин оставались под запретом, наложенным самостоятельно. Его затягивало в клоаку, и девушка ничего не могла сделать. Тех редких часов, что они проводили вместе с тех пор, как она съехала, катастрофически не хватало, чтобы побороть усиливавшееся влияние Колина, активно втягивающего младшего брата в авантюры. Она не могла поступить иначе. Не могла забрать его с собой. И остаться в этом доме тоже не могла. Бремя вины становилось все тяжелее, и с каждым разом, все сложнее было отойти в сторону, не схватить в охапку мальчишку, которого привыкла защищать и оберегать, не увести с собой, полагаясь на авось. Это была вина не перед умершим, не перед тем, кому уже нельзя принести свои извинения или как-то поспособствовать сглаживанию острых углов. В отличии от Хэйвуда, у нее еще было время, но тем не менее Джин хорошо понимала то, о чем он говорит, когда произносит это «да» и это «делает». Хотя и не могла согласиться с подобной постановкой вопроса, увидеть причину этой уверенности.
Оказавшись смещенной на его колено, девушка перевела взгляд на свои руки в его пальцах. Большие ладони грели, щедро даря тепло, прокатывающееся по суставам, достигающее запястий и устремляющееся дальше, вверх, по предплечьям к плечам и косточкам ключицы. На мгновение прикрыла глаза, слушая голос Флинна и наслаждаясь этим расслабляющим ощущением причастности и тонким, хрупким доверием, в этот момент установившимся между ними.
- Может быть, ты виноват перед ней. Но не в ее смерти, – Джин пожала его пальцы, поднимая взгляд и заглядывая ему в глаза, пытаясь увидеть в них отражение того, о чем мужчина говорил, что пытался рассказать ей. – Ты злился, – это не был вопрос, она знала, что злился, возможно, даже впадал в ярость. Ей не приходилось терять конечности, но слишком хорошо девушка знала, что такое – беспомощность, неспособность повлиять на ситуацию, что такое отчаяние и попранная гордость. Она видел другие травмы, знала другие истории, и могла представить, что такое «скотское поведение», возможно даже, в гораздо более тяжелом варианте, чем вкладывал в это словосочетание Флинн. Джин знала, на что способны отчаявшиеся люди, стремящиеся сохранить равновесие, уцепиться за ту жизнь, которую потеряли, сломленные болью. Знала куда они скатываются, как достигают дна, но редко встречала тех, кто, оттолкнувшись от этого дна, мог выплыть на поверхность, еще реже – тех, кто выплыв, мог удержаться на плаву.
- И вымещал эту злость на всем, что попадалось под руку. На всех, кто пытался проявить поддержку и заботу, – ей казалось, что она поняла его правильно, и теперь, как и во многих других вопросах, пыталась найти подтверждение. – Но это была и твоя потеря тоже. Я не говорю, что это правильно. Но это… по-человечески, – в его взгляде было что-то такое, к чему она не могла подобрать название. Он смотрел на нее, и от этого тоже становилось тепло. Мягко вытянув левую руку из его пальцев, Джин приложила ладонь к щеке Флинна, продолжая удерживать зрительный контакт. Уголки ее губ едва заметно дрогнули, чуть подпрыгнув вверх.
- Моя мать… От нее всегда пахнет горелым маслом и средством для мытья полов. У нее резкий, пронзительный голос, и она вечно жалуется на жизнь. Когда я болела, она просила меня заткнуться и не кашлять. И я бы сказала, что она не способна на какие-то теплые чувства, если бы она не любила Колина. Ему всегда доставалось лучшее. Лучший кусок, ободрение. И она всегда была на его стороне. Что бы ни случилось. Всегда. Одно время я ее ненавидела. Сейчас мне ее просто жаль. И я надеюсь, что никогда не стану такой, как она. Не позволю…, – Джин провела ладонью по щеке Флинна вниз до подбородка, и опустила руку, отводя взгляд. Она могла рассуждать об этом спокойно, могла выдавать информацию не задумываясь, легко, почти беспечно, как делала это пару дней назад на кухне, повествуя о своих братьях, чье наличие никогда не вызывало радости, лишь страх и злость. Но девушка слишком давно ни с кем вот так вот не говорила о родителях. В горле запершило, Джин кашлянула, сделала глубокий вдох. Ее пальцы, так и оставшиеся в руке Флинна, скользнули вперед, сплетаясь с его. – Не закрою глаза. Не отвернусь. Не позволю бить своих детей и помыкать мной, – упрямо подняла голову, снова встречаясь взглядом с мужчиной. – Никогда невозможно было угадать, в какой момент это случится. Но чаще всего это происходило ночью. Когда я была совсем маленькая, я пыталась спрятаться. Потом пыталась сопротивляться. А потом начала убегать. Когда появился Эндрю, мне не осталось больше ничего, кроме как принимать удары на себя. И единственное, о чем я думала тогда, - лишь бы этого хватило, лишь бы он не заговорил, не привлек к себе внимания. Я ненавижу этого человека, хоть он и мой отец. И иногда я желала ему смерти, – Джин пошевелилась, медленно укладывая голову на плечо Хэйвуда, и прикрыла глаза. Погладила тыльную сторону его ладони большим пальцем и улыбнулась, робко, невесомо с толикой грусти:
- Мне здесь нравится. На этом чердаке. Это единственное место в твоем доме, где я… Где… Где я чувствую себя почти как дома, – тихо ответила, наслаждаясь теплом его тела, но не в силах расслабиться до конца, точно ожидая, что он сейчас сгонит ее, оттолкнет после того, что она только что ему доверила, того, что вырвалось, ответным жестом, благодарностью на его откровенность. – Если ты не против, я бы хотела поставить здесь мольберт. И вещи… Они не должны пылиться в коробках. Я не возьму их себе, просто поставлю на полки. Они красивые. Я люблю красивые вещи. У меня таких никогда не было. Мне нравится их трогать. Рассматривать. Иногда я пытаюсь понять, кому они принадлежат. Но я всегда кладу их на место.

+4

13

[audio]http://pleer.com/tracks/5270726r932[/audio]
Все её слова можно было перевернуть наоборот, к себе лицом, чтобы повествование не звучало настолько знакомо, будто Флинн где-то его уже слышал, и никак не мог избавиться от этого навязчивого неприятного ощущения. Я злился. И вымещал эту злость на всём, что попадалось под руку. На всех. Разве что Хэйвуд не различал тех, кто хотел проявить поддержку от тех, кем двигало праздное любопытство или оплаченные сорок пять минут приёма дважды в неделю. С последними выходило особенно туго, потому что его никогда не подводила память в вопросах усвоенной информации, а потому иногда в монологах кого-то из психологов мельком проскакивали слова, которые Флинн уже читал в книгах, призванных объяснить ему принципы работы человеческого сознания. Биология ему всегда была ближе, ибо чётче и окончательнее, без различных мнений. Организм устроен так, а не иначе, всё структурировано и окончательно, у каждого органа собственные функции, в целом сплавленные в одну большую систему. А вот дальше он уже терял нить, листал книги по психологии и никак не мог в них найти упущенный хвост этой самой нити. Но вот слова узнавал, а оттого еще больше убеждался, что просто тратит собственное время на бесполезное по сути занятие. Однажды попросил психолога передать ему речь в распечатке или скинуть на почту, чтобы прочитать в обед – эффект ничуть не изменился бы. Может быть, большинство людей на кушетке до него и после него приходили сюда, чтобы их выслушали, но Хэйвуду не требовалось выговариваться. И слушать аудиокниги в живом исполнении тоже. В теории он сумел бы разобраться и самостоятельно, но к практике это его не приближало. Он старался не считать всех этих докторов сапожниками без сапог, но считал, а потому невнимательно слушал, не вникал, не улавливал вполне очевидные комментарии, которые они добавляли, ожидая списка по пунктам, что конкретно ему надо сделать, какие сам себе всегда составлял.
У Джиневры сапоги были, причём несколько неношеных пар, если выражаться образно. Флинн это понял, еще сидя в машине и слушая истории, не сразу укладывающиеся в голове, и опускающие его на самое дно со своими покрытыми пылью переживаниями. Возможно, по этой причине он её не обрывал и не старался доказать, что она не права в собственных размышлениях на его счёт. За ненадобностью. Ему хватало воображения едва ли не визуально увидеть свой эгоизм, как в зеркале: со всеми потираниями лица и хмурыми выражениями. И тема его прошлого медленно закрывалась, ибо он больше туда не заглядывал, приняв хоть какое-то решение из так и не написанного списка действий. С собственноручно устроенным склепом в соседней комнате следовало заканчивать. Может быть, этот музей еще был нормальным явлением через год после смерти родителей, через два или три, но явно не теперь. Пусть Флинн и повторял несколько раз, что вещи ему не нужны, но выходило, что как раз только ему и нужны были, раз всё еще находились в спальне на своих местах. Просто сейчас он лишний раз увидел странность.
Видимо, от предмета разговора, от его направления, от всех чувств, которые он затрагивал, Хэйвуд почти не обратил внимания на суть её жеста, разве что подумал, что буквально несколько минут назад сам хотел так же провести ладонью по её щеке, да не собрался, ибо до Джиневры оставалось еще целых два шага. Но кафе и собственные мысли по пути к ней домой за вещами он вспомнил совершенно зря, ибо сейчас почти ничего такого не улавливал. Для себя. Держал девушку, сидящую на его колене, за руку, пока она пальцами второй проводила по коже на его щеке, и не чувствовал при этом хоть какого-то стеснения, не думал о том, что хочется сделать больше, и о том, что именно сделать, ибо каждый жест в его понимании сейчас находился на своём месте. И как всегда размышлял. В данный момент о выглядевшей неестественной, неправдоподобной истории, и только потому, что он не хотел её такой принимать. Даже работая криминалистом и бывая в подобного рода домах чаще, чем можно себе представить. Зная, что иногда забившихся в углы детей можно обнаружить вообще на второй или третий час обыска, а иногда пропустить вовсе, как бы хорошо не осматривали помещение. Но по работе, при исполнении служебных обязанностей с представителями органов опеки, вызываемых сразу же, а не так близко, на своих же собственных коленях. Может, слушай он психологов внимательнее, то знал бы, что говорить, но он не слушал и не знал, так что снова разбивал ситуацию по пунктам, мысленно перелистывая прочитанное досье на всех родственников Джиневры, которым так бравировал Мастард. Вместо сочувствия Хэйвуд принимал её историю как набор целей и задач, у которых должны были быть решения. И больше не сравнивал. Его детство, юность и всё остальное выпадало ровно на середину между семьями, где цвет эмоционального фона хоть сколько-нибудь отличался от серого, и такими, какую сейчас всего в нескольких предложениях описала Джиневра. По всем параметрам выходило, что середина эта золотая. Таковой она ему виделась в данный момент. Вспоминая все процессуальные моменты, случаи из рабочего архива, перебирая решения по уже закрытым делам, Флинн думал, насколько реально лишение родительских прав, и сам понимал, что очень даже реально, но дальше дело не пойдёт, ибо у Джиневры нет постоянного места жительства и серьёзные проблемы с законом из-за только что начавшегося расследования. Вероятно, после… Об этом следовало подумать еще, ибо Флинн знал, что может сделать хороший адвокат, в том числе и выбить возможность передачи опеки над несовершеннолетним его сестре.
Дополнительные стимулы разобраться с убийством антиквара ему не требовались по определению, но они появлялись самостоятельно, без какого бы то ни было участия с его стороны. Флинн всё-таки уложил затылок на спинку кресла и чуть наклонил голову в сторону, упираясь щекой в макушку Джиневры и разглядывая потолок. Одна рука оказалась свободной, так что он обхватил девушку за спину, обнимая и подтягивая на себя, чтобы не свалилась с колена, ибо теперь они оба почти полулежали в старом хлипком раскладном кресле. Как только он вытянул вперед левую ногу, ножки кресла слегка поехали, но зацепились за стык между двумя досками настила, а вся конструкция натужно заскрипела, Флинн на всякий случай подтянул девушку еще ближе, оставив ладонь на её спине. Зачем они так сидят, для чего или как долго, его не занимало, ибо он думал о других вещах, полностью перетягивающих внимание на себя и касающихся снова соцветия планов и дел, ни одно из которых не обходилось без Джиневры в самой середине.
– Ставь, – только и ответил он ей на вопрос о мольберте, а сам задумался, какой конкретно дом она имеет в виду для сравнения. По всей видимости, не свой, так, возможно, съёмную квартиру, откуда вынужденно ей пришлось съехать, что добавляло еще один стимул ко всем прочим. – Я знаю.
С короткими фразами ему становилось проще, и Флинн, действительно, знал, что она ничего бы не взяла, пусть и не имел ничего против. Однако вся она, все ответы и рассказы, всё поведение и поступки для него складывались в одно слово – обороняться. Это становилось далеко не пониманием Джиневры как таковой, но эту сторону разглядел и Хэйвуд, настолько яркой она была, а потому он не стал ей ничего предлагать, уже уяснив себе на всех прошлых разах, во что это обычно выливается.

+5

14

Тепло. Успокаивающее, согревающее тепло другого человека. Оно растекалось по телу, заключая в защитный кокон, не давя на плечи, не сковывая, а словно поддерживая, бережно и осторожно. Заглядывало в душу, туда, где давно зияла, проделанная одиночеством, брешь. Волновалось на ее краях, как будто пыталось притянуть их друг к другу, склеить. Прогоняло прочь пустоту, пришедшую после резких фраз, произнесенных Хэйвудом, которые, казалось, одним махом разорвали едва начавшую крепнуть нить доверия, после необоснованной, а потому еще более горькой обиды, провоцирующей воспоминания, далекие от тех жизненных моментов, которые действительно хотелось вспомнить, после слез, от которых до сих пор горели глаза, и после откровений, внезапных, глубоких и очень личных. В этом тепле был свет. И, закрыв глаза, Джин видела его. Он плясал на тонкой оболочке век, приглушенно-желтый, уютный, как свет от настольной лампы, прикрытой абажуром. Девушка растворялась в нем, наслаждаясь каждым мгновением, окончательно позволив себе расслабиться, когда широкая, теплая ладонь Хэйвуда легла на ее спину, обнимая. Хотелось прижаться теснее и остаться в этом согревающем коконе, стать его частью, напитаться этим светом настолько, чтобы хватило надолго, если не навсегда.
Произнося слово «дом», Джин не имела ввиду что-то конкретное, потому что в ее жизни не было такого места, к которому она могла бы применить это понятие, чтобы это не просто обрисовывало комнату или квартиру, крышу над головой, но в полной мере стало бы тем самым уголком в целом мире, куда возвращаешься, чтобы отдохнуть не только телом, но и душой, где чувствуешь себя нужным по умолчанию, где даже стены помогают, возрождают к жизни, вдохновляют на свершения, и где не нужно придумывать, кем тебе быть, потому что здесь тебя всегда примут таким, какой ты есть, потому что здесь ты можешь быть кем хочешь. Этот чердак показался ей пригодным для такого понятия, поднявшись этим утром сюда, Джин действительно почувствовала иначе. Необработанные стены, балки, дерево, небольшое пространство, откровенно уступающее просторным комнатам внизу, старые, забытые вещи, снесенные сюда кем-то и когда-то, - она ощутила себя частью этих вещей, этого маленького мирка, в котором не было страха, лишь уют и узнавание. То, что девушка чувствовала сейчас, полулежа на Хэйвуде, ощущая его ладонь, не отталкивающую, как ожидалось, а прижимающую, подтягивающую ближе, имело схожую природу, ощущалось похоже, только было усилено в несколько десятков раз. Как будто она действительно попала домой.  
Выдохнув, Джин улыбнулась шире. Вытянула свою руку из его пальцев и уложила на грудь, туда, где ровно уверенно билось сердце мужчины. Теперь оно словно стучалось в ее ладонь, и показалось, стоит захотеть, можно выманить его наружу, коснуться, рассмотреть, чтобы потом, конечно же, вернуть на место, как бы ни желалось оставить себе. Девушке хотелось рассказать Хэйвуду о доме, о свете и тепле, которое, наполнив ее тело, начало медленно разгораться сильнее, не жаля, не раня, не обжигая. Оно скапливалось в кончиках пальцев, заставляя их снова зудеть, точно просясь наружу, требуя вернуть часть его владельцу, прикосновениями, плавными, ласковыми, не манящими, но приглашающими. И ладонь Джин двинулась, подушечки пальцев мягко погладили грудь Хэйвуда, почесались о пуговицы рубашки. Девушка открыла глаза, осторожно поднимая голову.
- Флинн…, – его имя прозвучало едва слышно, полностью уложившись в выдох. Сдвоенные буквы в окончании зазвенели, отталкиваясь от нёба. Джин облизнула губы, приоткрыла рот, чувствуя, как постепенно учащается дыхание, снова закрыла, не зная, что можно сказать или сделать. Зубы привычно принялись обкусывать нижнюю губу, а нервные пальцы, зацепившись за пуговицу на рубашке мужчины, начали теребить ее. – Я…, – отчего-то захотелось извиниться, не за то, что было до этого момента, а за то, что будет после. Неуверенное движение вперед.
Заскрипев, точно издав предсмертный стон, старое кресло не выдержало, раскладываясь полностью. Тряхнуло, когда ножки, преодолели стык, расползаясь. Глаза Джин расширились, и девушка замерла, оказавшись окончательно уложенной на Хэйвуда и уткнувшись носом в его шею. Что делать дальше, да и стоит ли вообще что-то делать, она решительно не знала. Понимая только, что хотела бы сделать, но боясь. Не того, к чему это может привести, а того, что теперь уже он точно ее оттолкнет. Ощущение, что она явно находится в той самой пресловутой не своей тарелке, только усилилось, когда Джин обнаружила, что пуговица, которую теребили ее пальцы, расстегнулась. Медленно, точно преодолевая сопротивление, девушка подняла голову, заглядывая в глаза Флинна, такие близкие. Дыхание мужчины касалось лица, и хотелось закрыть глаза и ощутить его на языке. Джин снова приоткрыла рот, вдохнула глубоко, точно собираясь совершить прыжок в воду, но не успела ничего сделать. С грохотом отвалилась ручка кресла, очевидно, все-таки не выдержав издевательств и посиделок на ней, и покатилась по полу. Если бы ни поддерживающая рука Флинна, вполне вероятно, что Джин бы покатилась за ней следом, наконец-то свернувшись с этого предмета мебели. И в этот момент девушке стало смешно. Она фыркнула, с усмешкой глядя на Хэйвуда, но не смогла сдержаться, и расхохоталась, выплескивая нервное напряжение, успевшее скопиться в теле, и звонким смехом повествуя о своем отношении к этой дурацкой ситуации.
- Чур, я не виновата, – отсмеявшись, сообщила мужчине Джин, встречаясь с ним взглядом. – По-моему, это многострадальное кресло, всячески намекает, что нам пора оставить его в покое. Ты не хочешь есть? Я бы поела. А еще у меня есть парочка скаченных фильмов, могли бы вместе посмотреть.

