http://co.forum4.ru/files/0016/08/ab/34515.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/86765.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://co.forum4.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 5 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан · Марсель · Мэл

Маргарет · Престон

На Манхэттене: декабрь 2016 года.

Температура от +4°C до +15°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sense and Sensibility ‡флеш


Sense and Sensibility ‡флеш

Сообщений 31 страница 60 из 158

31

В усталости Флинн разбирался хорошо, не рисуясь перед самим собой, не преувеличивая. Скорее, считая себя не экспертом, но любителем, потому что в определённый период жизни это стало его способом отвлечься – вымотать себя до такого состояния, чтобы сложно становилось стоять на месте. Неважно как, учась заново ходить или работая на износ. И всё-таки каждый раз это оставался его личный выбор, а не возникшая необходимость, противопоставить которой оказывалось нечего. Ничего жертвенного тут не было, ничего уважительного или похвального, о чём бы стоило вспоминать. Остановиться Хэйвуду ничего не мешало, и пока он смог это сделать, узнал множество интересных вещей про самого себя, не специально, как мимоходом. По крайней мере, именно в данный момент он вряд ли бы уснул – не дал бы тот самый насыпанный в глаза песок и мысли, идущие слишком плотным потоком, чтобы хоть одну из них вычленить отдельно. Если обычно он дремал с час или около того при любом удобном случае, просто не зная, получится ли оказаться дома раньше трёх ночи, то сейчас вплотную приближался к состоянию, когда подойдет любой вариант, только бы отключиться минут на двадцать полностью. Но явно не в эту самую минуту, даже не застань он на пороге неожиданного приветствия. Планы не радовали разнообразием, кое-какие несущественные материалы имелись на рабочем ноутбуке, однако сидение над ними ничего не дало бы кроме самого сидения в попытках увидеть нюанс или деталь, пропущенные ранее, пусть такая вероятность сводилась к нулю.
А теперь и такой простой вариант вечера пришлось отложить в сторону, потому что Джиневра сломала пылесос. Неизвестно, каким образом, но протянув от такого бытового, абсолютно неважного случая линию, через которую Флинн не глядя переступил. Потому что устал. Не только в физическом плане, ибо работа в лаборатории предполагала исключительно сидение в разных местах над разными аппаратами или отчётами, но и в эмоциональном. Думать, как и кто может среагировать на его поведение, больше не приходилось. А кроме мелкой здесь больше никого и не было. Таких моментов на его памяти набиралось немного, хватит пальцев на одной руке, но и за такой короткий счёт Скай знал, что толку от Флинна становится абсолютно никакого, и вопросы ему лучше не задавать, а разговор он в любом случае не поддержит. Джиневра не знала, но вполне могла уже оценить, что любые другие плохие новости можно выкладывать прямо сейчас – Хэйвуд вряд ли среагирует ярко. На вопрос про шкаф он разве что неопределённо мотнул головой в направлении прачечной, не интересуясь особенно, понятно ей стало или нет. Флинн надеялся, что прямо сейчас на ночь глядя она всё равно не стала бы затевать уборку, но кроме надежды ему ничего особо больше не доставалось.   
Вымыв руки и плеснув несколько пригоршней холодной воды в лицо, он вытерся кухонным полотенцем и сел на высокий табурет за стол, теряясь в догадках, что именно приготовила мелкая. Судя по запахам, остаточно витающим в кухне и заметным только потому, что он только что зашёл в дом с улицы, она что-то делала на открытом огне: плавила бока сковородки или просто разжигала костёр. Вид куска мяса на тарелке ни одну их теорий не опровергал и выглядел… зажаристо. Флинн хорошо помнил, как именно выглядели бифштексы в прозрачной упаковке супермаркета, а потому легко мог прикинуть, что в объёмах кусок уменьшился примерно раза в два, если не больше. В любом случае, взяв столовые приборы, он принялся пилить до первого жуткого скрежета ножа по поверхности тарелки. В его голове мерным шагом продолжалось полное опустошение, весь бурный котёл размышлений замирал, окончательно застыв до момента, когда Флинн снова начнёт мыслить здраво, немного поспав. А пока Хэйвуд тщательно и долго жевал каждый с трудом отпиленный кусок и слушал гудение голоса рядом, рассказывающее какие-то свои печали и трудности, часть собственной жизни еще одним паззлом встающую на своё место. Лучшим отдыхом вроде бы всегда считалась смена рода деятельности, сейчас для Хэйвуда недоступная, если только не доставать беговой протез и не выходить в ночь, чтобы сделать несколько кругов вокруг квартала. Так что он просто переключался с одних мыслей на другие, слушая Джиневру и думая, соответственно, о ней.
- Нет, - чуть запнувшись, прежде чем ответить на заданный очередной вопрос, Флинн не стал говорить что-то ещё, пусть ничего не стоило предложить ей взять все эти книги себе. Это предложение не становилось подарком, ибо он не передавал ей нечто важное, часть своей истории или дорогие ему вещи, просто избавлялся от ненужного. Майку, когда-то оставленную им на ручке ванной комнаты, Джиневра постирала и вернула, а Хэйвуд теперь уже понимал, почему она это сделала. Точно так же вышло бы и с книгами. Ему пришло в голову, что можно купить новые, исключительно для неё. Те журналы, сборники, монографии и альбомы с картинами, которыми до неё еще никто не пользовался. Которые будут принадлежать только Джиневре и никому больше. Тогда это будет подарком. Идея ему нравилась, как нравилось сейчас смотреть на неё, спрашивая себя, как Долан может относиться к ней, как к ребёнку, а Флинн это отношение видел достаточно хорошо, чтобы понять. У самого не выходило. Поначалу он старался сильнее: увидеть и почувствовать, а потом бросил за бессмысленностью такого занятия. В итоге Хэйвуд промолчал, а она вряд ли ожидала он него чего-то другого. Как не стал говорить о временности её здесь пребывания, хотя слушал её слова и относился к ним соответственно. В прошлый раз вышло не очень хорошо, когда он напомнил о времени, сегодня вечером повторять опыт не хотелось, разве что вспоминать о постановке, куда Джиневра собиралась выбраться. А еще приходить к выводу, что никого похожего на неё он никогда до сих пор не встречал, может быть, потому что ни в кого не вглядывался так внимательно, но, скорее всего, потому что никого похожего просто не было. Вряд ли его мысли оформлялись как-то понятно и доступно, пока для самого Флинна выражаясь больше впечатлением, нежели чем-то законченным. Чем больше он узнавал о мелкой, тем глубже и сильнее проявлялось желание что-то для неё сделать, с другими чаще получалось наоборот. Может быть, отчасти потому, что она ничего не просила, даже выход на премьеру своей подруги спрашивая так, будто ожидала получить отказ и уже заранее с ним смирилась. Может быть, потому что Флинну требовалось объяснение на большую часть вещей, которых он не понимал, но хотел узнать, а Джиневру он всё-таки в большей степени не понимал. И того маленького клочка знаний, собранных в наблюдениях и её рассказах ему становилось достаточно, чтобы продолжать молчать, ибо вполне мог сообразить, от чего не получил отповедь за поцелуй, хотя должен был. Не очень много хороших людей в жизни она встречала, или недостаточно много, а оттого и считала, что за сломанный пылесос её ждут серьёзные неприятности. Наверно, в данном случае себя к хорошим Флинн не относил, потому что больше всего ему хотелось воспользоваться тем интересом, который она к нему проявляла, даже зная, что это всё настолько несерьёзно, сиюминутно и больше основывается на благодарности, что от него самого почти ничего не остаётся. По крайней мере, он не собирался делать ничего, чтобы ей навредить, и сам над собой по этому поводу смеялся, ибо его планы срывались чаще, чем Флинн мог бы предположить. Хотя бы и сегодня вечером. Хэйвуду были ясны как день его обязанности, его ответственность, и её надежды, которые Джиневра на него возлагала, оставалось лишь крутиться в этих чётко очерченных границах. Вот только он ощущал себя трёхлетним ребёнком, который пока не умеет не вылезать за контур, раскрашивая свои картинки. 
В своих мыслях Флинн периодически смотрел на снующую по кухне Джиневру, в который раз думая, что множество раз сказанные ей слова, те самые, так и не написанные на бейджике, вырисовываются очень и очень чётко для него самого. Ему ничего он неё не нужно. В ответ. Ничего не нужно бартером в иллюстрацию самых прочных и вместе с тем торговых отношений «ты мне – я тебе». И это он тоже не стал говорить, слишком часто повторял раньше. И пока сейчас медленно доходил в размышлениях на не самые простые для себя темы, положил в рот и прожевал последний кусок бифштекса, не самым культурным образом собрав остатки кетчупа с тарелки хлебом.
– Очень… хрустяще, – и посмотрел на сковороду, где вроде бы лежал еще один кусок мяса, ибо этот провалился, не оставив после себя чувства сытости. Что касалось остальной части её речи, то Флинн не стал упоминать, что в бесконечных рядах баночек и блистеров с таблетками в аптечке снотворное имеется тоже. Может быть, она слышала, как он сам ходит ночью, в конце концов, в это время суток по дому Флинн передвигался, можно сказать, на трёх ногах, если иметь в виду костыли. Но, скорее всего, просто ещё не привыкла. В спальном районе, в пустом доме, где никто особенно не шумит за ненадобностью, Джиневру больше всего могла донимать как раз тишина, особенно если сравнивать в той квартирой, где она жила раньше. Оттого каждый лишний шорох воспринимался громче. – Спасибо.
Сказал скопом и за ужин, и за мнение о собственном внешнем виде, отдавая ей на откуп критерии оценки, даже улыбнуться сумел куда успешнее, нежели в первый раз. Подтянув поближе чашку с горячим чаем, Флинн отпил глоток и взял первое печенье, уверенный, что в итоге съест всю пачку, ибо голод никуда не ушёл.

+1

32

Присутствие Флинна грело, давало возможность не только болтать, не ожидая каких-то ответов и задавая, по большей части, риторические вопросы, но и перестать терзаться чувством беспросветного, глубокого одиночества, которое подстерегало за каждым углом этого дома, в каждой просторной комнате, обставленной, но кажущейся нежилой. Удовольствие, с которым Джин расставляла на столе тарелки, снуя из угла в угол, открывая и закрывая шкафы, незнакомое ей ранее, только усиливало чувство тепла, все сильнее разгоравшееся внутри, словно этот дом оживал в ее воображении вместе с присутствием в нем хозяина, превращаясь из места временного содержания в настоящее жилище. На это чувство накладывалась и та смесь благодарности и облегчения, связанных с закрытым вопросом о поломке пылесоса, а ведь девушка действительно готовилась в худшему, руководствуясь в этом вопросе давно познанной истиной о том, что люди не любят, когда трогают их вещи, но еще сильнее не любят, когда эти вещи ломают. А если вспомнить, какую реакцию у Хэйвуда вызвало ее пребывание в комнате его родителей, как он вспылил, указывая ей на дверь и требуя никогда более не переступать этого порога, то последствия доведения пылесоса до отказа всех органов жизнедеятельности, в представлении Джин варьировались от легкого недовольства, до просьбы покинуть дом раз и навсегда, вне зависимости от того, что ждало ее за порогом. И она бы поняла Флинна в любом из этих вариантов, хотя тот, который избрал мужчина, определенно, казался ей самым приятным. Отчасти она признавалась себе, что дело здесь даже не в том, что его взгляд на этот вопрос совпадал с ее, - это всего лишь предмет, не стоящий переживаний, особенно тогда, когда предполагается возмещение ущерба в полной мере, - а больше в том, что этот предмет не оказался важнее ее самой, как человека. Пусть Джин и повела себя глупо, и вряд ли бы Хэйвуд понял и оценил положительно ее порыв, но своей реакцией на случившееся, он признавал в ней друга. О поцелуе она старалась не задумывать, но вопрос, нет-нет, да и лез на язык, пристраивался на самом кончике, готовый сорваться, возвращаясь к тому моменту у двери, упущенному и никак не отмеченному, кроме обмена взглядами, полными недоумения. Она не хотела придумывать себе того, чего нет на самом деле, пытаться разобраться в тонких материях чувств, которые так и остались для нее лишь мучительными воспоминаниями, до сих пор, время от времени, всплывавшими на поверхность, терзавшими привкусом неудовлетворенности, ненужности и, самое болезненное, - отверженности. Джин уже успела убедиться, что определенность в некоторых вопросах не приносит облегчения, а становится бременем, вытягивающим силы, которых может не оказаться, чтобы раз и навсегда закрыть тему, отвлекаясь от нее. В ней до сих пор жило чувство к человеку, который никогда не ответит ей взаимностью, не увидит за образом нескладной девчонки-соседки, женщину, чье присутствие вызывает у него интерес, влечение и желание продолжения. Арчи. Это имя все еще отдавалось внутри трепетом. Вслед за ним приходили воспоминания, о тех годах, когда Джин пряталась в квартире Хита, находя покой и безопасность, которых ей так не хватало, о тех часах, которые она проводила вместе с ним, впервые занимаясь вещами, привычными для обычных людей, - просмотром сериалов под пиццу и попкорн, походами в театр, прогулками, возможностью читать книги, забравшись в кресло с ногами или пить чай тогда, когда тебе этого захочется. Она не хотела стереть эту часть своей жизни, но именно эта ее часть убедила Джин, что если уж Арчи Хит, человек, с которым у них было столько общего и столько различного, во многом чувствующий, как она сама, не смог ответить так, как ей бы хотелось, то вряд ли это сможет сделать кто-то другой. Да и насчет себя самой она не была уверена. Иногда, когда они с Элис смотрели очередную слезливую мелодраму, соседка начинала рассуждать о всех тех образах мужчин, которые любят вставлять в подобные фильмы, и задавалась вопросом, какой же он, - идеальный мужчина, по крайней мере, для нее самой. Перечисления достоинств могли длиться часами, затухая и снова возрождаясь, крутясь на одном месте, отходя в сторону. И слушая ее Джин невольно начинала задумываться, мысленно отметая большую часть предложенных прилагательных. Изредка вспыхивающие споры походили на столкновение двух разных миров, - тех, что представляли собой девушки, и тех, в которых они выросли. Но никогда ничем не заканчивались, хотя бы потому, что Джеймс не знала ответа на этот вопрос, хотя отлично знала его на другой: «Каким не должен?». Глядя на Флинна, проводя с ним небольшие отрезки времени, она не могла не чувствовать притяжения, подталкивающего ее ближе, не ощущать того чувства безопасности, легкости и тепла, которые возникали в ней, когда он был рядом, но анализировать их, более того, пытаться вывести из них нечто большее, Джин не то, что не пыталась, не хотела. Отчасти не считала это нужным, легко списывая все это на утомленность, на страх, на одиночество, которое подталкивает заполнить пустоту внутри близостью с кем-то, кто вызывает интерес, дает возможность ощутить себя не просто деталькой механизма, стремящегося размолоть, но полноценным человеком, кто готов оказать поддержку и помощь, несмотря на подозрения и протесты, не требуя ничего взамен. А отчасти боялась. Никогда в ее жизни не было случая, когда бы фантазии находили реальное проявление, не оборачиваясь очередным пинком под зад.
- Даже не представляю, откуда у тебя такое собрание. Ты же, вроде, не особо увлекаешься искусством. Наверное, твоей мамы, да? Мне всегда хотелось побывать в Европе, посмотреть на подлинники. Проехаться по галереям и музеям. И это если не говорить об архитектуре. Как мне кажется, в этом плане, самый лучший город, все-таки Париж. У меня друг сейчас уехал туда учиться в кулинарную школу, прислал мне пару фотографий, впечатляет. Надеюсь, я, когда-нибудь, смогу увидеть это все своими глазами, – так и не определив направление кивка и место расположения пылесоса, Джин продолжала болтать, с одной стороны восполняя собственную нехватку разговоров, а с другой – полагая, что ее, в целом, не слишком требующий внимания монолог, хотя бы немного отвлечет Хэйвуда от всех тех мыслей о работе, которые, по ее мнению, до сих пор должны были бродить где-то в недрах его черепной коробки.
- Хочешь еще? – удивленно пронаблюдав за тем, как мужчина без единой запинки употребил предложенный, зажаристый кусок мяса, поинтересовалась Джин, и, не дожидаясь ответа, примостила на его тарелку второй плод своего кулинарного искусства. На ее памяти, еще никто с таким энтузиазмом не воспринимал приготовленных ею блюд, кроме, разве что, ее самой в периоды, когда особенно хотелось есть. А зная Хэйвуда, вряд ли он ел это только потому, что ему было неудобно отказаться. Это было странно приятно, хотя подобрать более четкого эпитета Джин так и не смогла. Несмотря на то, что готовила девушка именно для Флинна, она бы не удивилась, если бы он отказался есть предложенное. Но он не отказался. Даже прокомментировал, чем вызвал очередную яркую и теплую улыбку. – Я, правда, немного от него отпилила, когда пробовала, но тут совсем чуть-чуть, и я это делала ножом и вилкой, – сполоснув сковороду, сунула ее в посудомоечную машину и отряхнула руки, - Мне надо пол домыть, раз уж начала, – прежде чем двинуться прочь из кухни обратно в прихожую, поделилась необходимостью девушка. Пересекла порог, возвращаясь к наполненному водой ведру. Вытянула из него тряпку, отжав, и наклонившись, начала водить ей по полу, собирая пыль и пятясь от проема, ведущего в гостиную, в сторону кухни.
А ты, когда-нибудь, выезжал за пределы Нью-Йорка? А в Европе был? – поинтересовалась Джин, продолжая с усердием драить пол.

+1

33

В простом действии, не требующем проявления особых сил – встать и положить себе со сковороды еще один кусок мяса, странного, пережаренного до того состояния, когда он весь становился одной сплошной хрустящей и ломкой корочкой – Флинн в данный момент видел минусов больше, чем в своём состоянии голода, так что не двинулся с места. Лень разлилась по мышцам тяжестью, так что на мысли о более плотном ужине легко накладывался с десяток оправданий, словно всегда здесь и были. Ему становилось практически хорошо в состоянии полного покоя, когда даже путь на второй этаж до кровати представлялся чересчур длинным, а душ и оставшаяся работа плавно переносились на следующий день, ибо этот для Хэйвуда уже закончился. Его бодрствование, даже немногословные ответы на вопросы Джиневры продолжались больше по инерции, нежели оттого, что он специально сидел здесь, а не отправлялся спать. В описании дома от мелкой сквозила для него лёгкая толика понимания, но больше в том, что дом, действительно, оставался намного просторнее, чем ему требовалось. В остальном Флинн не замечал этих пространств, обживая те их части, которые ему требовались для сна или для работы. Если только Скай изредка не пользовался гостиной, то она оставалась исключительно как образец вкуса его родителей, картинкой в каталоге, где каждая вещь, даже небрежно повешенная или поставленная, всё-таки находилась на своём чётко выверенном месте. В коридорах, что на первом этаже, что на втором, легче лёгкого было разойтись вдвоём, не задев при этом друг друга плечами, но и на это Хэйвуд никогда не обращал особого внимания. Причин не возникало. Не сказать, что ему становился заметен излишек места прямо сейчас, ибо даже в узенькой комнате Джиневры он не чувствовал себя некомфортно, просто дом… наполнялся. Когда Долан приезжал с дежурства, то Флинну его жилище могло казаться даже несколько многолюдным.
Он медленно, едва ли не со скрипом осваивался. Отвлекался и смотрел на комнаты собственного дома чуть по-новому,  размышляя над тем, нравятся ему подобные изменения или нет, но только в такие моменты, когда в голове гулял ветер по освобождённому от других мыслей пространству, что случалось нечасто. К примеру, сейчас исключительно из-за усталости, которая не давала даже встать и дойти до холодильника, ни силы воли не хватало, ни желания. Флинн отпивал немного горячего чая и смотрел на поднимающийся из кружки пар, на дверной проём в коридор, где свет казался намного ярче, ибо на кухне он включил только бра, а не верхние лампочки, на пустую тарелку и снующую туда и обратно Джиневру, словно видел всё это со стороны и как-то чересчур быстро, а потому успевал только слушать её, но не говорить, хотя вряд ли сумел бы что-то ответить. 
От мира искусства, какой, по всей видимости, имела в виду мелкая, он оставался далёк. Книги и альбомы, действительно, принадлежали матери, вся его библиотека умещалась на полках в комнате и в папках на ноутбуке. Слабо разбавленная художественными произведениями, она вряд ли сумела бы привлечь внимание Джиневры, пусть иногда Флинн читал беллетристику, чтобы немного отвлечься от работы или дать себе время, чтобы потом посмотреть на возникающие проблемы с новой стороны, причем, опять же по работе. А его мать, скорее всего, разбиралась в живописи только в той степени, в которой требовало воспитание, но всё же Хэйвуд не мог с полной определённостью даже себе ответить на этот вопрос. Зная родителей, он их почти не знал, как бы странно и парадоксально это не звучало. Так что ему ничего другого не оставалось, как точно так же неопределённо кивнуть головой, оставляя мелкой самой трактовать, что конкретно он хотел этим сказать. Кивок же относительно добавки вышел куда более чётким, пусть все опасения, основанные на рассказах девушки о своей квалификации как повара, сейчас находили своё подтверждение.
– Да, если бы откусила, я бы заметил, – попытка пошутить в его собственном воображении даже увенчалась успехом, тем более Флинн остался доволен уже тем, что не пришлось вставать самому. Такая леность смешила, едва ли не добавляя вкуса прожаренному насквозь мясу, а теперь ему самому уже не хотелось еле-еле отпиливать куски поменьше, ибо это выходило дольше, чем вообще его есть. Только взглянув на холодильник, где помимо всего прочего, как он помнил, имелись листья салата, Хэйвуд не сделал ни единого телодвижения, чтобы за ними встать, нехотя отметив, что с ними было бы лучше. Однако хрустящего и так хватало, поэтому он положил кусок мяса на квадрат хлеба, сооружая сэндвич почти так же, как сама мелкая делала когда-то с омлетом. Вздохнул и полил всё это предоставленным кетчупом, накрыв сверху вторым куском хлеба. Кусалось куда проще, чем если бы он продолжал пользоваться ножом и вилкой, а относительно вкусовых качеств прямо сейчас ответить он затруднялся, ибо усиленно думал над вопросом: кому надо мыть полы к ночи. Видимо, тем же самым мелким, которые ломали неломаемые вещи, умудряясь не только сжечь их, но и залить водой. Теперь хронология событий вставала перед Флинном более чётко, однако оценить этого тоже не получалось. Ни единой возможности у него не было мыслить о чём-то связном, когда Джиневра мыла пол от коридора к кухне в шортах, больше напоминающих спортивные трусы. Поперхнувшись, но не закашлявшись, вместе с очередным куском сэндвича Флинн проглотил слова о наличии швабры в том же самом шкафу, где стоял пылесос.
– Учился в МТИ. Хоть от дома всего пара часов, но жил в общежитии. В Западной Виргинии проходил курс по судебной экспертизе, – между укусами и ответами ему приходилось выдерживать паузы, отчего казалось, что отвечает Хэйвуд урывками, рублеными фразами. На сей раз оправданий у него не имелось, а вот причина фигурировала всего одна, и он никак не мог сообразить, делает Джиневра это специально, или у неё выходит вполне естественно. В любом случае, вся его усталость, весь долгий и трудный день не давали забывать о том, что он всё-таки мужчина. Не давал об этом забывать собственный организм и его реакции, вклинивающаяся то и дело фантазия и не самая удобная поза на стуле, когда игнорировать натягивающуюся ткань джинсов не представлялось возможным. Не доев примерно четверть сэндвича, Флинн отложил его на тарелке и опустил лоб на скрещенные на столе руки, однако в память врезалось достаточно, чтобы толку от этого действия не было почти никакого. – Десять лет назад ездил в Европу. В Австрии в Вене отличный Музей криминалистики, а в швейцарской Лозанне Институт научной полиции и криминологии.
Голос выходил глухим из-под согнутых в локтях рук, а рассказ не радовал подробностями, пусть он сумел бы вспомнить большую часть экспозиции, начиная с самых первых наборов экспертов, однако добавить эмоций в тон не выходило, ибо все они отправлялись прямиком на впечатление от картины Джиневры на коленях, нагнувшейся к полу и вряд ли подозревающей о мыслях, которые в данный момент бродят у него в голове. Майка наверняка съехала с поясницы, открывая часть спины, сужающейся от бёдер вверх, а слишком широкий ворот опустился едва ли не до самого пола. Флинн отлично помнил, что на открытом плече не видел тонкой полоски бретельки лифчика, но сейчас хорошая память его абсолютно не радовала. Чёрт возьми… В дополнение ко всему он глубоко вздохнул и закрыл глаза совсем, стараясь расслабить напряженные плечи, и продолжал дышать мерно, пока собственные мысли не отошли немного на задний план, а тихие звуки из коридора не исчезли почти полностью.