+3

15

При всей своей любви к точности некоторым моментам Флинн никак не мог подобрать достаточно приемлемого названия, потому что эта область находилась немного дальше, вне поля его зрения. Он знал, что в кое-каких вопросах близорук, в конце концов, примеров набиралось достаточно с самого раннего детства, когда он вообще начал учиться соображать самостоятельно, но его это мало волновало, ибо каждый чем-то отличался от другого. Стоило принять как данность, а не пытаться пробиться в сферы, которые ему не просто не подходили, а оставались непонятыми. Может быть, в этом и был какой-то смысл, но Хэйвуд его не искал специально, потому что не чувствовал желания искать, как и не ощущал себя в чём-то ущербным. Его мир складывался полностью, без пробелов и слепых пятен таким, каким должен был быть конкретно для него, и за недостающими элементами Флинна не тянуло. В детстве он не ждал, что мать поцелует его на ночь, так как это одинаково не приходило на ум ни ему, ни ей. Позже не разделял всплесков восторга или депрессии у сокурсников, наполовину погруженных в те эмоции, которые он просто-напросто не испытывал, и оттого не видел в них необходимости, не оставаясь замороженным, но просто ко всему подходя с позиции разума. Не до конца себя зная, но и не копая глубже. И сейчас, полулежа на чердаке в раскладном кресле, он тоже не мог подобрать правильного определения такому времяпровождению. Раздумывал над некоторыми более-менее подходящими вариантами, переводил взгляд с потолка в окно, откуда солнце сместилось немного ниже, оставляя дощатый пол в тени, и приходил к выводу, что для него это тоже не очень важно, если посудить. Одно действие вытекало из другого, по не до конца просчитанной траектории, выводя из ссоры, которую он считал больше всё-таки недопониманием, в обсуждение своих семей. Не диалог как таковой, а больше ответ на ответ, раз она свои вопросы задала, а он свои промолчал. Эту линию причинно-следственной связи он видел и понимал, мог объяснить доступно ровно до той черты, за которой они не просто помирились, пусть ссоры не было - было недопонимание, а молча сидели на одном месте, видимо, думая каждый о чём-то своём. Установившееся равновесие Флинн не нарушал, ибо Джиневра ему ничуть не мешала. Как относиться к тому, что она вытянулась почти по всей его длине, исключая опущенные на пол ноги, он не до конца себе уяснил, и отсутствие этого понимания слегка подзуживало, заставляло в этот раз искать недостающее, потому что это недостающее всё-таки появилось. Хэйвуд не мог, да и не особенно хотел подходить к этому вопросу как к очередной задаче. Тогда следовало бы начинать с частного, двигаясь дальше к общему, и разбирать в первую очередь, почему конкретно ему вполне удобно.
Несмотря на все его выводы, посмотреть всё же пришлось, как только рука Джиневры опустилась на его грудь. Не мгновенно, как и всегда с лёгким опозданием, мысли потекли уже не о его причинах, а о причинах её. Как ничего похожего на свою жадность, которой поддался около кафе, он не чувствовал минутой назад, так не чувствовал и сейчас. Ни желания что-то ей показать или преподать урок, только огромное недоумение, отчего эта девушка заняла столько места и в прямом, и в переносном смысле, таким образом, что он этого процесса даже не заметил, теперь глядя на результат. Отзываясь на своё имя, он перевёл взгляд ниже, на Джиневру и вполне ясно понял, что потакая своим желаниям, делает только хуже. Во-первых, не следовало оставаться сидеть; во-вторых, не следовало её трогать. Чёрт возьми, он ведь это уже говорил себе. Дважды. Так что сейчас для самого себя выглядел не самым умным, окунаясь в это впечатление, чтобы не забрести куда-нибудь еще. Меньше всего ему хотелось что-то усложнять, ибо он и так не справлялся, допуская ошибки одну за другой. Она была здесь вся, от светлой макушки до кончиков пальцев ног, свесившись с той части, где не имело значения, что он назначенный на её дело криминалист, а она основная подозреваемая. И уж точно не стоило долго думать, чтобы поднять голову и поцеловать её, испытывая желание разделённое с уверенностью в ответе. На этот раз без раздражения, без желания забрать себе больше в отведённое время, без злости на неожиданность и неприятного чувства, что Джиневра складывает собственную голову на алтарь спора. Всё-таки коснуться ладонью её щеки, провести руку дальше в светлые волосы, чтобы притянуть пальцами за затылок ближе, хотя ближе уже некуда, и не думать о последствиях.
В этом и заключалась проблема, и Флинн видел её решение в том, что думать не переставал, просчитывал, прикидывал, знал. Последствия будут. Как бы ни хотелось чего-то сейчас, он понимал, что потом может не расплатиться, и верил в собственную правоту. Если сам он не мог понять, что происходит, то такими знаниями и Джиневру тоже не наделял. Видел перед собой её губы, глаза, слышал тихое имя, своё имя, но понимал хорошо – это сейчас, в эту минуту, в этот момент. А через пять минут или через час всё могло поменяться разительно. Разве что теперь, останавливаясь и отходя обратно, Флинн думал о том, почему это желание вообще проявилось. Может быть, из-за разговора, куда более личного, чем те, к которым он привык; может быть, из-за пройденной обиды и выплаканных ею слёз. Из-за откровенности, хоть он не прибегал никогда ко лжи, просто молчал. Так или иначе, он считал себя правым. Был полностью на все сто процентов уверен в собственной правоте, однако потянулся бы, приподнимая голову от спинки кресла, если бы оно не поехало в сторону и вниз. Да и после этого, когда Джиневра лежала на нём целиком и полностью, успев то ли случайно, то ли вполне целенаправленно расстегнуть одну пуговицу на его рубашке. Чёрт возьми! Вместо того чтобы подобрать логичные обоснованные и подкреплённые аргументами слова о неразумности желания поддаться минутному порыву, Хэйвуд размышлял о ямочках в основании её спины, прямо под поясницей. Есть ли они там и можно ли почувствовать их под пальцами через ткань майки. Мысли плавно вливались в действия, отчего он лишний раз чертыхнулся про себя, ибо уже нащупывал ладонью одно из этих углублений и думал о второй свободной руке, которой можно найти такую же точно ямку на другой стороне её позвоночника.    
Подлокотник с грохотом отвалился, становясь своеобразным ведром ледяной воды, раз самому ему собственной уверенности не хватало. Решение принималось им, но выполнялось без его участия, отчего Хэйвуд более ярко ощущал, какую ошибку только что чуть не совершил. Он считал, что смотрит на ситуацию намного шире Джиневры, обозначая свои ориентиры дальше, не останавливаясь на данной секунде, а видя, как сложно и трудно всё может стать в и так не самом простом положении вещей. Какими бы мотивами ни руководствовался он, какие бы мысли ни бродили в голове девушки – в любом случае повторения нельзя было допускать. Это он говорил себе уже в третий раз всего за несколько дней, и это его волновало. Не просто так, не без причин Хэйвуд ставил подобные ограничения. Никогда раньше такой необходимости у него не возникало, а потому сейчас появлялись трудности с исполнением. О второй половине забывать не следовало. О Мастарде и мелких подвижках, о процедурах и правилах, о том, к чему может привести их нарушение. Флинн добираться до этой точки не хотел, не из-за возникшего и прошедшего за пару минут момента, пусть и понимал, что случай уже не единичный. Нельзя. Эту установку он умел ставить себе, просто не сумел бы догадаться, что она потребуется в таком вопросе.    
– Хочу, – голод он, действительно, чувствовал, а это единственное выбранное слово отражало все его мысли до самого конца. И всё же Флинн улыбнулся, из-за кресла, но в основном из-за её заразительного хохота и лёгкого треска, за которым уже знал, что именно последует, а потому приподнял выше затылок. Кресло не сложилось – сломалось окончательно сразу с двух креплений, отчего они рухнули вниз с пустячной высоты, но всё равно чувствительно, ибо его приложило об пол снизу, а сверху еще и самой Джиневрой. Глупее ситуации он и сам ни за что бы не выдумал, и улыбался шире, хмыкнув несколько раз над остатками не выдержавшего кресла. Но сейчас, сломав что-то окончательно, он не чувствовал своей вины, только облегчение. Уже обеими руками он чуть приподнял девушку вверх за талию и посадил рядом, теперь подтягивая левую ногу, чтобы подняться самому. – Ты вообще что-нибудь ела сегодня? Там есть, из чего приготовить ужин?
Бытовые вопросы выводили Флинна на накатанную колею, пусть за просмотром фильма вечернее время он не проводил вот уже… никогда не проводил. И сейчас не думал, что потраченные часы нельзя провести с большей пользой, тем более собирался поработать немного дома, однако понимал, что начинает искать дела искусственно, ибо вне лаборатории и без своих баз мало что мог сделать. Если он размышлял над изменениями, которые обязательно должны были происходить с появлением Джиневры, то это они и были. Чёрт с ним. Привычно подав ей руку, чтобы помочь подняться, на таком же точно автомате, как и открывал двери, он бросил взгляд на останки кресла, оставив себе пометку, что их потом надо будет собрать и выбросить, Хэйвуд направился к лестнице. Чёрт с ним точно. Можно и фильм.

+3

16

Сквозь тонкую, легкую ткань футболки, его ладонь, исследующая поясницу, точно нащупывающая что-то над самой резинкой шортов, ощущалась слишком остро, словно и вовсе скользила по голой коже, оставляя следы, невидимые глазу там, где Джин никто и никогда не касался так. От этого одновременно хотелось съежиться, отстраняясь, и прижаться сильнее к этой руке, позволив ей скользнуть под одежду, чтобы сравнить два ощущения, почувствовать это прикосновение ярче, дать Флинну безмолвное разрешение длить это мгновение столько, сколько возможно. И если Джин казалось, что первый удовлетворенный позыв к хохоту ослабил то чувство, которое иначе, чем притяжение назвать она не могла, то после этого касания оно лишь усилилось, заставляя тепло, струящееся по телу, усилиться, выбивая искру, нашедшую отражение в ставшем более темным взгляде, в участившемся дыхании, срывающемся с обкусанных губ. За сотую долю мгновения до того момента, как кресло окончательно развалилось, укладывая ее и Хэйвуда на пол, она успела подумать о том, как просто сейчас протянуть руку, коснувшись его лица так, как хотелось это сделать минутами ранее, и была уверена, что он не будет против. В это короткий отрезок времени Джин была уверена, поцелуй она его сейчас, и Флинн ответит, подастся вперед, позволяя ей забыться, раствориться в его касаниях, в тепле, исходящем от его тела, таком живом, манящем, настоящем. И не было других мыслей, кроме желания, влекущего, толкающего вперед, заставляющего забывать о том, к чему приводят необдуманные поступки такого рода. На ее счету уже была такая попытка бегства, когда подтверждение, что ее чувства не нашли отклика, стало последней каплей, переполнившей бездну одиночества, толкнувшей девушку в объятия едва ли не первого встречного. Это не принесло облегчения, не придало сил, лишь усилило груз, придавливающий плечи к земле, окончательно растоптав. Она плохо помнила тот момент своей жизни, он был одним из тех, которые хочется побыстрее забыть, задвинуть подальше, а любое упоминание вызывает стыд и горечь. Воспоминания обтерлись по краям, запылившись, превратившись в бесцветные вспышки мгновений, - обшарпанное заднее сиденье, с которого спешно стряхнули мусор, неумелые, торопливые касания, в которых не было и намека на ласку и участие, смешение запахов алкоголя и табака, голоса и чужой, визгливый смех, где-то совсем рядом, торопливые, резкие поступательные движения внутри ее тела. Боли физической она почти не помнила, но та, что была внутри, лишь ширилась, выбивая слезы из глаз, которые не было никакого желания сдерживать, и они скатывались по вискам, щекоча кожу и исчезая в растрепанных волосах. От лихорадочного, въевшееся в подкорку сознания: «Ща-ща-ща, детка, ща», - до сих пор перехватывало дыхание, скручивая внутренности в тугой комок. Она так и лежала какое-то время, когда он ушел. А потом был встревоженный взгляд Джека, его куртка, укутавшая плечи. Он просто сидел с ней рядом, смоля одну сигарету за другой, ничего не спрашивая, лишь время от времени стискивая ее пальцы. После никогда не поднимал эту тему. Им не нужны были слова, они слишком хорошо знали ответы. Мысли об этом пришли после, когда кресло окончательно развалилось, погребая под собой возможность совершить очередную ошибку, очередной взрыв хохота угас, а Флинн осторожно пересадил девушку на пол. Она пыталась оттолкнуть воспоминания, цепляясь взглядом за его улыбку, такую, которой ей еще не приходилось наблюдать у Хэйвуда, - широкую и такую же теплую, как его касания, как он сам. И это действительно отвлекало, заставляя продолжать улыбаться в ответ, и дивиться тому, почему он так редко это делает. Это помогло окончательно справиться с желанием тела, и почувствовать облегчение, что все вышло именно так, как вышло. Джин оперлась на его ладонь, поднимаясь с пола:
- Да, я завтракала. Тостами и яблоком, – кивнула, продолжая улыбаться, и, бросив последний взгляд на останки многострадального кресла, распластанного по полу, двинулась за Флинном следом к лестнице. – А ты, как? Ел? Как вас там кормят в этом вашем…Где ты там работаешь? Вроде, что-то было. Честно говоря, мой кулинарный навык далек от идеала. Обычно стоит мне включить плиту, и дело начинает пахнут горелым в прямом смысле слова. Поэтому я старательно избегаю всего, что требует более конкретной обработки. Но я могу сделать сэндвичи или хот-доги, а можем просто заказать пиццу, – дождавшись, когда мужчина спустится, Джин повторила его маневр, снова оказавшись на втором этаже дома. Бросила взгляд на дверь, ведущую в комнату его родителей, посмотрела на Флинна, и начала спускаться вниз. С фотографий на стенах, на нее по-прежнему смотрела сдержанная, аккуратная женщина, отрепетировано улыбающаяся в камеру, но теперь девушка знала о ней чуть больше, хотя это знание и не добавило ничего нового в уже сложившееся представление.
- Флинн, – он спускался медленнее, Джин обернулась, стоя на последней ступеньке, - Если тебе нужна будет помощь, – кивнула в сторону их семейного портрета, больше имея ввиду помощь с вывозом вещей из комнаты, нежели какую-то иную, - Ты знаешь, где меня найти, – ответа она дожидаться не стала, да и была уверена, что и не дождется, а потому соскочила со ступеньки и продолжила свой путь по направлению к кухне. Открыла дверцу холодильника, заглядывая внутрь. – Это почти огромное количество еды, -  стянула с полки сыр, ветчину и огурец, Джин переложила их на столешницу, поболтала водой в чайнике, определяя ее количество и, выплеснув остатки в раковину, наполнила емкость заново, поставив греться. Вытащила из сушилки две чашки, свою синюю и ту, которую сочла принадлежавшей Хэйвуду, по крайней мере, именно из нее он пил в те разы, когда им случалось есть вместе.
- Какие фильмы тебе больше нравятся? Я довольно всеядна в этом вопросе, но сегодня у меня вечер ужастиков. Говорят, их просмотр помогает отвлечься от той жопы, которая происходит в жизни и почувствовать себя немного лучше. Не уверена, что помогает именно просмотр, а не тонны нездоровой пищи, которые можно поглощать при нем, – рассмеялась девушка, забираясь на стул. – А как ты обычно вечера проводишь? Кстати, ты сегодня рано. А мне уже начало казаться, что у тебя график двадцать четыре-семь, и ты стремишься загнать себя на тот свет пораньше.