+2

34

Мытье полов, как и процесс уборки в целом, никогда не занимали Джин настолько, чтобы посвящать им долгие часы, в попытках очистить то или иное помещение от залежей видимых или невидимых глазу пыли и грязи. В том месте, которое по всем параметрам подпадало под название «родной дом», все сводилось к быстрым и торопливым движениям, за которыми крылось желание побыстрее отделаться от навязанного занятия и страх, что она не успеет сделать это вовремя, а потому будет вынуждена снова терпеть пристальное внимание отца или выстраивать оборону против брата. Назвать это тщательным и кропотливым трудом язык не поворачивался, а причина по которой девушка вообще взяла в руки тряпку, крылась в том, что открытая конфронтация с материю могла и вовсе лишить ее возможности вернуться в квартиру, по крайней мере, в ближайшие пару дней. И несмотря на то, что Джин и так обратно не тянуло, ночевка на улице казалась еще менее привлекательной. Управляться с тряпкой и ведром воды более умело она научилась позднее, когда возможность заработать хоть какие-то средства к существованию стала для нее реальной в силу возраста. Мытье полов в супермаркете, конечно, тоже не было занятием, требующим особого вникания в процесс или сопряженным с необходимостью прикладывать больше усилий, чем создание видимости чистоты, но поскольку это оплачивалось, то и желания трудиться вызывало больше. В доме же Хэйвуда этот процесс не только являлся для Джин частью платы за проживание, но и за последние дни стал своего рода отдушиной, одним из занятий, на которое, за неимением какого-никакого творческого вдохновения, можно было направить физические силы, создавая, в первую очередь для самой себя, иллюзию занятости, не дающую возможности расслабиться и погрузиться с головой в тягучие и тревожные мысли. Присовокупленный же к этому факт поломки пылесоса, добавлял вопросу серьезности, а потому и подошла к нему Джин со всей возможной серьезностью, отдраивая пол в коридоре так тщательно, как только могла. Помимо всего прочего, это давало ей возможность ощущать собственную полезность, создавая иллюзию, что девушка не сидит на месте, смиренно ожидая исхода дела, а хоть как-то, но участвует в процессе, пусть это участие и косвенным-то можно назвать лишь с большой натяжкой и при должном приложении фантазии. В выбранной позе на коленях процесс шел быстрее, а тряпка успешно прохаживалась по поверхности пола, забираясь в углы и стирая налет пыли. Даже имей в своем распоряжении швабру, вряд ли Джин выбрала бы ее в качестве подручного средства. В мыслях девушки, сталкивающейся с ней только в том самом супермаркете, месте ее первой работы, любой вариант тряпки, приделанной к длинной ручке, никак не состыковывался с понятиями о тщательном мытье.
- Не думала, что ты жил в общежитии, – откликнулась она на слова Хэйвуда. Где он получил высшее образование, Джин знала. Несколько раз на дню проходя мимо вывешенного на стене у лестницы диплома, успела изучить его, почти так же подетально, как и фотографии, с которыми он соседствовал. Факт его наличия рядом с ними лишь добавлял ощущения, что у создателя данной экспозиции она вызывала исключительно чувство гордости и некого самолюбования, хотя сам Флинн не производил впечатления человека подверженного этим чувствам в мере большей, чем это необходимо.
- А тебе нравилось учиться в университете? – каждый раз, когда кто-то в ее присутствии рассказывал о том, в каком высшем учебном заведении учился, Джин неизменно задавала этот вопрос. В большей степени потому, что сама бы хотела однажды попасть в университет и отучиться курс, а, может быть, и парочку. Не то, чтобы ей казалось, что высшее образование может сильно поспособствовать какому-то карьерному росту в той области, которая ее занимала, но тяга к познанию нового, постоянное желание узнать больше, задаваясь вопросами, и возможность поучиться у людей, понимающих и знающих больше, казалась ей привлекательной. И пусть Хэйвуд учился совсем по другой специальности, ей хотелось послушать его мысли об университете и годах, проведенных в нем.
- Я бы хотела учиться дальше, – призналась Джин, все ближе подползая к кухне. Снова опустила тряпку в ведро, споласкивая, отжала и продолжила свое занятие. - Но мне не хватило баллов по общественным работам, чтобы получить стипендию. Да, у нас в школе этот балл и получить-то особо было нельзя, если, конечно, ты не играешь в футбол или не прыгаешь с пом-понам, выдавая тупые кричалки. Ну а, без стипендии я себе этого позволить не могу, по крайней мере, сейчас. Мне даже кредит не дали на обучение, слишком большая сумма и слишком узкая специальность. Нужен был поручитель, но мне не хотелось просить об этом Арчи. А больше у меня и попросить некого было, у остальных и поручиться-то, кроме честного слова, нечем, –его ответ про Европу, который хоть и звучал отчего-то приглушенно, но, тем не менее, Джин его услышала, вызвал очередной поток интереса, который у нее и так-то не иссякал, а с каждой новой подробностью, выдаваемой Хэйвудом, казался все очевиднее, выливаясь в новом потоке вопросов.
- А в Европе, тебе там понравилось? А больше ты нигде не было? Только в Вене и Лозанне? Я видела фотки, там красиво. Особенно весной. Хотя, туда же и зимой ездят, на горнолыжные курорты, но это развлечение мне не понятно. По-моему, та еще глупость, - садишься на фуникулер, он тащит тебя вверх, потом ты съезжаешь с горы, и снова едешь. Ну, разве не глупость? Хотя бы, весьма сомнительное развлечение, как мячиком об стену фигачить. Только мячиком бесплатно, а тут еще и денег выложить за это кучу, – последние метры пола коридора Джин домывала в молчании, продолжая ожидать ответ от Флинна на свою реплику, но его так и не последовало. Остановившись, девушка выпрямилась, садясь, и обернулась, посмотрев на собеседника. Лица видно не было, только темноволосая макушка, возвышающаяся над столешницей. Поза, не сказать, чтобы расслабленная, но явно свидетельствующая о необходимости прилечь как можно скорее. Джин не стала задаваться вопросом, почему вид Флинна сейчас вызвал в ней чувство сродни умилению, отразившееся в нежной улыбке, изогнувшей ее губы. Она понимала, что мужчина устал, настолько, что теперь самое время отправиться спать, окончательно ощутив себя дома, позволить себе отдохнуть в полной мере, сделав перерыв в бесконечной работе. Но спать, сидя на стуле, - затея так себе. По крайней мере, последний раз, когда Джин сама предпринимала нечто подобное, проснулась она от удара об пол.
Домывала девушка пол, время от времени бросая на Хэйвуда взгляды, и убеждая себя, что делает это из необходимости контролировать процесс и успеть вовремя, если мужчина начнет съезжать со своего насеста. Но во всей этой сцене, начиная с самого его прихода домой, было столько тепла и света, вызывавших в Джин чувство, которое посещало ее очень редко, а оттого было вдвойне ценно, - чувство принадлежности, причастности, что она не могла себе не признаться, - ей нравится смотреть на него, наблюдать за ним и делать что-то, чтобы ему было чуть более комфортно. Отправив тряпку в ведро, и переместив их в кухню, ближе к раковине, Джин сполоснула руки, вытерла их о полотенце, и подошла к Флинну, прислушиваясь к тихому, глубокому дыханию. Завитки темных волос на макушке, блестящие в электрическом свете ламп, манили, в кончиках пальцев ожил привычный зуд, обозначая желание прикоснуться. И девушка протянула руку, мягко и медленно провела ладонью, приглаживая локоны. Раз, другой, осторожно, готовая в любой момент отдернуть руку, если Хэйвуд вдруг проснется.
- Флинн, – позвала Джин, опуская ладони на его плечи. По губам продолжала блуждать ласковая полуулыбка, справляться с которой девушка и не пыталась. – Флинн, – когда ответа не последовало, снова позвала. Сомкнув пальцы на его плечах, потрясла. – Иди на диван. Нечего спать на табуретке. Потом буду тебя от пола отскребать, а я, между прочим, его только что помыла.

+1

35

Чем он занимался, когда возвращался с работы раньше, в другие дни, когда его, действительно, никто не ждал, кроме снующего из комнаты в комнату по нижнему этажу пылесоса? Получая за день кучу бесполезной информации, которую некуда казалось приложить именно в виду её полной ненужности, Флинн в данный момент оценил чью-то историю, рассказанную между делом в паузу, пока проводился анализ проб с места преступления, и занять себя можно было только другой работой – в его случае. И просмотром занимательных статеек в интернете – для некоторых коллег. Если бы Хэйвуд старался замечать что-нибудь вокруг себя, не только касающееся непосредственных обязанностей, и если бы испытывал по этому поводу достаточно яркие эмоции, то фильм «День сурка», вероятно, не показался бы ему только комедией. А теперь он заодно знал, что главный герой ленты провёл в собственных метаниях около десяти лет, не показанных в фильме, но оставленных намёком по всем тем навыкам, которыми он овладел. Десять лет одного и того же дня, который герой делал разными, в отличие от Флинна, сумевшего семь разных лет превратить в набор практически идентичных собственных копий. Теоретически, это должно было бы его расстраивать или хоть в какой-то мере показывать, куда он себя загоняет, но Хэйвуд просто принял информацию к сведению, забыв едва ли не сразу и вспомнив только теперь, когда вечер окончательно выбился из череды остальных, оставляя его размышлять над тем, хорошо это или плохо. По всему выходило, что плохо. Существовали варианты и хуже, но Флинн пока смотрел только на имеющийся. 
Повторения так прочно входили в его жизнь, что на некоторые из них он не обращал внимания, некоторые сами исчезали, словно их никогда и не было, а Флинн начинал отсчёт с самого начала по заданному уже сценарию. Теперь в него включалось и убеждение самого себя, самовнушения, о которых раньше он и не подозревал. Вроде того, что Джиневра есть здесь и сейчас, рядом моет пол и болтает не переставая, и его это трогает как раз от этого «здесь и сейчас», ибо он очень устал, да и вообще к такому не привык. Зная наперёд своё расписание, даже со случайными внеплановыми сменами или, наоборот, таким же точно неожиданным отдыхом, он всегда двигался в чётко сформированных для себя рамках. Ожидая прийти домой и в скором времени лечь спать, Флинн не мог представить, как и каким образом добавить сюда мелкую. Она вписывалась сама без посторонней помощи, и на её месте никто другой просто не имел возможности быть. Эти размышления точно так же с некоторого времени входили в зацикленный внутренний разговор, сначала о случайностях и том, как не стоит придавать излишнего значения собственным ощущениям, а потом о закономерностях, в которые эти случайности складывались, превращаясь в цепочку крепких звеньев. Излишнего значения можно было не придавать ничему, однако ощущения от этого никуда не исчезали, вставая перед Хэйвудом каждый раз, когда он начинал думать о Джиневре просто так, а не в связи с делом. Так что сидеть, опустив голову на сложенные руки, у него получалось отлично не только из-за желания отдохнуть, но и из некого чувства самосохранения. Вместо ответа на любой из заданных ею вопросов Флинн легко отвечал вопросом встречным: знает ли она, как сейчас выглядит? Видимо, выглядела она как обычно. Как выглядит большинство девушек, моющих пол, не надевая для этого широкое платье в пол с глухим воротником. Вопрос выходил некорректным, точнее он звучал немного иначе: знала ли она, как выглядит для него? Не из-за момента или крайней усталости, не из-за сложного дня или майки с недостатком материи, которым страдали еще и шорты, а как она выглядит для него в любой момент времени, вне зависимости от обстоятельств. А потому Флинн ничего не спрашивал, ни у неё, ни у себя, просто опираясь сильнее на столешницу, пока сидел с закрытыми глазами и молчал, пропуская те слова, на которые ему нечего было сказать.
С этого места и этого времени он сам себе в университете казался едва ли не посторонним человеком, когда-то давно хорошо знакомым, но теперь отдалившимся максимально. Ему нравилось, да и вряд ли он слишком сильно выделялся среди остальных студентов, заполнив собой одну из ниш иерархии, выраженную не так сильно, как в школе, но всё ещё существующую. Больше интересовала учёба, но и помимо неё шла своя жизнь, заполненная и друзьями, и вечеринками, и девушками, с одной из которых он даже какое-то время жил, что-то планировал. Чересчур давно, чтобы ответить с уверенностью и полно, так что Флинн  не отвечал ничего. Он хотел учиться и учился, а в данный момент думал, каково это, не иметь возможности реализовать настолько простое желание. Простое как раз потому, что зависело исключительно от денег. Достаточно неприятная мысль, странная тем, что он не тот человек, от которого Джиневра приняла бы помощь, пусть ему этого, возможно, в какой-то степени хотелось бы больше, нежели ей. 
– Тур из Франции через Швейцарию, Италию, Австрию и Германию с обратным вылетом из Берлина, где-то маршрутный лист остался,  – автоматически ответил он, пока думал о своём, оценивал, насколько пустой для него была эта поездка и сколько эмоций она же смогла бы принести Джиневре. Разницу Хэйвуд видел чётко. На фоне этого затерялись оставшиеся слова про горные лыжи и теннис, если она имела в виду именно этот вид спорта. На фоне этого многое терялось. Он и раньше знал, что после школы она не пошла учиться дальше, знал и причины, почему так произошло, однако совершенно другим делом становилось услышать это из её уст. Ближе. Как и в остальном, с каждым прошедшим днём ближе.         
По установившейся тишине Флинн сделал вывод, что мелкая сочла его спящим, что, впрочем, становилось недалеко от истины, ибо он то и дело проваливался в полудрёму, когда сон ещё не становился окончательным. В таком состоянии удобно было отдыхать на офисных стульях или в патрульных машинах, потому что просто спать так, как раз  удобным не было. За годы практики Хэйвуд не волновался, что съедет со стула или слишком склонится в бок. Наверно, по умению отключаться в неудобных позах и местах его с большим отрывом обгоняли только медики. Минуту или две он слышал шорох тряпки по полу, а потом на пять минут выпадал, в то время как плечи и спину сильнее сводило от неудобной позы. Ему везло, даже в такие моменты ни единого отголоска сна не запоминалось, а Хэйвуд никогда не горел желанием узнать, что ему снится. Возможно, что-то приятное и мягкое, вроде ладони мелкой, поднимающейся от шеи выше, чтобы провести пальцами по волосам. Да, такой сон мог бы понравиться именно своим статусом сна, а не реальности, где всё представлялось куда сложнее.     
Проснулся он мгновенно, тоже дело привычки, даже не дёрнувшись, а только открыв глаза, когда Джиневра позвала его в первый раз, видимо, слишком по-особенному она произносила его имя, чтобы не послушать его ещё раз, пусть на самом деле он всего лишь раздумывал, почему сразу не пошёл наверх и почему не пойдёт наверх сейчас, как сделал бы при иных обстоятельствах. Мелкая чересчур много говорила, дополняя собственные слова о том, что в течение дня поговорить ей не с кем, а оттого выдавая всё накопленное разом. И Флинну это не мешало, ибо она спрашивала, но не требовала ответов, не ждала их и не обижалась, если он молчал. Хотя бы это он для неё сделать мог, с остальным пока не очень получалось.
– Я бы не упал, – чуть улыбнулся он и забрал с тарелки недоеденную четвертинку сэндвича, потому что для хранения кусок выглядел слишком маленьким. Хватило его всего на несколько укусов, ровно до того самого момента, когда Флинн добрался до дивана в гостиной, сразу оценив его удобство по сравнению со столом на кухне. Вытянув ноги вперед и уложив правую на протез, он всего секунду раздумывал над тем, не опустить ли ему голову на подголовник. – Многим нравится кататься на горных лыжах почти так же, как тебе рисовать. А на некоторые спуски приходится подниматься по полтора часа. На фуникулёре метров за десять от земли, откуда не слезть. Значит, стоит того.
Фразы он достал буквально из воздуха, а Джиневра могла и вовсе забыть, о чём они разговаривали, хотя Флинн помнил, пусть говорил не о своём отношении, ибо сам когда-то умел кататься, но теперь больше не мог. Точнее, не хотел тратить время на тренировки, чтобы смочь. А просто вставлять свои комментарии, когда в ответ она рассказывает больше и шире, ему почти нравилось. Хэйвуд знал о мелкой много, но иногда этого становилось мало, как бы странно ни звучала для него эта фраза.