+3

17

Радио снова включилось всего от двух заданных вопросов, а, может быть, и само по себе, переваливая за порог только что прошедшего времени. Флинн затруднялся сказать, сколько именно прошло, хотя внутренний хронометр обычно работал без сбоев, не врождённый, а натренированный за годы работы, где стандартный график существовал лишь условно. Он и сам должен как-то переварить всё резко навалившееся, но уже сейчас отлично подбирал объяснения, которые его самого вполне удовлетворяли, пусть завязывались больше на эмоциях, зато на шаг всё-таки становились понятнее. К тому же Хэйвуд остался с готовым решением на руках, тем самым пунктом в плане, который вписывался в его картину мира, не выбивался из остального, и не выбивал из колеи его. Вопросов оставалось еще предостаточно, но он не вспомнил моментов, когда их не было вовсе. Флинн постоянно что-то спрашивал, или у себя, или у других, пусть другими часто становились неодушевлённые предметы из списка доставленных с места преступления улик. Возможно, поэтому на должности криминалиста он чувствовал себя на своём месте, никогда не задумываясь о смене профессии и не тяготясь ею. Не получая ответов с первого раза, он продолжал копать глубже, добираясь до истины и находя в добавок еще одну копну вопросов. Всё это движение происходило не вокруг него, а внутри, циркулируя в голове, выливаясь скупыми фразами и более многословными отчётами, переговорами с коллегами или даже шутками на темы, понятные и близкие только сотрудникам лаборатории. И точно так же, без особых отличий, сейчас у него выходило улыбаться внутри себя, и на её сообщение о яблоке и тосте, и на потом информации с вопросительными интонациями, которые можно было пропустить как несущественные, ибо Джиневра слишком много говорила, чтобы вклиниваться в самую середину.
Простые, обыденные даже, переговоры о еде, позволяли оставить чердак на чердаке, а самому Флинну уже удивляться то ли на скромность, то ли на еще какие-то неизвестные причины, по которым в восьмом часу вечера тост и яблоко звучали и жалко, и смешно. Он приблизился к пониманию этой девушки не настолько, чтобы знать её, но достаточно, чтобы не приписывать ей застенчивости или стеснительности. Может быть, в этом доме она и не стала бы пока прятать печенье у себя в комнате среди вещей, но и чувствовала себя не слишком уверенно. Странно было бы думать обратное, но она никогда не брала вещи, которые потом не собиралась положить обратно. Флинн не задумывался о том, что относительно этого момента ей придётся повторять уже сказанное еще раз, а теперь всё-таки понял. Ему не казалось это трудным, и мысли о бейджике не торопились всплывать на поверхность. Стоило только ей рассказать чуть больше, а ему чуть лучше её понять. С этим пониманием, почему некоторые вещи приходится ей повторять дважды, раздражение не находило себе места, а потому никак не проявлялось. Под её болтовню ему удобно было думать о чём-то своём, разве что в том же самом направлении, о тех же самых простых и понятных вещах, вроде обедов и ужинов, наполнения холодильника или о продуктах, не требующих особого умения в приготовлении. За сложные блюда и так всегда отвечал Скай, умея готовить что-то, в чём набиралось более трёх ингредиентов.
Скорее всего, несколько позже, определённо не в её присутствии, ему придётся вернуться и к оставленному наверху креслу, и непосредственно к размышлениям, лежащим где-то там же. Одним вопросом стало меньше еще несколько дней назад: интересовала его именно она, или просто чисто физиологически ему не хватало женщины. Оставалось решить два последующих, вытекающих из первого: почему  она, и что с этим делать? Флинн прислушивался к ней, присматривался, иногда откровенно смотрел, но понять не мог, ибо видел перед собой почти девчонку, дворовую, слишком худую, со светлыми ресницами и бровями, и постоянно обкусанной губой. Удивлялся, а потому смотрел снова, не находя ничего такого, что способно было выделить её из толпы. И всё это ровно до тех моментов, которые возникали спонтанно, и одновременно с этим плавно, отчего Хэйвуд не успевал пресечь их в самом начале для себя самого. А это уже не давало полностью окунуться и обитать там, где он привык – в собственной голове, разбирая информацию, анализируя и фильтруя. Флинн чётко знал, что он него требуется. Кое-чем пожертвовал, ради её безопасности, прогнозируя проблемы и интерес со стороны Мастрарда и остальных, но пока не найдя выхода лучше. Кое-как продолжал раскладывать дело двумя отдельными стопками на столе, в зависимости от наличия или отсутствия рядом коллег. Цель у него в любом случае оставалась одна единственная, отделенная от полного провала строгой узкой линией, и Хэйвуду в страшном сне не могло присниться, что он своими собственными руками начнёт эту линию размывать. Во-первых, потому что ему не снились сны, а, во-вторых, Джиневра не должна была вызывать в нём желания. Видимо, разговоров таких, как на чердаке, он слишком давно ни с кем не вёл, и не собирался, если бы обстоятельства не вынудили его это сделать. Для любого другого случая Флинн так же готов был подобрать логичное, пусть и слегка натянутое объяснение, с допущениями, но приемлемое. И на этом пока успокаивался, хотя смотреть на неё не переставал, теперь без задней мысли, отвечая про себя на её слова и кивок в сторону фотографий. Хэйвуд не до конца понял или вовсе не понял, что она имела в виду, а потому не соглашался: Джиневру не надо было искать, она и так находилась здесь, только и занимаясь тем, что вытягивала его из размышлений сюда, в дом, на лестницу, в коридор или на кухню, в реальный мир, который далеко не всегда являлся таким, каким его привык видеть Флинн. Расхождения заставляли напрягаться тоже, и по возможности отступать обратно назад, а возможностей таких становилось маловато.
– Так. Смотри и запоминай, – Флинн покосился на вытащенные ею рандомно из холодильника продукты, а потом на неё саму, разворачиваясь затем к полкам. Большинство его мыслей относительно еды и её содержания на кухне начиналось и заканчивалось фразой «вроде бы было», но что и где лежит, Хэйвуд по большей части помнил хорошо. – В этом шкафу банки с консервами и супами. Здесь сыпучие продукты… А, нет, вот здесь. Хлопья тоже есть. Готовить их не надо.
Он снова повернулся к столу, размышляя, насколько её слова могли бы быть преувеличением, и стоит ли напоминать, что в микроволновке разогревать тот же суп можно, только если сначала вылить его из банки. И даже не стал спрашивать, чем она питалась обычно. Благо, миссис Сви перед отпуском всё-таки позаботилась о шкафах, пусть холодильник никогда не трогала, оставляя его им с Доланом. Пицца или что-то еще из заказанных блюд его самого устраивали только на работе, а дома что-то простое Флинн умел готовить сам, по крайней мере, создавая хоть какую-то видимость домашней стряпни, когда не готовил Скай. Сейчас кроме макарон особенно ничего не приходило на ум, а есть всё-таки хотелось достаточно сильно, ибо сегодня он от Джиневры ушёл не очень далеко. По привычке сначала он повязал фартук, следуя стандартному набору действий как ритуалу, ибо нужен ему этот предмет особенно никогда не был, а затем уже достал из нижнего шкафа кастрюлю побольше, чтобы хватило и на Долана. Обычно Флинн делал всё молча, не сейчас не выходило даже на минуту забыть, что он на кухне не один, так что через одно или два своих действия ему приходилось отвечать, одновременно не получалось.
– Иногда смотрю IDx или Научный канал от Дискавери. Бывают интересные передачи, – это уже почти походило на то же самое, что чаще всего выдавала она: разговоры просто так. На вопросы из вежливости Флинн не отвечал почти никогда, если только другого выхода не было, но сейчас его это не напрягало, наоборот, позволяло направить мысли и действия во вне, из себя. – Фоном тоже включать можно, когда работаю дома. График обычный, но со сменами дежурным криминалистом по ночам и выходным дням. Держи.
Убрав обратно огурец и ветчину, Флинн оставил на столе сыр и протянул Джиневре миску с тёркой, а сам достал из нижнего отделения контейнер с прокрученным мясом, оставляя стейки исключительно для Ская. Кастрюлю наполнить водой и поставить на огонь он уже успел, а вот лука не нашёл, не особо расстроившись по этому поводу, ибо резать его не хотелось. Соус для спагетти можно было сделать и без него, а занятость позволяла пропустить последний вопрос Джиневры о вечерах, потому что они мало чем отличались от дней или любого другого времени суток. И проводил он их соответственно.
– Макароны то сварить сможешь? – спросил он и чуть улыбнулся, потому что не считал свои слова окончательно шуткой, стоило только вспомнить забинтованную ладонь. Поставив на стол коробку со спагетти, Флинн вытащил из шкафчика банку томатной пасты для соуса, и едва не ударился головой об угол дверцы, вовремя придержав её рукой. С кем-то еще на кухне он всё-таки путался, ему всегда проще было делать отведённую работу одному. Но такое положение вещей не могло оставаться неизменным. Хэйвуд так и не спросил, почему только тост и яблоко, хотя и следовало бы, зато считал, что в следующий раз она станет ориентироваться на кухне лучше.

+1

18

Признаваться, что уже успела утром полазить по ящикам и шкафчикам, вычленяя из содержимого те продукты, которые можно есть, не заморачиваясь приготовлением, Джин оставила в покое то, что вытащила из холодильника, следуя за Хэйвудом по кухне. Настроение, преодолев барьер из непонимания, из обиды и сожаления, из неловкости, вызванной теплом, постепенно разгоравшимся в ее теле от близости мужчины, ползло вверх, позволяя, если ни веселиться, то, по крайней мере, приблизиться к состоянию, в которое впустить радость и веселье было легче легкого.
- Я люблю хлопья, – кивнула Джин в ответ на пояснение о том, что готовить их не надо. Не то чтобы она испытывала дискомфорт и стеснение, когда сегодня утром выбирала себе варианты завтрака, но проведенную экскурсию воспринимала, как более чем многословное предложение воспользоваться любыми съестными запасами, которые только найдет в этой кухне. – Правда, обычно не успеваю насладиться ими в полной мере, – улыбнулась Джин, посмотрев на Хэйвуда, заложив руки за спину и перекатываясь с пятки на носок и обратно. – Они заканчиваются слишком быстро. И молоко, – бросила взгляд на микроволновку, сделала к ней шаг ближе, ткнув пальцем в кнопку открытия дверцы, - А куда жать, чтобы эта штука заработала? Я сегодня потыкала, но она так и не ожила. Что не удивительно, конечно. Из техники меня признал только фотоаппарат, и тот, с переменным успехом, – ответ Флинна о предпочтениях, касающихся выбора программ к просмотру, ее особо не удивил, вызывав красноречивое хмыканье. Именно так она себе это и представляла, разве что, за неимением информации касательно предпочтений, не могла с точностью назвать, какая из рассматриваемых областей может быть ему интересна.
- А какая тематика тебя интересует? Я люблю иногда посмотреть что-нибудь научное, но в основном о космосе. В моей школе астрономию не преподавали. Всегда было интересно, что можно увидеть в телескоп, но пока, как-то не сложилось, – приняв из рук Флинна предметы, Джин переставила их на стол, сняла с сыра пленку, поднесла кусок к носу и вдохнула кисловатый запах, улыбнувшись. – А что, художественные фильмы ты вообще не смотришь? Ну хотя бы какой-нибудь стандартный набор классических или не очень, но смысловых картин? Или несмысловых, но затронувших за живое? Любимый фильм? – придержав терку, начала водить по ней куском сыра девушка. Такие вот эпизоды готовки, сопровождаемые болтовней, по сути, ни о чем конкретном, и в то же время, обо всем на свете, в ее жизни случались крайне редко. Арчи предпочитал заказывать пиццу, не заморачиваясь приготовлением чего-то домашнего, у Джека редко было что-то из чего можно было создать какое-нибудь съедобное блюдо, не входящее в разряд тех, которые уже были наполовину готовы. Иногда Элис, пребывая в хорошем расположении духа и не занятая очередным хахалем, могла увлечься готовкой, и в такие моменты Джин порой крутилась поблизости вот так же развлекая подругу разговорами и помогая, чем могла в ожидании возможности нормально поесть. Ей всегда казалось, что общее, поделенное на двоих занятие и непринужденная болтовня, сближают, и сейчас она испытывала смесь радости  и тепла, продолжая говорить с удвоенным энтузиазмом, когда ее слова находили отклик. Признаться, она и вовсе не ждала, что Хэйвуд решит проявить свои кулинарные таланты, но не приписывала данный шаг своему присутствию, обосновывая его исключительно голодом, который испытывал сам мужчина.
- Ай, ай, ай, – благополучно истерев кусок сыра до половины и не менее благополучно оцарапав костяшки пальцев о терку, Джин затрясла рукой, морщась. – Сыр с кожей, что может быть изысканнее, – фыркнула, повернувшись к Хэйвуду, подошла ближе, заглянув в кастрюлю. – Макароны? Теоретически могу. Практически у меня получается такой, знаешь, макаронный кусок, который, разве только, ножом резать, как пирог. Но с кетчупом сойдет, – пожала плечами, продолжая наблюдать за действиями мужчины с интересом и надеждой, что удастся запомнить последовательность действий и потом повторить, возможно, не блестяще, но с достаточной долей успеха. – Но у меня даже две яичницы из трех обычно превращаются в угольки, хотя, вроде бы, я все делаю правильно. А кто тебя учил готовить? Мама? Или путем проб и ошибок? Мне обычно особо не из чего, но я вполне могу обойтись тем, что готовить не обязательно. Яблоками, например. По-моему, лучше яблок вообще мало что может быть. А ты любишь яблоки? – снова потрясла рукой девушка, открыла кран, отрегулировав воду, и сунула руку под холодные струи. – Мне легче договариваться с красками, чем с продуктами. Иногда кажется, что все кухонные приборы против меня, – выключив воду, промокнула ладонь, поднесла ее ближе к лицу, рассматривая содранную кожу, вздохнула. Взяла миску, донесла ее до Хэйвуда:
- Сыра достаточно или еще? – поинтересовалась, зацепив свободной рукой горсть и отправив в рот. – Кстати, ничего так. Иногда такой тихий ужас бывает. Все эти изысканные сыры с запахом тухлых носков и плесенью, красота, да и только. У богатых, конечно, свои причуды, но пенициллин можно и в аптеке купить, – отправив миску обратно на стол, Джин достала из шкафчика тарелки, расставила их на столе, присовокупила к ним приборы. Найдя пачку чая, сунула в чашки по пакетику, залила их кипятком. – Чай без сахара же? Ты вообще сладкое не ешь или это касается только напитков?