+1

36

В этой сцене, казалось, было что-то совершенно новое, незнакомое ей раньше. В своих фантазиях, которые часто были ее единственным оплотом, в который сбежать было проще и легче, чем сделать это физически, Джин часто представляла себе обычные, бытовые моменты, в которых не было ни грамма ненависти или презрения, ни агрессии, ни постоянного ожидания удара или нападок, а были лишь тепло и легкость, правильность, от которой щемит сердце и щиплет в носу. Их было много всяких разных, наполненных нежностью и любовью, лаской и вниманием, заботой о благополучии. И это мгновение, когда ее ладонь, пройдясь по темным волосам Хэйвуда, даже не потрогав, а погладив пряди, опустилась на его плечо, показалось ей правильным, настоящим. Оно ощущалось так, как и должно ощущаться искреннее участие, отзываясь внутри невесомой греющей радостью, от которой губы сами собой складывались в улыбку. Ни боли, ни пошлости, ни непреодолимого, требовательного желания потребовать большего. Словно, он каждый день возвращался в этот дом, где она ждала его, и засыпал на табурете за кухонным столом, продолжая слушать ее бесконечный монолог, которым Джин удовлетворяла свою потребность в общении. Здесь и сейчас, в эту минуту ей не нужно было большего. Вместе с радостью, она испытывала благодарность. Большое и теплое чувство, точно укрывшее ее, обнявшее за плечи, как мягкий плед. Благодарность не за ту помощь, которую он ей оказывал, не за то, что продолжал находиться рядом, скорее всего, просто не имея сил двигаться в сторону кровати, а за то, что принял от нее эту неловкую, но искреннюю попытку извиниться, не оттолкнул предложенной заботы. Джин отдавала себе отчет, что окажись на месте Хэйвуда сейчас кто-то другой, она бы вряд ли захотела сделать что-то подобное для этого другого, за редким исключением, состоящим из тех, кто смотрел на нее с фотографий, прикрепленных в изголовье кровати. Но даже к каждому из них в отдельности, она испытала бы, пусть исполненные тепла, но совершенно иные чувства. Да и тепло было бы иным. Оно не требовало других описаний, не укладывалось в привычные рамки и не тянуло из нее силы, а наоборот, словно давало их, заряжая энергией и возрождая вдохновение, которое Джин так силилась поймать несколько дней подряд, но оно не желало ее посещать. Ей захотелось нарисовать это тепло. Вывести желтыми узорами, дополнить охрой и золотом, провести по краям рыжеватые линии, заключая в границы, а после – размывая их. Потому что у этих чувств не было преград, они сочились сквозь них, ничем не удерживаемые, окрашивая ее мир цветами нежной радости, отогревая замерзшую, истерзанную душу, не посягая на гордость, но мягко поддерживая и ведя вперед.
- А у тебя есть фотографии? Я бы хотела посмотреть, – откликнулась девушка на слова Флинна о поездке по Европе. Собрала со стола тарелки и столовые приборы, бросая внимательные взгляды на мужчину, который поднялся и отправился в сторону гостиной и дивана, на который она настоятельно рекомендовала ему переместиться. – Наверное, здорово было? Знаешь, фотографии они всегда разные. Когда смотришь профессиональные снимки, которые любят помещать на страницах турагентства, они кажутся неживыми, как будто фотограф просто щелкал затвором, ухватывая все подряд, лишь бы влезло, – поместив собранное со стола в посудомоечную машину, Джин, достав губку из держателя у раковины, протерла столешницу, стряхнув крошки в ладонь, а после отправив их в мусорное ведро. Сполоснула руки, снова вытерев их о полотенце, и направилась следом за Флинном, погасив на кухне свет.
Ну, знаешь, все эти изображения, - Эмпайр-стейт-билдинг, Статуя Свободы, Эйфелева башня, Биг Бен, - они плоские, искусственные. Невозможно представить себя рядом с ними, хотя бы просто попытаться пофантазировать, каково это, стоять рядом. Непонятно, какие звуки и запахи можно услышать. У National Geographic, конечно, все куда лучше, там видно взгляд, которым фотограф смотрит на то, что фотографирует. Но и в любительской съемке это есть – жизнь, – остановившись рядом с Хэйвудом, она лишь мгновение раздумывала о том, стоит ли ей снова проявить заботу, которая, встретив радостный, подпитывающий отклик, снова просилась наружу. Джин снова опустила ладони на его плечи, большими пальцами нащупав позвонки и начав массировать их, продвигаясь вверх к шее. – Спорим, затекла? Жуткое чувство, а? Терпеть его не могу. Мне частенько приходилось засыпать, где попало. Да и диван у меня был жуткий. Пружины всем телом ощущались, как будто на гвоздях спишь. Так что, конечно, еще вопрос, что я больше не могу терпеть, – в попытках скрыть неловкость, прибавившуюся к радости, вызванной возможностью проявить заботу по отношению к Хэйвуду, девушка выдавала еще больше слов, чем до этого. Ее пальцы умело и ловко скользили по позвонкам, массируя и разминая, пока их кончики не скрылись в темных волосах на затылке Флинна, и не началось движение в обратном направлении.
- Скажешь тоже. Нравится. Мне не нравится рисовать. Я люблю рисовать. Это то, без чего я не представляю своей жизни. Как второе дыхание. А, возможно, отчасти и сама жизнь. Та, которой никогда не было, – она почти возмутилась подобным сравнением. – Рисунок – это же не просто водить карандашом по бумаге. Композиция, масштаб, симметрия. Невозможно просто взять и нарисовать портрет, если ты не почувствуешь того, кого рисуешь. А полтора часа подниматься на фуникулере ради возможности скатиться с горки, - это блажь людей, которым некуда девать деньги. Хотя, я бы поднялась. Не для того, чтобы скатиться. Чтобы посмотреть, что там на этой высоте, – ей не хотелось убирать руки, но занывший шов на предплечье, который только начал подживать, вынудил Джин прекратить начатую игру в массажистку.
- Можно, пока ты спишь, я тебя порисую? – помедлив, все-таки спросила она, обходя диван и вытаскивая из-под раскрытого тома по искусству, лежавшего на столике, свой потрепанный блокнот.

+1

37

Что очень ярко и чётко вставало перед его глазами, так это разница между тем, как они с Джиневрой воспринимали совершенно одинаковые вещи. Флинн замечал отличия постоянно, в конце концов, его работа как раз и заключалась в сравнении: отпечатков пальцев, образцов, отчётов с различных экспертиз – а теперь ещё и взглядов на самые простые вещи, которые выглядели совершенно однозначно с его угла зрения. Какие-то её слова вызывали раздражение, какие-то изумляли, но, в любом случае, заставляли задуматься. И Хэйвуд приходил к выводу, что ничего удивительного в этом нет, просто в этот вечер, когда никого больше не оказалось рядом, он слушал только её. Сколько людей – столько и мнений, он об этом всегда знал, а потому старался никого не судить со своей колокольни сразу же, с самого первого слова. Разве что ни о путешествиях, ни о фотографиях обычно разговоров не вёл, ограничиваясь вполне стандартными диалогами с коллегами. Кто-то болел за одну бейсбольную команду, кто-то за другую, и оба оказывались совершенно правы. Эти истины крылись в границах субъективного, когда его полем для игры всегда оставались те законы, которые допускали исключения, но в основном базировались на эксперименте с ответами «да» или «нет», как во всех естественных науках, пусть иногда и с погрешностью. Видимо, вспоминая сейчас тот самый музей криминалистики, о котором он ей рассказал, всего лет на десять пораньше даже в его профессии можно было натолкнуться на подобную субъективность, когда отпечатки пальцев сравнивали вручную и часто выносили решение, основываясь на собственном мнении о подозреваемом. Несмотря на то, как ему не нравился подобный подход, он и сам никогда не сумел бы назвать себя полностью объективным. Существовали вещи, довольно много вещей, которые он считал правильными или неправильными. Стоило вспомнить собственную недавнюю реакцию в квартире антиквара, когда против наглядных доказательств у Флинна не имелось ничего, кроме внутреннего протеста при виде Джиневры, выходящей из комнаты в наручниках. И от большого к малому он сужал круг до фотографий, путешествий и лыжников, которые увлекались тем, чем не увлекалась мелкая, а потому оставаясь для неё непонятыми.
– Нет, по-моему, нет фотографий. Я не уверен, – возможно, в те времена, когда согласно должностным обязанностям фотоаппарат ещё не приклеивался к его руке на месте преступления, он что-то снимал, а кто-то снимал его, просто Флинн не мог с уверенностью сказать, сохранились ли снимки. Может быть, одну-две фотографии он даже распечатал, но где они теперь – сказать уже не мог. Зато на рабочем компьютере и на серверах лаборатории хранились бесчисленные папки со снимками, сделанными им на местах преступлении. Каждое фото было пронумеровано и подписано, и на каждую запечатленную картину Хэйвуд смотрел достаточное количество раз: через объектив, в живую, на мониторе, чтобы не брать в руки камеру в другие моменты жизни. Ни Эмпайр-стейт-билдинг, ни даже Статуя Свободы никогда не фигурировали на его картах памяти, только жертвы бытового насилия, пятна крови, бесконечная вереница улик и множество таких вещей, о которых он не желал ни вспоминать, ни говорить. – Возьми мой фотоаппарат, он не новее твоего, но объективы очень хорошие. Я пользуюсь рабочим.
В его любительской съемке никакой жизни никогда не было, и Флинн не стал бы углубляться в такую тему. Хотя когда-то и приобрёл камеру, чтобы не пользоваться рабочим оборудованием, не слишком хорошим из-за финансирования, но быстро сообразил, что кроме чёткой картинки и большого разрешения больше ничего не нужно. Ей фотоаппарат пригодился бы больше, ибо Джиневра смотрела через него и видела абсолютно другую картину, на которую Флинн никогда не обратил бы внимания. Эйфелева башня или Биг Бен – для него не играло никакой роли, потому что во многих частях Нью-Йорка он тоже не был, и не переживал по этому поводу. И то, и другое находилось в пределах его досягаемости, скорее всего, отчасти, поэтому он не относился с таким восторгом к возможности путешествовать. Этот восторг слишком полагался на эмоции, на то воображение, которым Хэйвуд пользовался лишь в крайних случаях. К сожалению, а, возможно, и к счастью, в его ровной монотонной жизни, выбранной осознанно, мысли тоже текли ровно и монотонно, не уводя его вместе с фантазией туда, куда дотянуться не представлялось возможным. Он думал о том, что видел перед собой, точно в таких же цветах. И, видимо, чтобы доказать ошибочность его позиции, судьба послала ему Джиневру.
– Затекла, – только и ответил он на резкое изменение русла её диалога вместе с таким же точно резким переходом от слов к делу. Именно до состояния, когда мысли шли полностью вразрез с тем, что он собирался делать, ибо Хэйвуд не собирался делать совершенно ничего. Эта часть его сознания существовала как бы отдельно от остальной, тренируя воображение на более яркие краски, не целей, не планов, не задач, которые требовали решения, а исключительно фантазий. Спинка дивана в гостиной не отличалась особой высотой, а потому не составляло никакого труда обернуться и просто перетянуть через неё Джиневру, разминающую ему плечи, чтобы усадить на колени. Флинн видел перед собой очень отчётливый, очень точный набор действий для этого, представлял пошагово: и собственные ладони, обхватывающие её за талию; и то, как пропустит прядку светлых волос между пальцами; проверит, сползает ли край футболки со второго плеча так же легко, как и с первого. Ничего, заходящего чересчур далеко, ибо ему в данный момент достаточно становилось и этого. Мышцы расслаблялись с ним на пару, а Флинн оседал глубже в мягких подушках дивана, жалея, что под рукой нет пледа, чтобы уложить его на колени. А мысли выходили лёгкими, не позволяющими почувствовать разочарования от невозможности реализовать хотя бы одну из них, ибо ему хватало её негромкой болтовни и её ладоней на плечах и шее. Правой ногой он подтащил поближе пуфик, на который укладывал ноги в прошлый раз и сполз пониже, пожалев, что руки мелкая всё-таки убрала, но как-то слишком медленно и тягуче пропустив это сожаление через сознание. Точно так же, как и дополнение к её словам о лыжниках, занимающихся спортом так же самозабвенно, как она рисовала, в конце концов, она говорила не о них вовсе, и Флинн уже не мог ухватиться за мысль, о ком, ибо устал бороться со сном. Мелкая что-то спросила. Разрешения. Но на что, он тоже не мог понять, но знал – она ещё ни разу не просила того, чего ей действительно не было бы нужно, а оттого кивнул и выключился совсем, повернув голову вбок на спинку дивана.
Натренировавшись спать недолго, если не засыпал в собственной кровати, Флинн открыл глаза и несколько секунд смотрел на знакомый потолок, сейчас утопающий в тенях. В гостиной стало меньше света, но полностью он выключен не был, однако больше внимания он обратил на своё положение: на диване Хэйвуд лежал полностью. Сползти вниз в более комфортное положение он сумел бы и сам, но вряд ли накрыл себя сверху пледом. Единственное светлое пятно во всей комнате сейчас находилось чуть в стороне под торшером, где на полу сидела со своим блокнотом Джиневра. Флинн потёр ладонью лицо и повернул голову в её сторону, наблюдая за ней недолго, пока она не заметила его взгляд. Сидя в полумраке по-турецки, со своими босыми ступнями и полностью погруженная в работу, она производила на него странное впечатление, возможно оттого, что до конца Флинн ещё не проснулся. А потому что смотрел на неё долго и внимательно.
– Ты чего не спишь? – спросил он чуть хрипловато и слегка пошевелил левой ногой, пусть никакого неудобства в культе не чувствовал. Сразу сообразить, сколько прошло времени, у него не выходило, но судя по ощущениям, не меньше часа или около того. Подтянувшись вверх, он сел на диване и поискал взглядом по комнате часы, хоть, даже прищурившись, не увидел на них точного положения стрелок, а потому вернул взгляд на мелкую с альбомом.

+1

38

Не то, чтобы Джин действительно требовалось его разрешение, чтобы позволить себе, не бездумно водить карандашным грифелем по бумаге, не вычерчивать линии лиц, когда-то встреченных ею людей, а изображать конкретно Хэйвуда. Она бы все равно это сделала, как уже делала не раз, воспроизводя черты по памяти или спускаясь к тому семейному портрету, который висел на лестнице. Пусть на той фотографии Флинн был моложе, но за неимением поблизости оригинала, подходила и она, в достаточной мере оживляя в памяти образ, который хотелось запечатлевать, оттачивая, доводя не до совершенства, но до абсолютного сходства с хозяином дома. Однажды Джин простояла напротив этого, единственного доступного ей изображения реального Хэйвуда несколько часов, навесу выводя линии, поминутно сверяясь с портретом, запечатленным фотокамерой. Но даже тогда, как и во все разы до этого, видела разницу между конечным результатом собственных художественных потуг и тем, что представлял собой мужчина на самом деле. Все, вплоть до темной точки родинки под правой бровью, было на месте, - симметричные линии бровей и губ, идущие параллельно; перпендикуляром соединяющая их прямая носа; скругленные овалы глаз, один из которых чуть больше другого; складка на переносице и даже ямка на подбородке, чаще скрытая легкой небритостью. И, несмотря на это, все равно что-то было не так. То ли линии выходили мягче, чем должны были быть, то ли она сама вкладывала в этот портрет то представление о Хэйвуде, которое сложилось у нее за короткий срок их знакомства, но базировалось в большей степени на тех эмоциях, который вызывал в ней мужчина, на тех ощущениях, которые она испытывала, когда он находился рядом, когда отвечал ей или молча слушал то, что Джин готова была ему рассказать. И итоговый вариант становился иным, не просто отличным от того, каким Флинн остался запечатленным на семейном фото, но и отличным от того, что она видела, когда смотрела на него реального. Никогда раньше девушка не сталкивалась с подобной проблемой. Карандашные оттиски, выходившие из-под ее пальцев, всех тех, кого она рисовала ранее, имели свои особенности, так же отталкивались от ее отношения к изображаемым людям, но никогда столь сильно не разнились с оригиналом. Раз за разом повторяемые портреты Хита, чье лицо, как Джин казалось, она знает вдоль и поперек и чей портрет может написать с закрытыми глазами, и вовсе были точным отражением реального Арчи, с каким бы выражением он ни был изображен. И девушке казалось, что это загадку она сможет решить только если попробует нарисовать Хэйвуда не по памяти, а глядя на него настоящего. Будь его ответ отрицательным, ей пришлось бы слукавить, вступить в сделку с совестью, и потратить как можно больше времени разглядывая Флинна в непосредственной близости, прежде чем удалиться на, ставший уже почти родным, чердак, где постараться максимально точно воспроизвести увиденное. Но мужчина существенно облегчил ей задачу, позволив делать то, что ей хочется, и перейдя от состояния расслабленной полудремы, в котором еще продолжал вставлять редкие реплики в образовывающие в ее речи зазоры, ко сну.
Открыв блокнот и зажав его под мышкой, Джин подошла ближе к Флинну, остановившись прямо перед ним. Ее внимательный, сосредоточенный взгляд останавливался то одной детали его лица, то на другой. Девушка пыталась вобрать их в себя, запомнить их такими, какими они были на самом деле, стараясь смотреть на мужчину отстраненно, без примеси эмоций, которые он вызывал в ней, без мыслей о нем самом. Выходило плохо. Усталость, в тенях которой, залегших под глазами, тонули кончики темных ресниц, отвлекала, перетягивая внимание на себя. Заставляла задаваться вопросами, которые Джин не озвучила, не задала Хэйвуду, отчасти посчитав, что не в праве это делать, а отчасти не желая утомлять его еще сильнее. Девушка принялась кусать губу, давя в себе непрошенные мысли, стремясь уйти от этих вопросов, от вызываемых ими чувств, от нежелания принимать такого подхода и от желания отблагодарить за него. Как бы там ни было на самом деле, даже если Флинн, помогая ей, просто удовлетворял свои какие-то внутренние потребности, руководствовался причинами, никак с ней несвязанными, все его действия, направленные на раскрытие дела, в котором главной подозреваемой фигурировала Джин, так или иначе помогали ей, делались во благо ей тоже, и не испытывать благодарности за них она просто не могла. Как не могла продолжать дальше использовать его для удовлетворения собственных, не самых насущных, но для нее очень важных, потребностей. Пришлось отложить блокнот на столик. В той позе, в который Хэйвуд заснул, ему никогда нормально не выспаться. Джин взбила подушку, устраивая ее на подлокотнике дивана, и, обхватив ладонями плечи мужчины, потянула, заставляя Флинна лечь. Приподняла с пуфика его ноги, с трудом перенося их на диван. Накрыла сверху пледом, стянутым с кресла. И только после этого позволила себе вернуться к созерцанию, - снова взяла блокнот и опустилась на пол рядом с диваном. Грифель заскользил по бумаге, вычерчивая, вырисовывая. Джин бросала взгляды на лицо Флинна, останавливалась, смотрела, и продолжала. Первый вариант ничем не отличался от того, что она изображала раньше. Даже не дописав второй, знала, что и он никуда не годится. Когда и третий не вышел иным, девушка снова отложила блокнот. Взъерошила волосы, глядя на Хэйвуда. Ей захотелось закрыть глаза и коснуться этого лица, провести пальцами по каждой черточке, проследовать за линиями морщин, нарисовать на нем невидимые линии, вторящие тем, что создала природа, лепя эти черты, сохранить на самых кончиках уколы жесткой щетины. Это могло бы помочь, но было слишком смело даже для нее.
Она так и просидела большую часть времени рядом с Флинном, борясь с этим желанием, снова принимаясь делать наброски в блокноте и снова останавливаясь, пока в комнате не потемнело. Джин включила торшер и устроилась под ним в круге теплого желтого света, закрыла глаза, прикусила губу и начала водить карандашом по памяти, выводя линию за линией такими, как они стояли перед мысленным взором. А, перевернув страницу, повторила снова, уже наблюдая за тем, что делает. Вопрос Хэйвуда оказался для нее неожиданностью. Последний вариант выходил именно таким, каким она представляла его, каким желала видеть, и Джин настолько погрузилась в процесс, что перестала следить за происходящим вокруг.
Вздрогнула, поднимая взгляд на мужчину. Его сонный вид вызвал у нее безотчетную улыбку, в которую сложились губы.
- Рисую, – хрипло откликнулась Джин, после нескольких секунд молчаливого разглядывания Флинна. – А ты чего проснулся? – задала встречный вопрос. Опустила взгляд на рисунок, провела пальцем по одной из линий, чуть размывая ее, и снова посмотрела на Хэйвуда.
- Не думай, что я тебя обвиняю, конечно, но ты только что испортил момент, – со смешком заметила девушка, поднимаясь со своего места. Подняла руки к потолку, привстала на цыпочки, потягиваясь. Почесала оголившийся живот. Прошла к дивану, опустившись рядом с Флинном, и протянула ему блокнот, демонстрируя плод своих трудов:
- Вот. Мне пришлось порядком на тебя попялиться. Никогда еще ни с кем таких проблем не возникало. Хотела уже потрогать. Иногда это помогает. Ну, знаешь, когда берешь в руки, можешь почувствовать пальцами. Но решила, что ты не оценишь, да и будить не хотелось. Как считаешь, он похож на тебя? – помедлив, спросила, поднимая взгляд на мужчину и снова начиная кусать губу в ожидании ответа.