+1

19

Периодически, не сказать, чтобы очень часто, Флинн сам себе казался странным. Такое впечатление, должно быть, возникает если не у всех и каждого, то у большинства. На своё мнение в этом вопросе он не рассчитывал, знаний не хватало, так что просто поспрашивал у других: коллег, Ская. В самой фразе «все люди разные» уже заключалась половина ответа, но Хэйвуд делал общие выборки для сравнения. К примеру, он достаточно много знал о своих сослуживцах и о Долане, но вовсе не потому, что задавал им вопросы, а по наблюдениям. Иногда в мелочах, иногда в чём-то крупнее, когда за простым вопросом из той самой вежливости шёл более информативный ответ, нежели это было необходимо. Чтобы запомнить, какой именно кофе предпочитает девушка за регистрационной стойкой в участке Ская, достаточно было несколько раз увидеть её около кофейного автомата и посмотреть, на какие кнопки она нажимает. Флинн предпочитал наблюдать, а не разговаривать, а в Джиневре заключалось сразу и то и другое, разве что он наблюдал, а она говорила. Разделение обязанностей получалось не совсем чётким, немного смазанным, но его устраивало как есть. Вернее, особого выбора не оставалось, только слушать её волну и что-то говорить в ответ, пусть выходило это у Хэйвуда про себя и с некоторой задержкой. Больше его занимало именно приготовление ужина, а в остальном он ограничивался короткими ответами, если успевал вставить их в диалог, пока она не побежала дальше. Такую историю Флинн раньше где-то уже слышал, то ли на работе, то ли на одном из тех каналов, которыми девушка интересовалась: о тестировании системы заказа билетов по телефону. Требовалось всего лишь набрать номер и отвечать на заданные автоинформатором вопросы для занесения в базу. Некоторые вопросы нуждались в осмыслении и времени подумать, автоинформатор на ожидание заточен не был. И единственный человек, который смог всё-таки дойти до конца опроса, просто сделал запись вопросов, ответил на них и надиктовал результат с нужной скоростью, на звонке включив проигрыватель. Суть заключалось в том, что нужного эффекта выходило добиться, только имея достаточное количество времени, чтобы подобрать слова, что в обычном разговоре всплывало только через пару часов, а то и позже в виде нетленной фразы «надо было ответить вот так». Флинна в какой-то степени это даже веселило, ибо посмеиваться про себя и готовить он мог одновременно, а вот на остальное навыков уже не хватало.
– Потом дам тебе инструкцию, – в нескольких словах о микроволновке содержался целый перечень будущих действий, над каждым из которых Хэйвуд думал, и так получалось проще и действеннее, чем если бы он прямо сейчас начал показывать ей самые простые функции, бросив всё остальное. К тому же, в одном её вопросе звучало столько дополнений, что только этим она уже отвечала ему на так и не заданные вопросы встречные, упрощая задачу. Это одинаково касалось и всего остального, ибо абсолютно каждый вопрос тут же получал дополнительно и ответ с её стороны, к которому оставалось только прибавить свой для сравнения. – Документальные фильмы о расследованиях громких преступлений. Но художественные фильмы смотрю тоже, бывает, разве что любимого нет.
И про себя снова целым набором расширенной версии, исключительно для мыслей с перечнем программ, которые по тем или иным причинам запомнились ему больше всего; с упоминанием фильмов Элизабет Тейлор, включая причины, почему именно они; с переходом по цепочке на книги, которые читать Хэйвуду нравилось больше, нежели смотреть фильмы. И всё это в то самое время, когда Джиневра уже давно перескочила на потёртый сыр и ободранные о тёрку костяшки пальцев.
Несмотря на то, что кухня всегда была и оставалась его местом, где Флинн чувствовал себя комфортнее всего, кроме собственной комнаты, пусть не принимал никакого участия в выборе дизайна или подборе аксессуаров, сейчас он ощущал, насколько она становится тесной. На пару секунд оторвавшись от нагревающейся сковороды с уже вылитым в неё маслом, он протянул руку и подхватил ладонь девушки, посмотреть, что за такое короткое время под присмотром она уже успела сотворить с единственным относительно острым предметом, попавшим ей в руки. Кожа оказалась содрана не слишком сильно, но Флинн подозревал, что это не предел, не зря принимая её слова без преувеличений.
– Ладно, лучше я сам. Сядь, посиди пока, – её умение найти и притянуть к себе мелкие и не очень неприятности до сих пор приводило его в недоумение, ибо начинало доходить уже фактически до абсурда, но вопрос, как именно она умудрилась в целости добраться до третьего десятка, Хэйвуд все-таки не задавал, хотя уже предполагал наличие в её медицинской карте, если таковая вообще существовала в природе, упоминаний и о переломах, и о растяжениях. – Сыра достаточно, чай я пью сладкий, ем печенье, и данаблю бывает очень даже ничего на вкус, особенно если чем-нибудь запить.
Если сравнивать обычное приготовление макарон с соусом с лабораторными анализами, при проведении которых он свободно разговаривал с коллегами, если приходилось, то получаться у него начинало сносно. По крайней мере, он уже успел поставить кастрюлю на плиту, посолить воду и вывалить мясо из контейнера на сковороду, заодно посолив и его. Оставив полностью весь процесс себе, Флинн лучше его контролировал, следовательно, делал быстрее, не отвлекаясь и не останавливаясь. Практически сразу после того, как закипел чайник, закипела и вода в кастрюле, так что он высыпал макароны и только и делал, что помешивал то в одной, но в другой ёмкости, дожидаясь, когда в мясо можно будет добавить томатную пасту. Чтобы с нормальным результатом получалось и то, и другое, особых навыков, по его мнению, не требовалось, а потому этот вопрос он как-то упустил из виду, теперь открывая банку с пастой и всё-таки на него отвечая так, как сам считал.
– Никто не учил вроде бы. Ничего сложного и лучше, чем разогретый замороженный обед из отдела готовой еды. И сытнее, чем яблоки, – зато теперь становилось окончательно ясно, почему она такая тонкая, если могла обойтись одними только яблоками. Словно в продолжение собственной мысли, Флинн смерил её взглядом, чуть отклонившись в сторону: с макушки по лицу, шее и ниже, проходя по линии талии и бёдер, вниз по ногам до босых ступней. И только потом вспоминая, что надето на ней не так много, а взгляд вышел чересчур внимательный, всё-таки Джиневра показалась ему мелкой. Моложе, чем была на самом деле. Что автоматически поднимало всё те же два вопроса, уже озвученных себе, на которые ответов как не было, так и не планировалось. – Тарелки давай.
Отворачиваясь и от неё, и от своих мыслей, Флинн выключил воду под кастрюлей и достал крышку с отверстиями для слива, выливая всю воду в раковину. Соус в сковороде медленно кипел, так что его тоже можно было выключать, но в данный момент Хэйвуд не стал бы доверять Джиневре заниматься с раскалёнными предметами, ограничиваясь одними ободранными пальцами, а вот просто посыпать сверху на полные тарелки сыром доверить как раз мог, собственно, больше ничего делать и не оставалось.

+1

20

Умение радоваться даже самым обыденным, на первый взгляд, вещам не раз спасало Джин от многого, но в первую очередь, от саморазрушения, от целенаправленного падения на то дно, на котором обитала немалая часть ее знакомых, давно похоронивших светлые надежды на будущие, потонувших в вязком болоте пороков и превративших свою жизнь в существование. Практически ежедневное лицезрение этих примеров, а вместе с ним, понимание происходящих в сердцах и умах процессов, заставляло девушку бороться, - с системой, с общественным мнением, с обстоятельствами и ситуациями, но главное – с самой собой. Жалость к собственной персоне, как и любая другая форма данного чувства, была глубоко ей противна и неразрывной нитью связана с таким понятием, как «презрение». И мгновения тоски, минуты отчаяния и угнетенности, тесный кокон желчи и осуждения, сплетаемый окружение вокруг Джин, толкали ее вперед, заставляя стремиться к тому, что виделось ей лучшей долей, чем любое нарисованное сплетницами будущее, не соглашаясь на меньшее. Редкие эпизоды импульсивности и глупости, возникавшие в моменты наибольшее расстройства, когда печаль, горечь и боль смешивались в тугой, плотный комок в районе солнечного сплетения, не перерастали ни во что большее, а лишь становились новым стимулом двигаться вперед, расти, пытаясь учиться на собственных ошибках.
Сейчас, на этой кухне, занимаясь приготовлением ужина на пару с Хэйвудом, а точнее активно изображая кипучую деятельность и стараясь быть максимально полезной там, где часто не знала, с какого конца себя приложить, чтобы это вышло удачно, Джин радовалась каждому мгновению, отодвинув от себя обиду и смущение теми моментами, которые произошли наверху. Какими бы ни были они, какой бы красотой и теплом ни были наполнены, здесь, при ярком электрическом свете, в окружении стальных и черных поверхностей, под бодрое бульканье воды в кастрюле, им не было места, как не было его и для умиротворяющей тишины, которая притягивала, обвиваясь вокруг, прижимая тело к телу, не имеющей ничего общего с неловким молчанием, наполненной неслышным диалогом двух людей, воспроизводимым без участия голосовых связок, - жесты, взгляды, стук сердца, дыхание, дрожь ресниц и узоры пальцами по коже – слова, выстраивающиеся в предложения, смысл которых глубже любых буквенных выражений. На чердаке, среди забытых, никому ненужных вещей, это казалось правильным, естественным, как дышать, как чувствовать ветер в волосах и лучи солнца, щекочущие нос. Здесь, в повседневной обстановке кухне – неуместным, пугающим, слишком реальным. И неосознанно, на подсознательном уровне, Джин стремилась к этой повседневности, позволяя себе чувствовать радость момента, не связанную с чувством влечения, желанием притереться ближе, прикоснуться, ощутить дыхание Флинна на своих губах, отчетливо понимая, насколько это невозможно. В ее понимании то, что происходило здесь и сейчас, вполне тянуло на дружескую беседу за совместным занятием, и это только добавляло ей радости, позволяя наслаждаться моментом, действительно получая удовольствие от незамысловатых действий, от наблюдения за движениями мужчины. Девушка смотрела, как он держит лопатку, как берется за прихватку, как поворачивает к ней голову, точно зная, что не просто слышит каждое произнесенное ей слово, но слушает все, что она говорит, более того, отвечает ей. И это лишь усиливало желание продолжать болтать, смешивая вопросы с ответами.
- Да, просто, ткни мне, куда жать, чтобы разогреть, – фыркнула девушка, сморщив нос на слове «инструкция». Единственное пошаговое описание десятка программ, которое Джин осилила в своей жизни, был план работы с фотоаппаратом, но повторять этот подвиг, тем более ради такого пустячного дела, как разогревание обеда, никакого интереса не испытывала.
- О, такие темы я тоже люблю. Посмотрим как-нибудь вместе? – поинтересовалась, давая ему осмотреть костяшки. Теплые пальцы на руке вызвали волну мурашек, прокатившуюся от запястья к локтю и устремившуюся вверх к плечу. Джин прикусила губу, испытывая смесь противоречивых желаний, одним из которых было – отдернуть конечность, а другим – чтобы Флинн не отпускал ее руки. Отступила на шаг, встретившись с мужчиной взглядом.
- Сколько сахара? – Джин переставила чашки на стол и уселась на стул, уже привычно занимая место, ближайшее к двери. – Или не запить, а залить кетчупом. Знаешь эту шутку, что с кетчупом можно слопать почти что угодно? Вот к моей стряпне она подходит прям на сто процентов, – от его взгляда ей стало не по себе, так ее разглядывали полицейские или охранники в магазинах, пытаясь усмотреть ворованный товар. Джин поежилась и натянула на плечо сползший край ворота, принявшись играть крутить в пальцах вилку.
- Проведешь парочку мастер классов для особо одаренных типа меня? – соскочила со стула девушка, подставляя тарелки и дожидаясь, пока Флинн их наполнит. Улыбнулась, втягивая аппетитные запахи: - Это, определенно, лучше, чем яблоки. Сто лет не ела макароны, – вернув тарелки на столешницу, снова заняла свое место, подгибая одну ногу под себя  и начиная щедро посыпать содержимое тертым сыром. – А ты когда-нибудь пробовал фондю? Мне нравится, как сыр расползается, становится еще вкуснее, – вооружившись вилкой, заметила Джин. – А больше ты ничем не занимаешься? Ну, там, театры, картинные галереи, выставки? У Элис скоро спектакль, что-то авангардное, но она там исполняет главную роль. По правде говоря, она безмерно влюблена в режиссера, но он не по этой части. Так вот, она просит, чтобы я пришла. То ли на следующей неделе, то ли через неделю.

+2

21

Когда рядом никто не мельтешил, пусть не мешая, но всё-таки напоминая о своём присутствии в достаточной степени, чтобы Флинн ежесекундно об этом присутствии помнил, ему становилось куда проще, по крайней мере, не ошибаясь в порядке заученных действий, следующим алгоритмом уже без сбоев типа открытой дверцы верхнего шкафа, об которую проще простого удариться головой. Пока Джиневра относительно спокойно сидела за столом, Хэйвуд не торопясь вписывал её в своё пространство, отводя место, как давным-давно делал это для Долана. Разница чувствовалась огромная, однако сама суть от этого совершенно не менялась. Пренебрегая чужим личным пространством, он всё-таки ограничивал своё. Пусть не всегда и далеко не везде, но эта кухня по многим параметрам становилась исключением из правил. Флинн выезжал на ровную накатанную поверхность, не особенно задумывался над вещами, над которыми думать вовсе не стоило, а потому никакого дискомфорта не испытывал. Около часа жизни, оставшиеся на чердаке, плавно приобретали всё тот же статус «момента», хотя он протащил его немного вниз, но всё-таки отпустил. Он отлично понимал, что делал так уже один раз, и не предполагал, что витой спиралью придётся возвращаться к той же точке, теперь уже по нарастающей, и всё же предпочитал решать проблемы по мере их поступления. И сейчас прямо перед собой, под самым носом, видел только эту девушку и то, как мало он о ней знает. В данный момент, так и не бросив тему яблок, он пытался сообразить, не относится ли она к тем барышням, которые клюют с тарелки как птички по до сих пор не выясненным причинам. Вместо того чтобы спрашивать, Флинн решал посмотреть, стандартно выбирая наблюдения разговору. Сваренные макароны он поделил на две части, всё равно закидывал в воду их не так уж и много, ибо Скаю проще становилось сделать новую порцию, чем разлеплять остывший и слипшийся ком. Щедро добавляя сверху соуса с мясом, он только сейчас в полную силу ощущал, как на самом деле проголодался, но с привычной отточенностью действий сначала складывал кастрюлю и столовые приборы в посудомоечную машину, а лишь потом садился за стол.
В его детстве и юношестве именно небольшая столовая становилась местом переговоров, отчего-то за обедом и ужином, видимо, как один из немногочисленных моментов, когда вся семья собиралась вместе. Больше это походило на обмен новостями, к чему он, собственно, и привык, и что понимал лучше всего, только потом выходя за рамки и начиная перебрасываться вот такими фразами: простыми, понятными и зачастую куда более информативными, чем могло показаться. В конце концов, совсем нелюдимым молчуном Хэйвуд себя не считал, уходя от этого определению достаточно далеко. Пусть сейчас предпочитал размышлять, разговаривая с самим собой, а не с Джиневрой.
К примеру, он снова принимался сравнивать, зная бессмысленность и бесполезность такого занятия, однако раз за разом к нему возвращаясь. Его интересовало желание девушки смотреть что-то вместе, о чём она говорила уже дважды. И если сам Флинн смотрел программы или фильмы для того, чтобы их посмотреть, отчего компания ему никогда не требовалась, то Джиневра, видимо, придерживалась другого мнения.
– Ты ведь комментируешь фильм во время просмотра, так? – он почти полностью был уверен, что прав, представляя рядом радио, вставляющее свои ремарки и задающее вопросы, хотя сосед видел ровно столько же и ровно в таком же порядке. Такое поведение легко могло бы вызвать раздражение, и даже не стоило объяснять, почему, но выводов Хэйвуд не делал до тех пор, пока не увидит своими глазами. Показав два пальца на вопрос о сахаре, он слазил в стол за вилками, остановившись на пару секунд взглядом на столовых ножах и покачав головой. Этот предмет в руках Джиневры, наверняка, становился бомбой замедленного действия, а Флинн неожиданно ловил себя на утрировании, свойственном ему далеко не всегда, отчего улыбнулся углом рта. – Я только простые блюда умею готовить, без фантазии. И, кстати, кастрюля для фондю вроде где-то здесь есть. Но одна лучше не делай.
На сей раз улыбка стала чуть шире, хоть и ненадолго, ровно до того самого периода, когда преувеличенные мысли о нарушениях техники безопасности на грани со здравым смыслом, сменились уже размышлениями о нём самом. Как-то выходило, что думать о Джиневре ему было куда проще, чем погружаться в себя в поисках ответа на заданные ею вопросы. Флинн хотел бы сказать, что не имеет особых увлечений потому, что времени на всё не хватает, да вот только времени у него имелось достаточно. Желания не было. Ни в этом вопросе он себе не врал, ни в других старался не обманываться, так что промолчал, оставив её саму догадываться, тем более речь уже пошла о чём-то другом. Не таком простом и приятном, как думалось Джиневре, ибо задевало один из пунктов их взаимного недопонимания. Хэйвуд не умел так лёгко переключаться с одного на другое, абстрагируясь на время, но всё равно ничего не забывая. Если существовала опасность повторения нападения, то он помнил о ней двадцать четыре часа в сутки; если дело медленно двигалось не совсем в желаемом направлении, то он не выпускал из внимания и это, не важно, чем в данный момент занимался. Едва ли не разжёвывая ей свою позицию, Флинн не сомневался в серьёзном отношении Джиневры, ибо она разжёвывала ему свою не менее подробно, отчего сейчас оставалось только удивляться её умению переключаться на что-то ещё, куда светлее и привычнее. Он так не мог. Не мог отвязаться от навязчивых идей, заставляющих желать перестраховываться чрезмерно, почти параноидально. Накручивая на вилку спагетти и медленно пережёвывая свою порцию, Флинн взвешивал все «за» и «против», хотя не имел особого права решать за неё.
– Значит, спектакль, – ответил он с заминкой. Зато она предупредила о мероприятии почти за неделю, если бы еще точно знала, когда оно состоится. Учитывая время нынешнего прихода домой, он лишний раз убеждался, что дело в желании. Возвращаться раньше в другие дни ему казалось просто не за чем. Работа за полночь становилась практически будничной, отчего им же только что озвученное расписание выглядело странным. Не менее странным, чем всё остальное, но обращающим на себя внимание. Негромко хмыкнув своим мыслям, Флинн глянул на Джиневру, и пододвинул к себе ближе миску с тёртым сыром, вплотную принимаясь за обед, и прекращая если уж не копаться в себе, то задавать неудобные вопросы, чтобы самому же их и игнорировать.

+1

22

Джин наклонилась ближе к тарелке, втягивая смешение ароматов макарон, мяса и сыра, довольно зажмурилась, чувствуя, как рот наполняется слюной. Такая вот, по-настоящему домашняя пища в ее жизни водилась крайне редко и то, в основном в те моменты, когда девушка забредала в гости к кому-нибудь, не сильно обремененному усталостью или неспособностью сварганить мало-мальски съедобное блюдо, не требующее особых усилий. Давно переваривший не слишком богатый завтрак, желудок протяжно заурчал, изображая глас кита, потерявшегося в океане. И Джин рассмеялась, бросив взгляд на Хэйвуда, который продолжал сновать по кухне, завершая процесс готовки вполне закономерным процессом отправки использованных емкостей на помывку.
- Все, троглодит проснулся, и требует пищи, – прокомментировала звуковое сопровождение девушка, подтягивая к себе ближе вилку и отмечая, что мужчина улыбается. Той странной, присущей ему улыбкой, которую она уже видела, но которая никогда не прилипала к его губам надолго, скорее даже не раздвигая их, а кривя. О чем бы он ни думал, но в этот момент желание запечатлеть его на бумаге или на цифре стало особенно ощутимым. Вот так, без этой его четкой и выверенной серьезности, рассудительности и сосредоточенности, с загнутым вверх краешком рта, чуть растрепанными волосами и взглядом, теплым и почти мерцающим, отражающим свет лампочек, вмонтированных в потолок, в этом фартуке, надетом поверх клетчатой рубашки, ткань которой так мягко ластится к пальцам, а пуговицы – чешутся о подушечки, вызывая приятный, вибрирующий зуд. И это тоже было иначе. По-домашнему. И на мгновение Джин показалось, что они уже не раз и не два вот так вот собирались на кухне, где он готовил для нее обед, рассказывая что-то или задавая вопросы.
- Нет, – фыркнула девушка, наматывая на вилку спагетти. Макаронины стали еще более скользкими от вылитого на них соуса, и постоянно норовили соскользнуть с зубцов, отчего приходилось снова и снова повторять накручивающие движения. – Точнее как. Я не комментирую в том формате, как это делают некоторые. Но иногда вставляю свои пять центов. Например, когда героиня – тупая идиотка, и бежит вверх, а не из дома. Или когда уже даже дебилу понятно, кто маньяк, а главный герой продолжает задавать риторические вопросы, сотрясая воздух. А так, нет. Предпочитаю обсуждать просмотренное после, если есть, что обсудить. А что? Ты комментируешь? – решив, что если продолжит бороться с макаронами, так и останется голодной, Джин наколола одну из них, подхватила, сложенными в трубочку, губами и начала втягивать в себя. По завершении сего, не самого тихого и аккуратного процесса, сытости не прибавилось, а потому было принято решение, просто резать неподатливые мучные изделия ножом.
Правда? – на словах о кастрюле для фондю, отвлеклась от бодрой распилки макарон Джин, и подняла взгляд на Хэйвуда. – А ты умеешь его готовить? Фондю в смысле? – снова вернувшись к предложенному ужину, начала заталкивать в себя блюдо со скоростью, почти не оставляющей шансов желающим хоть чем-нибудь поживиться из ее тарелки, уплетая кушанье за обе щеки.
- Я не люблю эксперименты в еде. Но некоторые вещи хотелось бы попробовать. Особенно те, которые часто видишь в кино. Не скажу, конечно, что телевизор — это моя жизнь, но я смотрю кино, когда выпадает возможность, а иногда включаю фоном, если совсем скучно работается. Обычно это, когда фотки просматриваю, – от макарон на ее тарелке остался только один обрубок, который девушка и принялась гонять вилкой, пытаясь подцепить. – Так что, шеф, примите похвалы клиентов. Сегодняшний ужин тебе удался, – отложив вилку, стянула макаронину пальцами, отправив в рот и облизав подушечки. Вытянула из держателя салфетку, вытерла руки, ближе пододвинула сахарницу, отправив в чашку Хэйвуда две ложки, как он и просил. – А я не люблю сладкий чай. Он мне кажется слишком приторным. А вот в кофе бы пару ложек добавляла, а то горечь жуткая, – размешав белые песчинки, Джин пододвинула к себе свою чашку и сделала глоток, бросила взгляд на миску с сыром, которую мужчина подтянул ближе к себе, и, протянув руку, взяла щепотку, отправив в рот.
- Да. Спектакль. Это такая, немного любительская постановка. Авангардное нечто, то ли с простынями, то ли с переодеванием. Я, если честно, не особо в курсе, просто хочу поддержать Элис. Знаю же, как непросто куда-то выбиться, особенно, если все, что ты умеешь, заключено в каких-то эфемерных талантах на любителя, – стащив очередную горсть сыра, рассуждала Джин. Вспомнив, что в этом доме то, что было выставлено на стол, не последняя еда, поднялась, подхватив за одно и тарелку, которую отправила в посудомоечную машину по примеру, поданному Хэйвудом несколькими минутами ранее, а потом открыла шкафчик, отведенный под сладости.
- Ты просил говорить, если что. Я не могу пропустить это. Я и так уже подвела кучу народа, проигнорировав или отказавшись от предложений встретиться или посетить какое-нибудь мероприятие. Но не премьеру с Элис в главой роли, – достав печенье, девушка вернулась за стол и, вытянув один из сдобных квадратиков из пачки, подняла взгляд на Флинна. – Я могу достать тебе билет, если ты не… Если мне нельзя пойти одной, по твоему мнению. Потому что за мной точно никто следить не будет, – Джин обмакнула печенье в чай, а потом отправила в рот, наслаждаясь тающим на языке шоколадом, который оставил следы на пальцах и губах. – Я не хочу никому рассказывать о том, что происходит. Начнутся вопросы. А я не хочу на них отвечать.

+1

23

Никогда не думая об этом специально, в редкие моменты, обычно называющиеся «к слову», Флинн угадывал в себе сходство с родителями, так и не приучившись воспринимать их по раздельности, если дело касалось чего-то лёгкого, почти приятного, не дотягивая полностью в этом определении эмоциональным фоном. Насколько он помнил, а примеров набиралось достаточно, ни его отец, ни мать, не менялись ни внешне, ни по поведению, оказываясь за дверями собственного дома. Сначала он считал это обычным делом, а потом уехал в колледж, чтобы почувствовать разницу. Никаких старых брюк, которые жалко выбросить, или тёплых халатов. Ни вдохов облегчения, снимая тесную обувь, ни растрёпанных волос со сна, которые до середины дня лень расчёсывать. И еще тысяча примеров, словно даже дома присутствовали чьи-то чужие глаза, и требовалось соответствовать. Разве что родителей это ничуть не напрягало, ибо по-другому они просто не умели, держа спину ровно не потому, что следили за осанкой, а потому что она по умолчанию оставалась ровной всегда. Образ жизни или еще нечто похожее по определению. Даже к спагетти прилагалась ложка для удобства накручивания на вилку. Будь они в любом другом месте, Флинн не обратил бы никакого внимания на то, как себя ведёт и ест Джиневра, в конце концов, даже вечные пятна горчицы на рубашке Мастарда он практически не замечал, оставляя людям их привычки. Но сегодня так уж вышло, чему он не способствовал, а старался усиленно тормозить, прогуляться по воспоминаниям туда и обратно, прокручивая их в голове, видимо, для того, чтобы взглянуть по-другому. Не то, чтобы Хэйвуду это становилось необходимо, но одним важным решением за вечер стало больше, как и одной комнатой в доме. Если бы на желании убрать возведённый алтарь всё остановилось, Флинн не стал бы протестовать, только порадовался бы, но так просто отделаться не вышло, вытягивая из себя одно, но оставляя всё остальное в неприкосновенности. Такой ювелирной точностью он не обладал.
Даже в полностью переделанной с нуля кухне, где на виду не осталось ничего с прошлых времён, он легко представлял и отца, и мать. Дело было в памяти, а не в вещах, просто Флинн особо никогда в ней не копался, а сегодня проходил по новой, словно в первый раз. Скорее всего, именно для того, чтобы в следующий раз стало проще, а потом еще проще, и в конце без самого малого напряжения. Да, было. Кусок жизни всё-таки, один из тех, которые остались позади, ибо в настоящем Джиневра шумно втягивала в себя одну единственную макаронину, отчего Флинн даже есть перестал, просто наблюдая за процессом. Может быть, из-за этого и несколько её вопросов пропустил, услышав, но не отреагировав. На контрасте разница выходила еще заметнее. Против спокойствия и этикета открытое наслаждение вкусом еды. Один из тех видов, которые занимали слишком много места в голове, чтобы следить за своими словами так, как он обычно за ними следил. Только шумовка сменилась на кастрюлю фондю и фильму ужасов.
– Думаю, суть не в действиях, а в атмосфере. Тот же самый набор решений в комедии или мелодраме ни у кого не вызывает вопросов. А картина со стороны чаще всего выглядит объёмнее. Зритель знает и видит больше, чем главный герой. Хотя исключения бывают, да, – вернувшись к собственной тарелке, как только Джиневра начала разрезать свои спагетти вилкой. – А фондю никогда не пробовал делать, вряд ли это сложно. Надо просто почитать рецепты.
То ли из-за собственной заминки, глядя на то, как Джиневра превращает не самый изысканный ужин в форменное удовольствие, то ли потому что никогда в жизни ему не требовалось есть быстро, у Флинна оставалась еще половина тарелки, когда мелкая уже полностью опустошила свою. Для него это становилось очередным наблюдением, которое можно было  бы интерпретировать по-разному, если бы он уже не насобирал их достаточно, чтобы понимать. Меньше белых пятен от этого не становилось, ибо как только заполнялось одно, на его месте тут же возникало следующее, заставляя Хэйвуда смотреть, приглядываться внимательнее, думать. В данный момент над одним единственным вопросом, заключающим в себе всё отношение Джиневры к своей подруге, которого он уже не понимал. Для него на двух разных сторонах оставалось желание поддержать подругу и достаточно хорошие отзывы о ней лично, против замка на двери, спрятанного в комнате печенья и примеров с хлопьями или другими продуктами. С этим он пока не разобрался, как и с вопросом, зачем ему вообще в этом разбираться. Наверно, как раз поэтому он и не стал ничего спрашивать, переключая внимание на спектакль.
В моменте нежелания отвечать на вопросы, совершенно лишние и ненужные в сложившейся ситуации, Хэйвуд её не только понимал, но и был полностью согласен. А вот приглашение прозвучало немного странно. Отбрасывая в сторону все нюансы и оставляя только голый смысл, Джиневра предлагала сходить с ней на выступление подруги. С простынями или переодеванием. Видимо, это предложение произрастало оттуда же, откуда и желание смотреть фильмы вместе, но Флинн пока раздумывал, оценивая и собственные возможности, и последствия. Возможно, она была права на счёт слежки, даже, скорее всего, так оно и было, но со стопроцентной уверенностью Флинн этого утверждать не мог, что раздражало, как и любая другая неопределённость.
– Можно и одной пойти, я бы подвёз, а потом забрал. Но если достанешь билет, то я схожу с тобой, – мотивы приглашения он оставлял для неё, потому что уже успел насмотреться, как она с обречённой покорностью делает то, что ей не нравится, а впереди таких моментов набиралось достаточно, чтобы искусственно добавлять к ним лишние. Теперь Джиневра могла при желании просто сказать, что лишних билетов не было, не опасаясь получить отказ сходить на спектакль, если не потащит его с собой. Хэйвуда это устраивало. И не то, чтобы он негативно относился к современному искусству, но надеялся, что авангардность этой постановки не заставит никого чертыхаться сквозь зубы и поглядывать на выход, ибо на сцену поглядывать не очень приятно. – Иди сюда, покажу кнопки на микроволновке.
Переключившись на другое, как только сам доел собственную порцию, Флинн положил свою тарелку в посудомоечную машину, куда потом хотел загрузить и кружки, и подозвал мелкую ближе. Где-то на полках он точно видел пачку попкорна из тех, которые можно было готовить без сковороды и фольги. Хэйвуд не помнил точно, кто именно его купил и когда, но натыкался достаточное количество раз, чтобы сейчас посмотреть на срок годности, прежде чем засовывать бумажный пакет в микроволновку. 
– Режим тут задан, так что для разогрева просто выстави время и нажми на старт, – Флинн глянул на девушку, чуть подняв брови, вроде как спрашивая, справится ли она с двумя разными кнопками, при этом с переменным успехом даже старался выглядеть серьёзно, ибо сам никак не понимал, что здесь можно перепутать, зато знал – если всё-таки что-то можно, она это сделает.

+1

24

Некоторая мрачность и мужественность, угадывающиеся в твердых, прямых линиях, в цветовых решениях этой кухни, поначалу показавшейся Джин чуждым для дома Хэйвуда помещением, отступили на задний план, став дополнением к хозяину дома, к которому раз за разом возвращался взгляд девушки, когда она озвучивала очередной, вытекающий из ответов Флинна или возникающий спонтанно, вопрос, или давала пояснения, рассуждая о простых, во многом бытовых вещах, в которых не было ни погонь, ни преследований, ни обвинений в убийстве. Наблюдая за мужчиной, неосознанно, Джин сопоставляла его образ с убранством кухни, а движения и действия – с теми, которые он совершал раньше. Ее взгляд открыто останавливался на руках и губах собеседника, достигал глаз, сталкиваясь с ответным взглядом и следовал дальше. Как девушка, ведомая любознательностью и любопытством, изучала предметы в комнатах, в которые попадала, прикасаясь к ним пальцам, исследовала шероховатости, выбоины и трещины, стирала пыль или чесала подушечки пальцев о витиеватые переплетения кружев, ворс обивки, шершавость тюля, сложенного в диковинный цветок, прикрепленный к основанию шляпки у самых полей, так же, но с еще большим интересом, изучала она людей, попадавших в поле ее зрения. Джин интересовало буквально все, начиная от самых простых вещей, вроде манеры держать вилку и доносить ее до рта, заканчивая, куда более глубокими, крывшимися не только в образе мышления, но и во мнении касательно любого возможного вопроса. Тяга к приобретению все новой и новой информации в ней никогда не заканчивалась, а объектов для наблюдений становилось все больше, и порой казалось, что нет в мире такого человека, которого, в отличии от предмета, можно было бы изучить от начала и до конца. И сейчас, бросая на Хэйвуда взгляды, увлеченная незамысловатой беседой, позволяющей узнать нечто новое о собеседнике и рассказать что-то о себе, Джин собирала впечатления, отмечая, как движутся его руки от тарелки ко рту, как смыкаются челюсти на вилке, с каким выражением лица он слушает ее вопросы и с каким отвечает на них. В каждом из этих движений находила отражение внутренних, уже знакомых ей характеристик, присущих мужчине, или же тех, с которыми ей еще предстояло познакомиться.
- Никогда не смотрела на этот вопрос под таким углом, – усмехнулась девушка, обмакивая в чай третье печенье и обкусывая намокший край. – Да и, к тому же, это не высокоинтеллектуальное кино, скорее просто развлекалочка, отдохнуть и подивиться тупости главного героя, почесать нервы о внезапности. Знаешь, что, на самом деле, самое стремное в фильмах ужасов? Не расчлененка там, не резня бензопилой и даже не моральные унижения, хотя с этим еще можно поспорить. Самое стремное, обычно – это вот эти выпрыгивания из-за угла, когда не ждешь, и музыка, нагнетающая обстановку, – собрав губами крошки с пальцев, Джин допила чай в два глотка и, подхватив под мышку пачку с печеньем, поднялась. Чашка отправилась в посудомоечную машину, а выбранные на сегодня десерт – обратно на полку.
- А давай, я поищу, почитаем и сделаем как-нибудь? А еще бывает шоколадное фондю. Но я не очень люблю горячий шоколад, – утерев рот тыльной стороной ладони, девушка на мгновение остановилась, переведя задумчивый взгляд на Хэйвуда. Он давал ей свободу выбора в тех рамках безопасности, которые сам и возвел. И эта свобода после необходимости отпрашиваться и ставить в известность, показалась ей небольшим, но важным подарком, из тех, что он только мог ей предложить.
- После представления будет что-то вроде вечеринки. Ну, там, поздравления с дебютом, все дела. Вряд ли это закончится рано. Мне же не надо оговаривать точные сроки своего прибытия? – поинтересовалась она, больше проверяя насколько еще можно растянуть установленные рамки безопасности, и на какие еще уступки готов пойти Хэйвуд. Джин была рада, что он не стал отговаривать ее от посещения мероприятия, прибегая к длинным и полным убеждения монологам о необходимости соблюдать меры предосторожности. И на фоне этой радости, а еще отчасти потому, что его рассказ о собственном распорядке дня, уложенном в связку «работа-дом», показался ей весьма печальным, она решила про себя, что непременно попросит у Элис не один, а два билета, пусть для этого и придется выслушать все те предположения, на которые подруга никогда не была скупа, когда дело касалось понятия «друг», применимого к мужчине.
Разглядев, что за пакет Флинн отправил в недра микроволновки, девушка улыбнулась, внимательно слушая укороченную версию инструкции по применению бытового прибора. Встретилась с ним взглядом, кивнула, и протянула руку к панели, выставляя время, которого должно было хватить для приготовления попкорна, и нажимая на старт. Заглянула сквозь стекло внутрь микроволновки, наблюдая за тем, как вертится внутри пакет, и снова перевела взгляд на мужчину:
- Я схожу за проводом, а ты приходи в гостиную, как доготовится, – и довольная отправилась наверх, перепрыгивая через ступеньки. Оказавшись на площадке второго этажа, бросила взгляд на прикрытую дверь комнаты, принадлежавшей родителям Хэйвуд, поджала губы, отправляясь дальше, - к той, в которой временно проживала сама. Как бы ни начался этот вечер, закончится он явно лучше. Стянула с тумбочки провод от телефона, воткнув его одним концов в проем в извлеченной из кармана пластиковой коробочке, и отправилась в гостиную, где определила второй конец в «гнездо» на обратной от экрана стороне телевизора. Найдя пульт, заставила «синий экран» засветиться, и опустилась на диван, подтягивая колени к подбородку и нажимая пальцем на кнопку в поисках верного режима.