+1

39

Какое-то время его ещё не отпускало то сонное оцепенение, которое приходится стряхивать с себя насильно, если выделенного на отдых времени катастрофически не хватает. И всё-таки даже в таком полу проснувшемся состоянии Флинн прекрасно понимал с первой секунды, где именно находится и как тут оказался, в противном случае дёргался бы каждый раз, просыпаясь в лаборатории или в подъехавшей к месту патрульной машине. Разве что диван в гостиной раньше он практически не использовал, даже до того, как сдал комнату на первом этаже Долану. Ещё семь лет назад, когда Хэйвуда выписали из больницы, в голову приходила идея переселиться вниз, чтобы не подниматься и не спускаться каждый раз по лестнице, что ночью становилось занятием если не проблемным, то достаточно долгим. Однако как он не желал принимать другие изменения, так и не смирился с собственной идеей, как всегда оставляя всё на своих местах. Эта большая просторная и светлая комната, теоретически считающаяся центром дома, перестала быть жилым помещением в полном смысле этого слова, и сейчас оглядывать её стены со своего места, только-только проснувшись под пледом на диване, становилось слегка странным, пусть о странностях Флинн некоторое время назад решил не думать, так много их набиралось. Чуть в стороне тихо тикали часы, так и не выдав ему времени, через светлые занавески с улицы пробивался свет от зажёгшихся на ночь фонарей, а торшера, под которым сидела Джиневра, не хватало на всё помещение, оставляя большую часть гостиной в рассеянном тёплом жёлтом полумраке. И комната становилось будто бы меньше и как-то живее, хотя ничего принципиального в ней не изменилось, стоило только задержаться в ней дольше.   
Теперь в голове гудело уже намного меньше, а желание лечь и отключиться ровно на том самом месте, где он в данный момент находился, немного поутихло, не исчезая полностью, но заставляя вспомнить о той работе, которую Флинн ещё хотел успеть сделать. Долго в таком цейтноте он в любом случае протянуть бы не сумел, но особенно хотел добраться до вехи, откуда дела пойдут чуть лучше, чем шли сейчас. Никто не запрещал ему сказать «я устал» и воспользоваться правом на отдых в нерабочее время, но Хэйвуду и не требовалось запретов, чтобы он чётко понимал – никто не станет его ждать. Разве что мелкая дома, сжигая мясо и бытовую технику в свободное от остальных занятий время. И мысленно не улыбнувшись своей шутке, он слушал, как хриплым голосом, словно тоже недолго спала, Джиневра напоминает ему, о каком разрешении спрашивала, и какого он так и не услышал тогда, зато понял сейчас.
– На ночь протез лучше снять, – сказал Флинн, не вдаваясь в подробности о том, что проснулся бы в любом случае, зато отвечая шире, чем она спрашивала. Вряд ли сейчас он думал о том, какой именно момент испортил, тем более, с некоторых пор эти моменты набивались в каждый проведённый с ней промежуток времени так плотно, что испортить несколько не составляло никакого труда. Джиневра создавала их виртуозно из ничего, размазывая пальцем грифель по бумаге, а затем этим же пальцем проводя по собственному оголившемуся животу, оставляя на коже тёмный мазок, от которого Флинн никак не мог отвести взгляд, пока футболка снова не опустилась на своё место. Первый же порыв сказать мелкой, что она испачкалась, натолкнулся на железную стену его же молчания, Хэйвуд и рта не раскрыл, этот момент, определённо, оставляя для самого себя. Просто зная теперь, что под тканью футболки в данный момент на животе у неё имеет тёмный грифельный след. Становилось бы куда проще, делай она это специально, но специально она не делала, так что ему оставалось выдохнуть протяжно и откинуться на спинку дивана, принимая из её рук блокнот с рисунками. По крайней мере, слова Флинн воспринимал буквально, без двойного дна и скрытого подтекста, поэтому слышал их ровно так, как их произносила Джиневра, и смысл вкладывал соответствующий.
– Да, я у тебя это заметил, – кивнул он, давно уже догадавшись, что такого ярко выраженного кинестетика ещё никогда не встречал, или просто не обращал внимания, что выглядело более справедливым утверждением. Абстрактные понятия психологии Хэйвуд воспринимал слабо, если вообще воспринимал, но столкнувшись лоб в лоб с желанием Джиневры… трогать, сложно было не понять, что конкретно под этим определением имелось в виду. И Флинн, действительно, вряд ли оценил бы, проснись он от ощущения её пальцев, блуждающих по его лицу. Если быть совсем точным, то всё-таки оценил, но хорошо это закончиться не могло. Во-первых, потому что по обыкновению сразу сообразил бы, что происходит. Во-вторых, именно потому, что сообразил бы сразу, а вот среагировать осознано уже вряд ли успел. Слишком двойственно для полной уверенности, однако Флинн догадывался, куда перевесят весы. Об этом не стоило и думать, а уж тем более говорить, поэтому он принялся не просто рассматривать рисунок, который Джиневра показывала, но и перелистывать страницы блокнота, рассматривая остальные.
В искусстве в целом и живописи в частности Хэйвуд не разбирался, но смотреть так, чтобы видеть, умел, а потому вспоминал сказанные мелкой чуть раньше слова о том, что невозможно просто взять и нарисовать портрет, если не почувствуешь того, кого рисуешь. Штатный художник в полицейском участке, за которым закреплялась их лаборатория, с ней не согласился бы, ибо рисовал каждый день с десяток портретов исключительно по описанию. И, видимо, по этой причине их рисунки настолько отличались между собой. Портреты на каждой странице блокнота не становились набором визуализированных черт из подробного описания внешности, а воспринимались целиком, но больше Флинна удивило, как много их было. Пролистнув страницу назад, а затем ещё одну и ещё, он каждый раз натыкался на собственное изображение. От самого первого наброска рисунки чуть менялись, и Флинн даже сумел определить, на каком из них Джиневра включила свет, потому что это было видно по изменившимся чертам его лица, которые в то же время оставались точно такими же. Разве что на последнем рисунке он выглядел иначе не только из-за теней, но почему, точно сказать не мог.  Сверял изображения между собой, как раньше сверяли отпечатки пальцев – на глаз, пытаясь выхватить сходства и различия.
– Похожи все. Только последний отличается, не пойму, чем, – может быть, какой-то другой была техника, может, существовали ещё причины, скрытые в способе рисования, ничего по этому поводу Флинн сказать не брался, только видел разницу. И отсюда вырастало множество вопросов, чего сумела бы достигнуть Джиневра, жди такой же точно зелёный коридор, по которому в своё время прошёл он сам. Из школы, занимая в её иерархии не самое последнее место, пусть и не первое, в институт, выбранный им самим без мысли, что не сумеет в него попасть и отучиться до конца. Ответ у него на всё оставался только один – больше работать, копать глубже, чтобы не зарубить те шансы, которые для неё оставались, а с тем, что дело стало личным, он уже смирился и успел обдумать этот факт со всех возможных сторон. И в данный момент это занимало Хэйвуда куда сильнее, чем количество его портретов в её блокноте, ибо выглядело важнее, чем догадки и какое-то своё мнение по этому поводу. Приоритеты не менялись, и с каждым разом он всё больше убеждался в верности их расстановки для самого себя. И вместо того, чтобы сказать сейчас «ты пойдёшь учиться», что не особенно плавно вытекало из ещё одной фразы «я могу быть твоим поручителем», Флинн вернул ей альбом и решил, что сегодня может уделить час или около того той работе, которой хотел заняться, раз завтра всё равно ждал выходной. – Ты хорошо рисуешь.
Попытавшись сформулировать, что хотел этим сказать, Хэйвуд вновь наткнулся на полное незнание вопроса. Ему нравились её рисунки, но прибавить к этому оставалось нечего, разве что провести короткий анализ её работ и тех, которые висели у них на пробковых стендах. Видимо, суть заключалась именно в том, что мелкая чувствовала тех, кого рисует, каким бы образом для неё эта фраза ни раскрывалась.

+1

40

Взгляд Джин на действительность состоял из целой палитры красок, помимо четкого разделения на добро и зло, подкрепленного понятиями, выстроенными на морали, на собственном чувстве справедливости, она видела сотни оттенков и полутонов, размывающих основной цвет, добавляющихся к нему налетом, дополняющих его или резко контрастирующих. Целый мир хитросплетений линий, едва заметных или ярко выделенных, чувственных, не материальных. И прикосновения чутких пальцев лишь делали картину, выстроенную на ощущениях, более реальной, объемной, позволяя чувствовать ее полнее, давая возможность разглядеть в ней большее, чем удается ухватит с первого взгляда. Особенное внимание она всегда отводила мелочам, из которых, по кусочкам складывался паззл. Каждое мелкое, казалось бы, совершенно незначительное происшествие, вроде вытянутого из пальцев печенья, мимолетного взгляда, брошенного с улицы в окно, или сна под одним пледом за просмотром ужастиков, - добавляло к общему целому, ни к чему не привязанному, личное, приручало безликую общую картину бытия, расставляя на ней акценты, оказывающие наибольшее влияние на зрителя, добавляющие тепла. Мир Джин больше чем на половину состоял из чувств и эмоций, к которым цеплялись клещами рациональность, умения рассуждать, хотя бы на ее взгляд, здраво, и прочие, более приземленные способности, не затрагивающие области чувственного. И если внешний мир не был способен подарить ей достаточно положительных эмоций, то она прибегала к помощи старушки Фантазии, вечной соперницы Рассудка, позволяя себе уходить от горечи и боли окружающей реальности, в иную, придуманную, где у Джин был дом, то место, в которое хочется возвращаться, наполненное любовью, без которой невозможно прожить, невозможно ощутить себя до конца счастливым. Но любовью в ее воображении было не чувство, всецело сконцентрированное на каком-то человеке, а чувство, наполняющее каждый день, находящее отражение в любых занятиях и делах, в обстановке, напитывающее сам воздух ощущением уюта и радости, тепла, окунаясь в которое, забываешь об обидах и горестях, находя желанный отдых. Но самое главное, где никогда не испытываешь страха. Не прислушиваешься к шагам за дверью, ожидая удара, резкого, выбирающего дух, снова возвращающего понимания, что ты пустое место, которое так легко уничтожить, потому что никому нет никакого дела, и никто не придет на помощь.
Рисунки Джин во многом находили отражение ее мироощущения. В них смешивалось отражение реального с теми чувствами, которые успели сформироваться под влиянием мелочей и были направленны на запечатлеваемый объект. Ей удавалось нарисовать пейзаж, урбанистический город или сельскую местность, виденную только на картинках, но вложить в них частичку себя было сложнее, чем выписать чувство в портретных линиях. Отчасти именно поэтому Джин гораздо лучше давались именно они, как и доставляли больше радости. Вырисовывая линии лица Флинна, которое девушка успела изучить до мельчайших подробностей, она ухватывала главное, перенося это на бумагу, но точное копирование не позволяло пробиться чувству. И все те варианты, которые заняли десяток страниц ее блокнота, нельзя было назвать непохожими, потому что они отражали хозяина лица более, чем детально и близко к оригиналу, но в них не хватало того чувства, которое наполняло Джин при взгляде на Хэйвуда, которое позволяло ее губам самим собой складываться в улыбку, а тревогам отступать, уступая место радости и теплу. Отсутствие его не позволяло девушке в полной мере согласиться с тем, что портрет закончен. Оно толкало ее снова и снова прописывать линии, выводить углы, растирать пальцем грифельные отпечатки, пока чувство не выразилось в последнем из набросков, раскрывшись настолько полно, насколько только это было возможно. И демонстрируя Флинну свою работу, Джин ждала вердикта, не надеясь, что мужчина уловит разницу. Но главным в его мнении была не оценка ее умений, а то, что он скажет, когда просмотрит страницу за страницей. Ей было интересно, каким себя видит Хэйвуд.
- Тогда, конечно, – кивнула Джин в ответ на слова о протезе. Уголок ее губ дернулся вверх, обозначая полуулыбку. В четких, часто скупых и выверенных фразах, Хэйвуд почти никогда не давал информации сверх той, что лежала на поверхности, не касаясь личного. Но чем больше времени они проводили вместе, тем больше он давал ей, не расширяя ответ до распространенного предложения, но вкладывая в него суть отличную от простого отстраненного ответа. Это его умение забавляло, но  в то же время, давало возможность прочувствовать разницу, кроющуюся в частой пустоте многословных речей, которая резко контрастирует с наполненностью некоторых недлинных фраз.
- А часто забываю, что не всем нужно потрогать, чтобы узнать, – раньше Джин искренне полагала, что все люди одинаково воспринимают мир, и не видела ничего странного в своем желание прикасаться, трогать вещи, которые притягивали взгляды, ощущать под пальцами текстуру оболочки. И лишь со временем пришло понимание, насколько она ошибается. И именно из-за этой ошибки ей часто приходилось сталкиваться с ситуациями, в которых она выступала нарушителем чужого личного пространства. Так и не научившись чувствовать этой тонкой грани, девушка, однако, старалась не пересекать ее, вымеряя сознательно.
- Ты видишь, – томительное ожидание ответа Флинна по поводу просмотренных эскизов, вылилось в двух словах, наполненных радостью и сопровожденных улыбкой, яркой и теплой, осветившей лицо Джин, отразившейся в глазах. Эти скупые, на первый взгляд, фразы не просто выразили отстраненное мнение незаинтересованного человека, которому навязали занятие, не интересующее его. Они отразили способность Хэйвуда проникнуться тем, что он видит, подметить разницу, доступную далеко не всем. Это показалось Джин удивительным, а оттого и радостным.
- Разницу, я имею ввиду, – вытянув из пальцев мужчины блокнот, она снова посмотрела на последний из получившихся вариантов. – Мне кажется, что вот этот самый настоящий. Самый похожий. По крайней мере, я так вижу тебя, – поделилась с ним девушка своими мыслями, - Там. На других рисунках, ты холодный. Как будто пустой сосуд. Как на той фотографии на лестнице. Я ее пару раз использовала, когда рисовала. Но мне не кажется, что это так, – закрыв блокнот, она вздохнула. – Теперь можно с чистой совестью отправляться спать, – адресовав Хэйвуду еще одну улыбку, Джин поднялась с дивана. – Чур, я первая в ванную, – уже на пороге девушка остановилась, обернулась, снова посмотрев на Флинна. – Спасибо. И спокойной ночи, – прозвучало тихо и вкрадчиво. Джин бросила на него внимательный взгляд, точно пытаясь дать ему почувствовать всю силу ее «спасибо», в которое вложила благодарность не только за возможность порисовать, но и за возвращенное вдохновение, каким бы образом Хэйвуду это ни удалось.
Девушка снова остановилась у фамильного фото, висевшего на стене рядом с лестницей. Несколько секунд вглядывалась в лицо юного Флинна, качнула головой и двинулась дальше, точно зная, что в эту ночь сможет уснуть спокойно.