+1

25

Тот самый момент, когда сон окончательно стал приравниваться к полноценному отдыху, Флинн из внимания упустил, а потом вовсе не задавался подобным вопросом. В конце концов, первый раз мелкую он увидел не на работе, а в баре, что в какой-то степени опровергало наличие всего двух точек, между которыми он постоянно курсировал. Другой вопрос заключался в том, что, в принципе, его такое положение вещей более чем устраивало, однако куда-то в питейные заведения Джиневру приглашать бы не стал, потому что их имела право посещать только оставшаяся в памяти Ширли, хотя даже это не становилось основным. И во-вторых, и в-третьих, и так далее по нумерации, приглашать мелкую вообще никуда не стоило, просто мысль родилась сама собой на волне минорного звучания собственных же слов о полном неумении расслабляться. Для самого себя, не сходя с места около микроволновки, Флинн легко придумывал до десяти чётких пунктов, из которых следовала полная абсурдность подобной постановки вопроса. И её возраст, и её положение в качестве подозреваемой фигурировали далеко не на самых последних местах, но и первыми тоже не были.
Стоило посмеяться над собой, особенно из-за очередного подмеченного предложения сделать еще что-то вместе, на сей раз завязанного на кастрюле для фондю, о которой вообще не стоило бы упоминать. Хэйвуд оставался всё так же далёк от понимания мотивов чужих поступков, принимая их как данность, однако до сих пор пытался, теперь уже неосознанно, а на автомате, придумать удобоваримое объяснение, в корне отличающееся от того, которое дал бы он сам. Если он что-то делал или не делал по двум основным причинам: по работе или по желанию – то относительно Джиневры причины, скорее всего, расширялись веером в разные стороны. Его размышления всё так же сопровождались гробовым молчанием, хотя никто, кроме самого Хэйвуда, не мешал спросить, от чего у неё возникает такое патологическое желание проводить время в компании, раз она упомянула об этом уже трижды за последние полчаса.  И, на самом деле, ответ его интересовал, однако услышать его Флинн не спешил. Недолго думая, фильм он отнёс к некому знаку примирения, короткой точке в ссоре, произошедшей по его вине. С театральной постановкой и фондю всё становилось куда проще, отчего он вздохнул то ли с облегчением, то ли просто чуть более свободно, ибо сам же прочертил для Джиневры достаточно чёткие рамки, в которых ей приходилось существовать сейчас и неопределённое время в дальнейшем. Практически запретив ей, пусть никакого особого права на это не имел, передвигаться по городу в одиночестве без сопровождения, Флинну стоило ожидать, что долго это не продолжится. Полное и окончательное выдёргивание из привычной устоявшейся жизни ему самому показалось бы карой небесной, а она лишь проверяла границы, выдавая информацию по частям, озвучивая продолжение, когда получила согласие на предыдущую часть. Вполне однозначно предупредив, что в одиночестве к варочным поверхностям с её запасами удачи так же приближаться не следует, Флинн сам подвёл девушку к логичной даже для него просьбе поприсутствовать при готовке.
И в целом он остался доволен сделанными выводами, ибо они позволяли не придавать значения тому, чему придавать значение категорически не следовало. Хватило с него и сидения на коленях, и лежания на полу чердака, чтобы сейчас еще вспоминать поездку к ней домой за вещами. Стоило довести до её сведения, что его помощь не основывается на доброте душевной, что Хэйвуд далёк от образа самаритянина в достаточной степени, а вечера безвозмездного содействия случаются чересчур редко, никогда не входя в правило. Джиневра его не знала, и то согласие с её стороны, которое он успел уловить в её ванной комнате, поверхностно, неверно, и ни к чему хорошему не приведёт.
– Никакие точные сроки оговаривать не надо, если я с тобой пойду. Если нет, то предупреди хотя бы минут за сорок до окончания приёма, чтобы я доехать успел, – вопрос о многострадальном фондю он просто-напросто проигнорировал, ибо не собирался соглашаться, как не согласился бы на любое другое последовавшее предложение. Особенно потому, что найти разумную причину согласиться у него выходило настолько же легко и просто. Идея предложить ей пожить в его доме еще не казалась ему самой глупой на свете, но к Флинну уже вплотную подбиралась уверенность, что этот момент где-то не за горами. Потому что он ведёт себя так, словно слушает собственный разум вполуха.
Кивнув на разделение обязанностей, он даже не спросил, какой конкретно фильм она собралась смотреть, ибо это не имело решающего значения, раз уж он всё равно собирался его посмотреть. Намеченный до этого на вечер план отодвигался по времени чуть назад, но не терял своей актуальности. В последнее время Хэйвуду приходилось разбирать дополнительно два дела сверх той работы, которая и так никогда не заканчивалась, а это отнимало львиную долю свободного времени. Усевшись обратно на свой стул, он пододвинул ближе чашку с чаем, хотя собирался пить кофе, просто не успел ей об этом сказать, и уставился на вращающийся диск микроволновки, за стеклом которой уже начали хлопать первые зёрна. Последний раз он проводил вечер в гостиной перед телевизором черт-те когда, потеряв дату точно так же, как потерял прошлый образ жизни, мало чем отличающийся от нынешнего, но всё-таки гораздо более разнообразный. И не сказать, чтобы Флинн хоть по чему-либо из уже прожитого скучал, во многом как раз потому, что это осталось позади не случайно, а вследствие его осознанного выбора. Кто бы его предупредил о моменте, когда настоящее решит дальше действовать отчасти без его участия, предлагая разбираться с оставленной на руках действительностью, повлиять на которую во многом не представлялось возможным.
Как только хлопки в микроволновке закончились, Хэйвуд поставил в посудомоечную машину остатки посуды и включил стандартный режим. Вытащив из шкафа глубокую миску, он высыпал туда попкорн и направился в гостиную, где уже вовсю орудовала Джиневра.
– Вижу, с телевизором у тебя получается гораздо ловчее, – на экране уже появились первые кадры выбранного фильма, а Флинн еле сдержал вздох, ибо название не предвещало ничего хорошего, хотя Испания всё-таки обнадёживала. Грузно опустившись в подушки дивана, первого за день мягкого предмета мебели, на котором удалось посидеть, он подтянул к себе пуфик и уложил на него скрещенные ноги. Такое времяпровождение ему уже нравилось, оставалось только смотреть в экран и не закрывать надолго глаза. Пока с особым успехом выходило делать только последнее, потому что смотрел Флинн на босые ступни Джиневры, а не начавшийся фильм. Заклеивая её коленку пластырем, он только и думал о том, как именно выглядят пальцы на её ногах, так что из невыполненного оставалось только потрогать каждый из них в отдельности. Потерев переносицу, словно выключая мысли, снова текущие не в то русло, он всё-таки закрыл глаза.

+1

26

Желание узнать Хэйвуда поближе, понять ход его мыслей, манеру восприятия мира, точки, на которых основывается его существование, не казалось Джин странным, оно укладывалось в ее восприятие ситуации, в которой они оказались вынужденными соседями, подкреплялось выдвинутым ей самой предложением дружбы и, отчасти, являлось своего рода благодарностью за всю ту помощь, которую мужчина ей предложил, оказал и продолжал оказывать. Выросшая в среде, где никому, по большому счету, нет до нее дела, по крайней мере, пока дело не касается поисков виноватого в том или ином прегрешении, девушка полагала, что любому человеку приятен проявленный в его сторону искренний интерес, не влекущий за собой никаких обязательств, кроме неплохо проведенного времени. Потому высказанные желания сделать что-нибудь еще в компании Хэйвуда, убежденность, что ему всенепременно стоит составить ей компанию на грядущем мероприятии, о котором упоминалось на кухне, не вызывали у Джин долгих раздумий о причинах их возникновения. Кроме всего прочего, она отчаянно тосковала по обычному, человеческому общению, которое позволяло отвлечься от собственных гнетущих мыслей и заряжало ее эмоционально, питая душевные силы и позволяя использовать эту энергию в творчестве. Несмотря на то, что в доме Хэйвуда она провела всего несколько дней, отсутствие компании как таковой, ощущалось все явственнее, заставляя Джин все сильнее чувствовать себя запертой в клетке, пусть красивой, небедно обставленной, где есть свет, едва и иные блага цивилизации, но все-таки клетке, выход из которой был перекрыт договором с Флинном, предполагающем ее нахождение в безопасности, а отчасти и ее собственными страхами, так до конца и не покинувшими девушку, продолжавшими напоминать ей о чужой крови на ее руках и о блеске стали, которая вот-вот должна лишить ее жизни. Привыкшая находиться в постоянном движении, если не спит, Джин старательно искала себе занятия внутри стен дома, берясь за любую возможность что-то делать, лишь бы не сидеть на месте, погружаясь в пучину безысходности, только и ждущей своего часа, чтобы накинуться, внушать темные мысли о дальнейшей судьбе, оживлять и добавлять красок опасениям, возрождая в памяти тысячу и одну ситуация, в которой подобные ей были осуждены легко, играючи, с полнейшей убежденностью в правоте принятого решения, несмотря на почти полное отсутствие доказательств виновности. Даже копать глубже не нужно, как не нужно и перетряхивать еще больше грязного белья, помимо того, что уже было вынуто Мастардом, разложено и рассмотрено в деталях. Этого вполне достаточно, чтобы составить мнение, непоколебимое и твердое. Сегодняшний ее поиск занятия вышел неудачным, если вспомнить о сцене, разыгравшейся наверху, впрочем, ровно в той же, а скорее даже в большей степени, он оказался удачнее некуда, поскольку это позволило Джин не только плотно поужинать, но и обзавестись компанией, отвлекающей своим присутствием от тягостных переживаний и тревожащих размышлений.
- А я просто уже проверяла, подходит или нет. Но это скорее исключение, нежели правило, – усмехнулась она в ответ на слова Хэйвуда о ее отношениях с техникой. Джин была убеждена, что каждый прибор, как и каждый человек, наделен собственным характером, и именно поэтому с какими-то из них ей удается найти общий язык, а с какими-то она терпит оглушительное фиаско. Так, например, она отлично ладила с принадлежащим ей фотоаппаратом, он, пожалуй, был единственным прибором, инструкцию к которому девушка изучила от и до, и уже давно, не задумываясь, переключала доступные режимы, выбирая среди них наиболее подходящий под освещение, ситуацию или настроение. Но совсем иначе обстояло дело с подобными же техническими атрибутами, принадлежавшими другим, а от того картинка выходила совершенно далекой от реальности, при прочих равных условиях. Телевизор, занимавший место в гостиной Хэйвуда, принял ее внимание, не сказать, чтобы с радостью, но и без особого сопротивления. Джин хватило десятка минут, чтобы разобраться, каков механизм соединения обладателя голубого экрана с ее телефоном, и немного больше времени, чтобы найти нужный пункт в меню, позволявший начать воспроизведение желанного продукта киноиндустрии. Трижды она промахивалась, дважды формат был задан неподходящий, но в конце концов, победа осталась за девушкой, что сейчас позволило начать кинопросмотр. С первых же темных кадров, живописавших некую больничную палату с прикованными к каталкам пациентами и булькающими в колбах растворами, стало ясно, что ужастик выбран верно и вполне способен позабавить. Не киношедевр, ненапряжный и полностью соответствующий нежеланию особенно глубоко вникать в суть сюжета.
Джин протянула руку, набирая в горсть попкорн и бросила взгляд на Хэйвуда, который смотрел куда-то мимо экрана, дернула уголком губ, продолжив наблюдать за развитием сюжета выбранного фильма, весело похрустывая солеными зернами. Облизала пальцы, разглядывая главную героиню, обнаруженную спецназовцем посреди лестницы, залитой кровью, и снова вернула взгляд к лицу мужчины, желая поделиться с ним своими умозаключениями, касающимися увиденного. Глаза Флинна были закрыты, черты лица разгладились. Глубокое и ровное дыхание подтвердило, что он спит, явно так и не оценив предложенного варианта коротания досуга. Отставив миску с попкорном, девушка подтянула плед, лежавший на спинке дивана, и, развернув его, укрыла Хэйвуда и себя заодно. Сделав звук тише, прижалась к теплому боку мужчины, ощущая, как веки постепенно тяжелеют. Еще пыталась сопротивляться, устраивая голову на его плече, но в какой-то момент реальность начала меркнуть, и Джин погрузилась в сон.

+1

27

23 мая 2015 года (суббота)
Коснувшиеся его изменения, которые Флинн почувствовал в понедельник, уйдя с работы не пораньше даже, а вовремя, пусть это понятие оговаривалось весьма относительно, прошли мимо так же быстро, как и заставили обратить на себя внимание. То ли к сожалению, то ли просто из-за несовершенного устройства этого мира, преступления происходили не по офисному графику, так что рассчитывать на нормальные дни в дальнейшем просто-напросто не стоило. Если бы работы становилось меньше, скорее всего, Хэйвуд заподозрил бы неладное. Не взирая на холод, дождь, время года или суток люди с достойным упорством продолжали устраивать драки, грабить, убивать и заниматься всем остальным, последствия чего приходилось разгребать прикреплённым к участку криминалистам, если дело не забирало федеральное бюро расследований. Едва ли не каждый день появлялась возможность съездить домой  в образовывающиеся в середине дня окна, однако в такие моменты он брался за отложенные личные дела: два расследования, которые приходилось вести за спиной официальной стороны. Для Флинна выходило едва ли не так же смешно, как недавние мысли о наступлении среднего возраста, ибо большую часть времени вне работы он хотел только спать. Иногда еще и есть, но по большей части добраться до кровати и вырубиться на необходимое время. Разве что, никогда до этой недели такое положение вещей ему не мешало, наоборот, позволяя чувствовать себя занятым. Таская с собой полный набор юного циника, а заодно убеждение, что, сколько бы он ни работал, сколько бы дел не раскрывалось, конца и края этому никогда не будет, Флинн всё-таки верил не просто в полезность своего занятия, а в его необходимость. Это никуда в нём не делось, а руки не опускались, просто редко и мельком его задевали самым краем мысли о работе как эквиваленте собственной жизни в целом. Знак равенства здесь не казался утрированным или поставленным намеренно, он просто был, а Хэйвуда в кои-то веки появилось что-то еще.
Рабочий день не изменил своей длины, дома он старался бывать дольше, но за неделю это вышло всего несколько раз, и то, не настолько долго, чтобы хоть как-то выделится, однако он видел разницу. Видел её в иногда занятой по утрам ванной, в лишних вещах, которых раньше не было, в тонком запахе гари на кухне, с которым вытяжка справилась не полностью, и никак не мог к этому привыкнуть. Вернее, Флинн уже знал, что может увидеть или почувствовать, однако не обращать внимания или пропускать мимо не умел. Решение очистить комнату родителей пока так и осталось решением, ибо первый свободный день предполагался только в воскресение, сломанное кресло так и осталось на чердаке, если только Джиневра не взяла дело в свои руки, а Хэйвуд слишком медленно реагировал на немного сместившийся в сторону быт.
Дел по горло хватало и в лаборатории, чтобы потом, покинув, наконец, её стены, постараться не думать вообще ни о чём. И это тоже у него не выходило. Потому что здесь оставался Мастард, ведущий расследование, но неизвестно как и каким образом, потому что отчёты в электронном виде никто не заполнял, оставляя на самый последний момент, а к бумажным версиям, если такие существовали, Флинн доступа не имел. Оставалось лишь догадываться, подпитываясь рассказами Ская, чем конкретно занимается детектив. В остальном, единственный просвет у них самих пока обозначился только в адвокате, который понравился Хэйвуду почти сразу, и не просто из-за отличных отзывов от Долана. Блумберг видел закон точно так же как и сам Флинн – не чёткой линией, а больше полем, на котором возможны некоторые манёвры. Но в отличие от Флинна, он умел не только эти манёвры совершать, но и работать с людьми, видеть не только факты, но и отношение к ним, а то и вовсе создавать искусственно. Расследование полностью он оставлял на плечах Хэйвуда и Долана, концентрируясь на другом, однако мнение Флинна нисколько не изменилось – до суда желательно было не доводить, как и до предъявления обвинения. Ради этого он крутился как белка в колесе, безостановочно. Не мог и не хотел относиться к делу ровно, безэмоционально, а оттого слишком часть злился. Ибо все его потуги как раз и напоминали бег, ни к чему не приводящий, зацикленный и безрезультатный, пусть результат всё-таки был, однако не такой большой, чтобы набиралось, с чем идти к капитану. Одной из ниточек, наиболее существенной из всех, оставался патрульный, который оказался на месте преступления первым, но огромное желание подойти и просто потрясти его за грудки перекрывалось настоятельными разъяснениями Долана, почему так делать ни в коем случае нельзя. Флинн и сам это хорошо понимал, но желание от этого не исчезало.
В этот субботний день работать он не предполагал вовсе, но людей, как и всегда, не хватало, а дежурства шли если не сплошным потоком, то с редкими проблесками. К вечеру пробка на мосту не рассосалась, а только увеличилась, но стояние в ней у него с некоторых пор ассоциировались больше с болтовнёй с соседнего сиденья, а потому не особенно напрягало. Проще было сразу выезжать из лаборатории после десяти вечера, но Флинн целый день только и думал о том, что происходит дома. Стоит ли он еще на месте, не произошёл ли взрыв бытового газа, не вышли ли из строя датчики задымления, цела ли посуда. Никаких особых разрушений Джиневра, что удивительно, за последнюю неделю не принесла, неприятностей и без того хватало, однако просто от нечего делать думать о ней ему было приятно. Без какой-либо конкретики, исключительно в качестве отдыха, потому что никакого другого в ближайшем будущем не предвиделось. Хэйвуд не анализировал, не пытался понять, чего понять не мог, просто позволял сознанию перескакивать с одного на другое, крутясь около мелкой. Сам для себя он придумал уже достаточное количество оправданий безопасности такого занятия, в конце концов, ни во что более существенное такому времяпровождению вылиться не представлялось возможным.
Припарковав машину почти напротив входа, Флинн мельком посмотрел на пустующее парковочное место Ская, а затем на светящиеся окна дома. В супермаркет по пути он не заезжал, чтобы сэкономить время, и так глаза болели, словно в них насыпали песка, а мышцы затекли, видимо, в ожидании, что завтра он всё-таки доберётся до пробежки, которую вот уже неделю начисто игнорировал. Вот только звонить в дверь ему пока казалось несколько диким, хотя сомнений в том, что ему откроют, не оставалось, так что Флинн открыл своим ключом, тяжело прислоняясь к косяку, словно весь остаток сил порога так и не перешагнул.

+2

28

«Здравствуй, Гарри»
Кнопки виртуальной клавиатуры телефона ложатся под тонкие пальцы. Раздаются веселые, бодрые щелчки озвучки. Джин пишет письмо единственному другу, который всегда был готов поддержать ее, несмотря на свои собственные неудачи, на шатающиеся нормы морали, с легкостью игнорируемые правила этикета и ту разницу в социальных положениях, закрыть глаза на которую, может далеко не каждый. Но даже ему она не может рассказать обо всем, что произошло в ее жизни за последнюю неделю. И дело не в доверии, не в страхе быть осужденной и не в подозрении, что ей будет отказано в помощи. А в напряжении, скапливающемся внутри, вибрирующем и дрожащем. От него можно скрыться, лишь наполнив каждую минуту действием, движением, заняв себя работой, - творческой или бытовой. Но оно, раз за разом, выступает на передний план, будя среди ночи, концентрируясь в шорохах и звуках большого дома, мешая спать, дышать, не оставляя места иным мыслям. Дело в желании справиться самостоятельно, убедить окружающих, а, самое главное, саму себя в том, что способна это сделать, пусть и прибегнув к посторонней помощи, но найдя ее самостоятельно, без примесей чужих знакомых, накопленных связей. И сейчас, после нескольких лет, прошедших с окончания школы, после бессчетного числа неудачных попыток пробиться, прорваться сквозь систему, требующую не только талантов и успехов в социальной среде, но и обширных материальных вложений, Джин это кажется жизненно необходимым. Дело в страхе перед неизвестностью или мнимой предопределенностью. Он мучительным, тугим кольцом сковывает грудную клетку, смыкает ледяные руки на тонкой шее, сжимая все сильнее. Живет и растет, паразитируя, навевая мысли, рисуя картинки в воображении, заставляющие спотыкаться на ровном месте, и хвататься за воздух, надеясь устоять и в этот раз. И, если быть совсем уж честной с собой, самую малость дело во Флинне. Как бы Джин не отодвигала от себя эту мысль, как бы ни хотела тешить себя бесплодными надеждами, как бы ни стремилась не обращать внимание на робкое чувство уверенности в его силах, все же не могла закрыть на это глаза – какая-то часть ее твердо уверилась в том, что Хэйвуд поможет, что сможет докопаться до истины, что на него можно не просто рассчитывать, а положиться. И девушке не хотелось, чтобы кто-то спугнул это чувство, вторжением из вне, которое в любом случае будет стремительным и сокрушающим.
«Наверное, ты уже вовсю пакуешь чемоданы, собираясь во Францию. И я радуюсь за тебя. Хотелось бы и мне когда-нибудь пересечь океан и побывать в Европе. Пришли мне столько фотографий, сколько вообще возможно. Поднимись на Эйфелеву башню. Прикоснись к тяжелому кольцу на двери Собора Парижской Богоматери. (Говорят, кто сделает это, никогда не будет судим) Прогуляйся по Латинскому кварталу, и обязательно покопайся в книжных развалах. Там можно найти издания самых разных лет, бывшие в употреблении учебники или совершенно новые, еще пахнущие типографской краской. Покатайся на кораблике по Сене, и, конечно, загляни на Монмартр, по маршруту Амели. Покажи мне свой Париж, Гарри, тот, который встретит тебя, который станет частью тебя, не просто запомнившись. Тот, который ты ощутишь всем своим естеством. Расскажи, чем пахнет воздух и какой он на вкус. Каково это, отламывать куски от еще горячего багета, совершая пешую прогулку от Сакре-Кер до Мулен Руж? Какие художники собрались на площади? Какие люди проходят мимо тебя?
Я желаю тебе счастливого пути.
Джин»

Письмо вышло скомканное, почти ненастоящее. В нем лишь одни вопросы и никаких ответов. Но сказать, что у нее все хорошо, Джин не могла. Промолчать, уйти от пояснений, но не солгать. Только не Диксону, который всегда был открыт перед ней. В душе которого она могла читать как в своей собственной. Она еще некоторое время смотрит на светящийся в темноте экран, прежде чем отправить письмо. И возвращает телефон на тумбочку. Перед глазами расплываются белесые круги, когда ее взгляд обращается к темнеющему над головой потолку. Некоторое время девушка лежит неподвижно. Ее мысли перескакивают с темы на тему, не останавливаясь ни на одной из них, кружатся роем образов, ни один из которых не становится конечным, предпочитая являться размытым и нечетким. А потом тихо вздыхает, садится на постели, откидывая простыню, спускает ноги на пол и подходит к окну, одергивая задравшуюся футболку, которая заменяет ей пижаму. Отгибает занавеску и вглядывается в улицу. Джин до сих пор не смогла привыкнуть: к этому дому с его большими, на ее взгляд, неуютными пространствами, к чистой мостовой, к отсутствию гудящих, шумных компаний, смехом и громкими диалогами нарушающих тишину, к тому, что работают все фонари, освещая едва ли не каждый сантиметр дороги. Это не ее мир. Не та привычная реальность, в которой ей все время нужно быть начеку, намеренно прислушиваясь к раздающимся звукам, запирать дверь на ключ, прятать печенье среди вещей на полках стеллажа или прятаться самой. Здесь все кажется чуждым, ненастоящим, каким-то киношным, далеким от действительности, от тоскливой убогости обыденности. И это тоже мешает ей уснуть. Потому что, чем больше времени Джин проводит в этом месте, среди людей, уверенных в своей безопасности, знающих, что с ними ничего не случится, и пробуждение не будет внезапным, незапланированным, не начнется со жгучей боли, скручивающей, сгибающей пополам, сжимающей легкие, не дающей сделать вдох или с хохота и грохота за стеной, со звуков поступательных движений и стонов, тем больше ей хочется остаться здесь, сделавшись частью этого мира. Узнать, что такое абсолютное внутреннее спокойствие, мир в душе, не тревожимой переживаниями более глубокими и сильными, чем бытовые сложности. Хочется ощутить себя в безопасности настолько, чтобы не задумываться о смысле этого понятия, не искать подвоха в словах, в поступках окружающих, не ждать удара. Но вглядывается в безмолвную тишину улицы она не только для того, чтобы впитать в себя ее, наполнится этим умиротворением, которое не приносит облегчения, но убаюкивает сдерживаемые страхи. Джин ждет. Темную машину, которая остановится напротив этого дома, займет привычное место. Погаснут фары, хлопнет дверца, и Хэйвуд, тяжело и устало пройдет до двери. Отчего-то сегодня ей особенно страшно, что этого не случится. Сердце подпрыгивает, бьется у горла, и девушка сжимает пальцы вокруг шеи, пытаясь успокоить вибрацию с помощью нажатия. Мыслей все больше. Навязчивых, неотступных. Опускает руки, на этот раз вцепляясь в подоконник.
«Все будет хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо», - это никогда не помогало. Ни в детстве, когда Джин бежала из дома, так быстро, как только могла, поскальзываясь, падая и поднимаясь, не разбирая дороги, не пытаясь обойти лужи и выбоины, грязь и вода из которых брызгами разлеталась в разные стороны, просачивалась сквозь дыры в обуви. Ни спустя годы, когда она закрывала собой брата, принимая отцовские удары с каждым новым «хорошо», потому что Эндрю продолжал сохранять молчание, прячась там, куда указала сестра. Ни в эти долгие часы бодрствования, порой растягивающиеся до утра, когда все ее напряжение, все страхи сливались воедино, трансформировались, рисуя в воображении картины о возможных последствиях для тех, кто проявил участие, кто пожелал оказать Джин помощь.
Свет фар освещает темную полосу дороги. Автомобиль сбавляет скорость, замедляется и встает на отведенное для него место. Гаснут длинные лучи электрических глазниц. Хлопает дверца. И в тишине раздаются тяжелые, усталые шаги. Джин поднимает голову, наблюдая за тем, как Хэйвуд преодолевает расстояние от машины до двери. Паника отступает. Ничего не случилось. Все будет хорошо.

- Давай, Джинни, колись, как он? Кто он вообще такой? И откуда ты его взяла? – сквозь зевок, прикрытый ладонью, невнятно выдает Глория, глядя на коллегу. Джин одергивает рукава лонгслива, прикрывающие по-прежнему заклеенный пластырем шов на руке, все еще напоминающий о себе дергающей, ноющей болью, особенно в те моменты, когда после трудного дня, она наконец дает отдых рукам.
- Он…, – это было самое сложное, определить, кто же такой Флинн в ее жизни. И если азарт и желание доказать, что она тоже чего-то стоит, позволили девушке поцеловать его на глазах у всех желающих это увидеть, то врать после этого ей совсем не хотелось, впрочем, как и признаваться в собственной слабости, неуверенности, толкнувшей ее на этот поступок или говорить правду. Джин замялась, прикусывая нижнюю губу, и так и не нашла, что сказать.
- Не хочешь говорить? – уточнила Глория, усмехнувшись, - Я бы тоже не хотела. Побоялась бы сглазить. Значит, тебе хорошо с ним, а это самое главное, – весело подмигнув, закрыла тему девушка.

Утром субботы Джин снова проснулась в тишине, означавшей, что никого из жильцов ей не предстоит лицезреть в ближайшие часы, а, скорее всего, до самого вечера. Долана она видела редко, и между ними установилось что-то вроде нейтралитета, немного подогретого благодарностью со стороны девушки, хотя его размеры и манера поведения до сих пор вызывали в ней стойкий протест и желание дерзить и спорить. Впрочем, Хэйвуда Джин тоже практически не видела, если не считать тех моментов, когда он возил ее на работу и забирал с нее или ее ночных наблюдений за его передвижениями по освещенной улице. От этой тишины, от невозможности заполнить ее звуками собственного голоса, оживало то чувство одиночества, которое всегда было частью ее самое, которое ныло, как ноет некогда сломанная конечность, ответом на погодные условия. Выходные, лишенные возможности занимать себя чем-то вне дома, встречаться с людьми, делать снимки, наслаждаться компанией, музыкой, смеяться, наполняясь эмоциями, становилось все сложнее переносить. Джин поднималась на чердак, брала в руки краски, пыталась рисовать, но у нее ничего не выходило, словно она разом разучилась это делать, полностью потеряв вдохновение, а вместе с ним теряя и возможность когда-нибудь стать кем-то большим, чем просто одной из сотен барист в сети кофеен. Сегодня она снова попробовала это сделать, но лишь испачкала пальцы в зеленой и коричневой красках, которыми пыталась вывести на листе бумаги знакомый профиль. Линии выходили слишком изогнутыми, Джин не могла уловить суть, поймать настроение. Соскальзывала, возвращалась к самому началу и снова терпела неудачу, пока, в конце концов, не решила, что на сегодня хватит, и пора придумать себе других занятий, которыми можно было заполнить образовавшиеся часы свободного времени.
Спустилась в кухню, заглянула в холодильник, достала пачку молока, которую и уговорила под бодрый хруст печенья, прогуливаясь по комнатам нижнего этажа. Она уже успела изучить их, - расположение предметов, названия книг, ощущения от прикосновений к ткани, пластику, дереву или бумаге. Чтобы хоть как-то уйти от всепоглощающей тишины, включила телевизор, попереключала каналы, выбрав один из музыкальных. Стянула с полки книгу по искусству, небольшое собрание которых занимало четверть нижней полки стеллажа в гостиной, и вряд ли когда-нибудь хоть одна из них открывалась. Устроилась на диване, раскрыв, надеясь хоть так получить возможность вдохновиться, ощутить прилив сил, но спустя час, так и не получив желаемого, отложила книгу на журнальный столик, обратив взгляд к телевизору. Череду клипов прервала программа с забавными видео, собранными на просторах интернета, и в одном из них девушка, изображавшая кошку, пристроившись на автоматическом пылесосе, отличавшимся от любимца Хэйвуда лишь цветом, рассекала по комнате. Идея показалась Джин забавной, а взгляд тут же переместился на, никогда не останавливающий круг бытового прибора. Размышляла она недолго, прежде чем откатила пылесос на середину комнаты, и попробовала пристроиться на нем. Опустившись на крышку, подогнула ноги, обхватив колени руками. Прибор прокрутился несколько раз вокруг своей оси, пополз вперед, заставив девушку улыбнуться и даже начать подпевать зазвучавшей композиции. Но спустя мгновение начал пыхтеть, вздрогнул, качнувшись вперед, раздался щелчок, перекрывший надрывное урчание, после которого из выходного отверстия девайся повалил дым, а всякие попытки к движению прекратились.
- Твою ж мать, – соскочив на пол, сквозь зубы произнесла Джин, не придумав ничего лучше, как подхватить пылесос, продолжающий дымить, и, оттащив его на кухню, подставить под струю воды. Дым улегся, прибитый влагой. Но как бы после не пыталась девушка реанимировать умершую игрушку хозяина, терзая зубами нижнюю губы, ей так это и не удалось. Не то, чтобы она боялась гнева Флинна, выговора, который могла бы услышать. Он был бы прав, если бы захотел это сделать. Но страшнее было оказаться выдворенной прочь из этого дома, к которому Джин только начинала привыкать. Снова оказаться бесполезной. Снова подвести кого-то.
Просмотрев в интернете цены на похожие пылесосы, она немного успокоилась, осознав, что вполне способна, если постарается, оплатить замену, но сделать это раньше следующего месяца точно не сможет. Радости это не добавило. К и без того унылому состоянию добавилось чувство вины, которое невозможно было хоть как-то уменьшить, пока у нее не появится достаточно денег. Чтобы хоть как-то успокоиться, Джин прошла в комнату, отведенную под прачечную. Единственным бытовым занятием, которое всегда удавалось ей неплохо, вопреки всем законам физики и логики, была глажка. Водить утюгом по поверхности вещей, щепетильно разглаживая складки – это успокаивало, приводило мысли в порядок. И по мере того, как стопка вещей, выгруженная из сушильной машины, уменьшалась, в ее голове созревал план, с помощью которого можно было бы хотя отчасти принести свои извинения. Первым пунктом была кухня, где Джин попыталась поджарить мясо, рассудив, что это наилучший ужин для мужчины, если верить женским журналам и сериалам. Казалось бы, ничего сложного в этом процессе нет, но в итоге вместо хрустящего румянца куски обзавелись черной корочкой, став больше похожими на угли, нежели на мясо. Потыкав в них вилкой, Джин отпилила от одного кусочек, и оценив собственную стряпню на вкус, решила, что если залить кетчупом, то будет очень даже сносно. А потому оставила все как есть, прикрыв творение рук своих крышкой.
Следующим пунктом плана было мытье полов, эдакая замена пылесоса в ее лице, но к ее осуществлению девушка смогла приступить лишь наполовину, а именно – успела наполнить ведро водой и оттащить к лестнице, когда в двери повернулся ключ, а на пороге возник Хэйвуд.
- Добро пожаловать домой, – увидев мужчину, Джин улыбнулась, тут же отправляя тряпку в ведро и делая несколько шагов по направлению к двери. Она была рада его видеть. Она была рада, что больше не одна в этом доме. И под натиском этой радости отступало внутреннее оцепенения, ослабевало напряжение. От ее внимательного взгляда не укрылся изможденный вид Хэйвуда, то, как устало он привалился к косяку. Джин шагнула ближе, и снова принялась кусать губу. Ей не хотелось добавлять ему проблем, но и тянуть с признанием о случившемся с пылесосом, тоже не хотелось.
- Выглядишь неважно, – взлохматив и без того растрепавшиеся волосы, заметила она, набрала в легкие воздуха, прежде чем скороговоркой выдать: – Слушай, не злись только, хорошо? Я тут случайно сломала твоего друга-пылесоса. Но я обязательно куплю новый с зарплаты, а пока буду мыть пол сама. И я там ужин приготовила. Ну, как приготовила, в общем, есть что поесть, если ты голодный. Хотя, глядя на тебя, ощущение, что ты не ел пару дней. Так что, я бы тебе советовала все-таки поесть.
Джин готовила эту речь все то время, пока гладила, пока готовила и собиралась мыть пол. Прокручивала в голове, повторяя раз за разом, переставляя слова. И тогда она казалась ей вполне сносной, но стоило произнести все это вслух, как девушка самой себе показалась глупой. Звучало так себе, но оправдываться она никогда не умела, впрочем, никто особо и не желал слушать ее оправдания. Переступив с ноги на ногу, она замерла, ожидая ответа от мужчины, и готовая к любой его реакции. Люди не любят, когда трогают их вещи. Но еще больше они не любят, когда их вещи ломают, пусть и не специально.

Отредактировано Ginevra James (23.01.2016 14:15:35)

+4

29

Сложно становится подводить итоги, когда деление на временные отрезки плавно стирается, превращая недели и месяцы в строки на календаре и даты, хоть сколько-нибудь отличающие отдельно взятый день от остальных. Флинн ориентировался на планёрки: собрания по пятницам с отчётами по законченным и незаконченным делам, чтобы потом, уже в понедельник, на точно таком же достаточно бессмысленном собрании оформить уже цели на неделю следующую. В лаборатории имелось несколько индивидуумов, которые относились к этому не просто серьёзно, а со всей возможной ответственностью, отчего даже Хэйвуд считал, что не так сильно ушёл от коллектива, как думал. Списки, графики, диаграммы и иже с ними вызывали в нём энтузиазм и эмоции, только когда для чего-то требовались, а их работа, со внезапными ночными сменами, со всем тем, что они видели на улицах, с вечно пустым во второй половине дня кофейным аппаратом и таким же точно вечным цейтнотом, планёрки воспринимались как пустая трата времени, нужная исключительно руководству, пусть и не до конца понятно, зачем. Экспертизы от этого не производились быстрее, разве что в очереди могли случиться перетасовки из-за изменения приоритетности. Но, так или иначе, проработав столько лет на одном и том же месте, Флинн привык хотя бы номинально ставить себе рабочие вешки именно так. И с концом рабочего дня в субботу, когда до понедельника оставалось чуть больше полутора суток, подведённые итоги его не вдохновляли настолько, чтобы чему-то радоваться. В этот буфер, пустое пространство выходного воскресенья, такая оценка ложилась на плечи всей тяжестью, не давая возможности что-то доделать, где-то еще приналечь, но и не переставая при этом давить.
У Хэйвуда это выражалось простым, однако не менее от этой простоты противным состоянием неудовлетворённости. От себя, от жизни, от обстоятельств, на которые нет никакой возможности повлиять, от других людей, не способных или не желающих выполнять свою работу так, как он делает свою, от этой требовательности, необоснованной, а оттого еще более острой. Может быть, поэтому для Флинна выходные делались такими же точно занятыми, просто другого рода деятельностью, куда изредка вклинивались походы в бар или еще куда-нибудь, смотря, на что хватало фантазии у других, ибо у него самого фантазии не хватало ни на что. Или желания. Он думал об этом, когда Джиневра спрашивала про свободное время, и сейчас приходил к выводу, что в какой-то степени выходные лишены для него того смысла, который в них, определённо, есть. И всё же трудоголиком самого себя назвать у Хэйвуда не поворачивался язык, на себя он умел смотреть без кривого зеркала, прямо, не особенно приукрашивая собственные отнюдь не положительные стороны. Это делало его, скорее, равнодушным. Только именно сейчас он сам мысленно произносил эту фразу в прошедшем времени.
Неизвестно, насколько это вообще можно было назвать смыслом, но путь с работы сегодня не выглядел самоцелью, не становился стандартным перемещением из пункта А в пункт В, между которыми существовала большая разница в удобствах, но на этом практически и заканчивалась. На Флинна всё так же наваливались сверху усталость и та ответственность, которой, стало куда больше, наваливались так сильно, что давление само собой отпускало, оставляя его в подвешенном состоянии. В это время можно сделать… и далее шёл целый перечень, который всё-таки при зрелом размышлении сделать было нельзя, но мысли отпускали неохотно. Одна за другой отходили на второй план, пока он натужно соображал, что требуется ответить на приветствие Джиневры, живущей в его доме, но никогда еще не встречавшей его у самого порога. Во-первых, не только она еще никогда так не поступала, но и никто на протяжении всех трёх десятков лет его жизни, так что ничего умнее «спасибо» в голову Флинну не приходило. Во-вторых, сквозь всю прошедшую неделю с её хмуростью и обосновавшейся между бровей складкой, он силился улыбнуться, пусть в итоге ничего путного из этого и не вышло, чересчур сложными получались впечатления при виде Джиневры на пороге с таким простым вроде бы приветствием, чтобы в них хотелось разбираться прямо сейчас. И Хэйвуд продолжал считать, ибо пунктов набиралось больше, чем он ожидал. В-третьих, только после внимательного, чуть озадаченного рассматривания девушки, он стал вникать в её слова, а заодно осматривать помещение. Если бы он оставил ей ключи от машины, то теперь мог справедливо полагать, что Джиневра её поцарапала, неудачно припарковавшись. Но раз никакой автомобиль у неё возможности разбить не было, причины следовало искать непосредственно в доме.
Слова о пылесосе он услышал почти одновременно с тем, как наткнулся взглядом на него самого, притулившегося в коридоре в неподвижности и без своего обычного тихого гудения. Бок с панелью, за которой скрывался блок питания, немного подкоптился, а под самим пылесосом обнаружилась небольшая лужица воды, и два этих момента настолько противоречили друг другу, что пока в сознании Хэйвуда в одну картину не укладывались. К тому же он не особенно понимал, как можно сломать аппарат, работающий самостоятельно, который и трогать-то не обязательно, если он только не застрял в углу, движимый программой. Не сдержав тяжёлый вздох, Флинн положил ключи и телефон на столик около двери и медленно опустился на узкую банкетку, чтобы стянуть ботинок с левой ноги. Наверно, в поддержание разговора стоило бы спросить, как она умудрилась, но в её способностях Хэйвуд ничуть не сомневался, а потому промолчал. Гораздо больше опасений вызывал приготовленный ужин. Даже на слух звучало опасно, но отчего-то всё вместе складывалось в ситуацию, вызывающую у него то ли глубоко внутри запрятанный смех, то ли всё то же недоумение, вопросы, от которых Флинн не мог ни избавиться, ни ответить.
Как по-другому сложились бы обстоятельства, если исключить и убийство, и всё, что с ним связано. Кто эта девушка в его прихожей, откуда и как она здесь оказалась. Его занимали эти вопросы в моменты, когда он смотрел на неё каким-то совершенно другим взглядом, из-под своего единственного желания отдохнуть выглядывая без какой бы то ни было примеси рабочих вопросов; когда не хватало контроля или сил воспринимать её не отдельно, а со всей обстановкой в целом. И ровно в эту самую минуту Флинн не особенно понимал, как иначе Джиневра могла бы стоять у входа, ерошить волосы, обкусывать губу и рассказывать, что приготовила ему ужин. Это не укладывалось в его голове точно так же, как разводы сажи на пластике и вода под пылесосом. Снова босая, снова с майкой, ткани которой хватало только на одно плечо. Поднявшись с места, не думая, что делает, Флинн подтянул её ладонью за затылок и поцеловал. Легко и быстро, как если бы она всерьёз ждала его с работы, волновалась, что-то готовила. Как если бы он действительно мог делать, что хотел, и ничего не было странного в желании просто её поцеловать, ибо он устал как собака, а дома его ждали. Коснулся губами и отпустил, останавливаясь на мгновение, потому что недоумение теперь чувствовал не только в отношении её, но и себя. Вздохнул еще раз и плюнул на дальнейшие размышления по этому поводу.
– Чёрт с ним, с пылесосом, – мысль выражалась полностью, и добавить к этому Флинну становилось совершенно нечего, раз извиняться за свой поступок он не собирался, всё равно виноватым себя не почувствовал, а вымотался до того, что решил не подниматься наверх в ванную, а помыть руки прямо на кухне. – В стенном шкафу у миссис Сви есть другой, обычный. 
Этот всё равно никогда не добирался везде, не пылесосил покрытие на лестнице и второй этаж, так что их домработница не воспринимала его всерьёз, относясь точно так же, как и остальные обитатели дома – как к домашнему питомцу, не требующему ухода. Да и в целом, мысли о бытовых мелочах хотя бы на короткое время перебивали куда более серьёзные размышления о том, что он творит. До Флинна вроде бы уже начало доходить, но в данный момент он чисто физически ничего не мог с этим сделать, как и ничего уже изменить, а потому развернулся с намерением сразу пойти на кухню, сократив передвижения по лестницам максимально.

+2

30

Радость. Теплая, греющая изнутри. Словно внутри Джин, оторвавшись от невидимой линии горизонта ее внутреннего мира, за которой скрывалось почти всю прошедшую неделю, взошло солнце, и его яркий, золотистый свет нашел отражение во внимательном взгляде синих глаз, в открытой улыбке, нет-нет, да прорывающейся сквозь нервное покусывание нижней губы в ожидании ответа на произнесенное признание, касающееся электронного питомца хозяина. Глупо вышло. И девушка была готова подписать чистосердечное признание, сознаваясь, что в ее действиях, направленных на пылесос, хоть и не было никакого злого умысла, но не было и капли серьезности, лишь голый энтузиазм, приправленный желанием хоть как-нибудь развлечься; сознаваясь в собственной глупости, граничащей с совершенно детским подходом к вопросу о том, чем бы себя занять в этом, пусть и не ограниченным четырьмя стенами, но, тем не менее, замкнутом пространстве. Она готова была попросить прощение еще бессчетное количество раз, продемонстрировав, насколько ее действительно занимает этот вопрос. Но Хэйвуд молчал. Просто смотрел на нее каким-то странным, не поддающимся описанию взглядом. Не так как раньше, точно видел впервые. В какой-то момент Джин и вовсе показалось, что он не понимает ее, или, быть может, и вовсе не слышит, погруженный в состояние измотанности, отпечатавшееся на его лице, легко угадывающееся в углубившихся складках у рта, в бледности, скрывающейся под двух или трехдневной щетиной, в темных тенях, залегших под глазами. Ей было знакомо это состояние, наваливающееся на плечи тяжестью, пригибающее к земле, заглушающее звуки и замедляющее реакции. Опасное состояние, когда силы почти на исходе, и никакая искусственная подпитка не способна восстановить. Джин вспомнился их разговор несколькими днями ранее, когда мужчина, отвечая на ее вопросы, более чем четко дал понять, что большую часть его жизни занимает работа. Сейчас, глядя на него, рассматривая его осунувшееся лицо в ярком свете ламп прихожей, она понимала, что отдает он работе, куда больше, чем отмеренные утвержденным графиком часы, но и все то время, которое обычные люди называют «свободным». Было ли это типичным для Хэйвуда, или виной всему было дело, в которым главной подозреваемой являлась она сама, - девушка не знала, но мысленно склонялась ко второму варианту, руководствуясь в этом выборе убежденностью, что иначе он давно бы себя загнал, растворившись под этим гнетом. И это не были простые фантазии, Джин случалось видеть тех, кто лишался жизни не в переносном, а в прямом смысле, одержимый необходимостью кормить семью, а оттого вечно спешащий с одной работы на другую, хватающийся за каждую возможность, пока однажды стресс и отсутствие отдыха не оказывались фатальными. Не то, чтобы она считала, что это грозит Хэйвуду, но ее радость от его возвращения домой, мешалась с беспокойством, которое Джин сперва списывала на волнение перед обязанностью держать ответ за сломанный пылесос. И хоть это волнение и присутствовало, оно не имело ничего общего с чувством, которое девушка испытывала сейчас. С желанием протянуть руку, коснуться лица, носящего отпечаток усталости, словно это могло бы помочь ободрить, дать Флинну ее сил взаймы, чтобы у него была возможность проделать путь от прихожей в кухню, а потом – в комнату. Джин сжала пальцы, не позволяя этому желанию прорваться, набрала побольше воздуха в легкие, готовясь снова рассказать ему, в чем именно провинилась сегодня, возможно, чуть медленнее, чем в первый раз, но не успела это сделать. Ладонь на затылке, мягкое касание губ. Как будто часть привычного ритуала, происходящего изо дня в день. Словно невысказанная, но продемонстрированная благодарность за то, чего она не совершала. Она опешила, озадаченно глядя на Хэйвуда, и пытаясь понять, почему вместо протеста, желания залепить ему звонкую пощечину или в очередной раз пообещать оставить его без чего-нибудь жизненно важного, например, без пальцев, ей хочется, чтобы он сделал это еще раз, чтобы поцеловал ее снова, позволив ей ответить. Облизнула горящие губы, ощущая трепет и волнение, сладкое, от которого перехватывает дыхание, а после, оно рвется толчками, словно преодолевает барьер. И вместо поисков ответов на вопросы, те, которые крутились у нее на языке, относясь к причинам, по которым он это сделал, и те, которые она могла задать только самой себе, Джин снова улыбнулась ему, яркой и радостной улыбкой, отражающей чувства, наполняющие ее. Одиночество и усталость порой находят отражение в самых неожиданных проявлениях, и она это знала, не раз ощущала на себе. Требовать от Флинна каких-то объяснений, означало бы заставить его искать оправдания своему поступку. Меньшее, что она могла сделать для него сейчас, - дать ему возможность отдохнуть, не тратя остатки сил на попытки рассказать, что он творит и зачем. По крайней мере, если он захочет, он сам даст ответ.
- А где этот шкаф? – хрипло и весело поинтересовалась она, следуя за Хэйвудом на кухню. Облегчение оттого, что тема с пылесосом оказалась закрыта так быстро, оказалось едва ощутимым на фоне сплетения чувств, оживших внутри нее, желающих быть употребленными.
Открыла шкафчик, доставая тарелку, на которую постаралась по возможности аккуратно выложить одну из приготовленных отбивных, присовокупила к ней порезанные овощи, прежде чем поставить на стол.
- Он бы мне не помешал. А я-то все думаю, как же вы справляетесь с ковровым покрытием на лестнице, – привычно отвлекаясь на болтовню, продолжила мысль Джин. Достала из холодильника кетчуп, который считала самым лучшим соусом, способным скрасить любые кулинарные провалы. Прибавила к тарелке столовые приборы, и достала кружку Хэйвуда с полки.
- А я тут самую малость схожу с ума. Мало того, что сижу, как канарейка в клетке, так еще и поговорить не с кем. Нашла там, в гостиной, собрание книг по искусству. У меня никогда таких не было. Раньше, ну, когда у меня еще смартфона не было, я ходила в книжный, и листала похожие, но долго так не простоишь, продавцы обычно начинают, мол, тут не библиотека, или покупай, или уходи. У меня даже были свои приемчики, чтобы можно было подольше наслаждаться или успеть побольше прочитать, – включив чайник, занялась приготовлением чая, начав с опущенных в чашку нескольких ложек сахара. – Потом я стала смотреть и читать в Интернете, даже пару онлайн-экскурсий по картинным галереям и музеям просмотрела. Но это не сравнится с возможностью прикоснуться к бумаге. Совершенно другое изображение. Я полистала немного книги в гостиной, ты же не против? – присовокупив к сахару пакетик с черным чаем, залила кипятком, подняв взгляд на Хэйвуда. Хотела добавить, что ничего не испортит, но учитывая то, что случилось с пылесосом, решила этого не делать. – Туговато с вдохновением в последнее время. Все пытаюсь найти его в чем-то, но пока плохо выходит. Может, потому что, спится неважно, дом у тебя, конечно, слишком большой. Все время кажется, будто где-то кто-то ходит, какие-то шорохи, звуки, – размешав сахар, Джин поставила чашку на стол, рядом с тарелкой, остановилась, рассматривая накрытый ужин, и все-таки добавила к этому еще и пачку с печеньем, которую достала из шкафчика. – Кстати, о сне. Тебе-то это не мешает. Так что мой тебе совет, поешь, а потом поспи, а то, краше только в гроб кладут, и то не факт, там их хоть намакияживают.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sense and Sensibility ‡флеш