+1

41

О множестве вещей Флинн тоже забывал слишком часто, чтобы сейчас об этом не вспомнить не только от её слов, но и под давлением обстоятельств. Так же не особенно обращал внимания на личное пространство других людей, и, видимо, так же точно охранял своё собственное, разве что, отмечая это, скорее, своим внутренним состоянием, когда на раздражающие факторы можно было просто не обращать никакого внимания. Выходило всегда достаточно легко, пусть он и не слишком хорошо понимал большую часть людей. Способность его к эмпатии стремилась к нулю, что тоже воспринималось исключительно приложением пустого до того понятия к собственной жизни. В таких вопросах до Хэйвуда хорошо доходило только то, что он сумел бы проверить, к чему находился достаточно практичный пример. Ни на уровне интуиции, которой у него отродясь не было, ни на уровне внутреннего подсознательного понимания. Отчасти, по этой самой причине все его сессии с психологом после аварии проходили впустую, словно мимо, никак его не задевая и не беспокоя, соответственно, особенно не помогая. А больше он никогда с этим дела не имел, ибо проверки на профпригодность проходили совершенно по другому руслу даже в кабинете аналогичного мозгоправа. Получи он второй шанс, хоть и не в отношении родителей и аварии, а просто в выборе профессии, ровным счётом ничего бы не изменилось, потому что для работы адвокатом, каким его так хотели видеть, Хэйвуд не подходил абсолютно. Это умение, едва ли не на грани со сверхспособностью, всегда удивляло его в Долане и Блумберге. Всё-таки умея слушать и наблюдать, Флинн использовал полученную информацию для понимания, для настоящего и прошлого, а вот предугадывать был не способен. Если что-то его интересовало, то ответ на вопрос можно было найти, хорошо покопавшись в обстоятельствах, мотивах и уликах, если такую терминологию применять на обычных бытовых вопросах, но на этом разбирательства обычно и заканчивались. Как, что и почему произошло – переставало быть тайной, но от прошедшего времени не избавляло. Всё, что касалось будущего времени, оставалось если не тайной, покрытой мраком, то обзаводилось такой погрешностью, с которой расчёты не имели смысла. Две случайности подряд становились закономерностью, но увидеть её в отношении людей Флинну удавалось не всегда. Только когда он смотрел чересчур пристально и наблюдал очень внимательно. Логика работала безупречно там, где человеческий фактор сводился к минимуму, вроде как если лампочка пару раз мигнула, то он отчетливо видел несколько вариантов, почему это могло произойти, а отсюда решить для себя, как следует поступить дальше. В остальном приходилось сталкиваться с последствиями собственных и не только решений, разгребая снова «здесь и сейчас».
Если Джиневре требовался тактильный контакт для лучшего понимания, то Флинн таким подходом никогда не ограничивался. Во-первых, потому что редко ему это вообще становилось нужно, а, во-вторых, даже в таких простых действиях он трудно отвязывался от принципов и методов своей работы, где тоже рассматривал события и действия как уже случившиеся, конечные. И ночь в полумраке комнаты, на освещение которой не хватало одного единственного торшера с плотным абажуром, выходила самым подходящим временем, чтобы обо всём этом подумать. Неглубоко, не слишком серьёзно, но в достаточной степени для открытий, приятных и не очень. Пусть Долан сам предложил Джиневре остаться и пожить в этом доме, пока расследование идёт, он точно видел куда дальше и больше, чем Флинн, разве что, поделиться то ли забыл, то ли не захотел или не счёл нужным. А Хэйвуд со своей позиции доходил до этого понимания, когда становилось уже несколько поздно.
– Вряд ли я вижу много, – она говорила о своём, а Флинн думал о совершенно посторонних вещах, сравнивая свой способ восприятия реальности с ездой на машине, где вместо лобового стекла стояло одно огромное зеркало заднего вида. Чтобы он мог смотреть только в боковые окна, видя пролетающий мимо пейзаж только тогда, когда машина с ним поравняется, а заодно наблюдая за тем, что происходит на дороге, которую он уже проехал. Он сумел бы просчитать, прикинуть, вывести, подумать о том, что может произойти при любом варианте развития событий, без хрустального шара и третьего глаза, сложность заключалась как раз в том, что самих вариантов Хэйвуд не улавливал. Не мог предугадать. А теперь сидел в очередном моменте из набора, и принимал ситуацию как есть. Сейчас, на данный момент. А увидел бы такую возможность развития событий раньше, скорее всего, предложил бы Джиневре снять для неё номер в гостинице, чтобы она сидела там и рисовала виды из окна вместо его лица лист за листом. Ибо так выходило лучше по стольким параметрам, что число все-таки перевалило за десяток. Если быть совсем точным, он, действительно, не особенно много видел, и уж точно о множестве вещей забывал, если они не касались его работы, разве что они от такого обращения никуда не исчезали, просто проявлялись острее в тихие моменты, когда из-за усталости он не имел ни сил, ни возможности думать над своими словами и поступками так же обстоятельно, как и всегда. – А разницу, да.
Холодный, как пустой сосуд… Сравнение вышло отличным, ему бы такое в голову никогда не пришло, но Флинн чуть кивнул, соглашаясь со словами Джиневры, потому что так большую часть времени себя и ощущал, и ничего плохого тут не видел, даже при желании не окрасив подобное сравнение в негативный цвет. И сейчас не хотел видеть, что ещё для себя придумала мелкая, ибо вряд ли она оказывалась права. Флинн устало потёр переносицу и окончательно замолк, мысленно подбирая нужные и правильные слова, но не находя ни одного приемлемого. Джиневра иногда казалась ему немного не от мира сего. Несмотря на её семью, работу и жизнь в целом. Словно мерила реальность какими-то своими собственными категориями, хотя окружающая действительность напирала со всех сторон так, что и продохнуть становилось тяжеловато. И умела наслаждаться моментом, на секунду или на пару минут отставляя чуть дальше проблемы просто затем, чтобы они не мешали. Хэйвуд же, вне зависимости от того, чем был занят, не переставал думать над основной своей мыслью, над задачей и целью, стоявшими перед ним. Даже сейчас и здесь, в кои-то веки желая простоты, вместо вопросов, на которые не находил ответов.
– Спокойной ночи, – зеркально повторил он пожелание, не догадавшись сказать его просто так, и остался сидеть на месте. На её «спасибо» логичнее всего выглядел ответ «на за что», не просто формальностью, а чёткой констатацией факта, ибо Флинн старался ей помочь, однако значительных и стоящих успехов в этом деле пока не наблюдалось. От того он не претендовал на ванную, да и вообще не собирался пока подниматься в комнату, потому что теперь заснул бы сразу, оказавшись в кровати. На волне прошедшего рабочего дня следовало закончить все намеченные дела, и завтра посмотреть свежим взглядом хоть на какие-то итоги, вместо того, чтобы начинать всё с самого начала.
Тяжело поднявшись из глубокого и мягкого дивана, Флинн отправился на кухню, по пути прихватив со столика в прихожей оставленные там вещи: телефон, лэптоп и папку с бумагами. На этот раз вместо предложенного раньше мелкой чая он насыпал в кружку кофе, поставил чайник и включил посудомойку. Под её мерное гудение, служившее фоном, думалось куда лучше. Экран ноутбука мягко засветился голубым, и Флинн принялся едва ли не покадрово рассматривать видео с камер наблюдения, попутно оставляя для самого себя заметки. По крайней мере, в этом деле он чувствовал себя уверенно, точно зная, что и как делать дальше, пусть исключительно на ближайшие пару часов.

+1

42

25 мая 2016 года, понедельник
Вдохновение – существо капризное и своенравное. Оно требует выхода и полного к себе внимания, не терпит недобросовестного отношения, готовое ускользнуть, просочиться сквозь пальцы и растаять, как предрассветная дымка под воздействием солнечных лучей. Настоящее, оно наполняет, заставляет душу парить, а фантазию и руки – работать. Джин редко испытывала его недостаток в полной мере. Ее вдохновение не зависело напрямую от морального состояния, но было крепко связано с обстоятельствами внешними. Здесь, как и во многом другом, на что обращала внимание девушка, и на чем строилось ее видение мира, важными выступали мелочи. Порой хватало удачно падающего из окна света, запаха свежеприготовленного завтрака или приятного глазу сочетания цветов в привычной, давно изученной обстановке, чтобы вдохновение подняло голову и настроило на необходимый для творчества лад. А порой недоставало самой мелкой детали, вроде вовремя оказавшейся в руках чашки чая или трещины на потолке, за которую мог бы зацепиться взгляд. Джин знала вкус этого вдохновения, привыкнув, но каждый раз наслаждаясь им. Его можно было отодвинуть на несколько часов, или приложить не к холсту, а к рисованию узоров в чашке с кофе, если день выдавался рабочий. Не сиюминутное состояние, а более перманентная его форма, вызванная настоящей увлеченностью изобразительным искусством. Редкое отсутствие вдохновения, никогда не являлось для девушки поводом отказаться от рисования. Она воспринимала это как возможность отточить уже наработанные навыки, выводя то, что представлялось ей наиболее сложным, как, например, глаза, не редко появляющиеся на страницах ее блокнота без привязки к лицу, но, тем не менее, имеющие явные сходства с объектом, которому принадлежат. Но было и другое вдохновение. Вдохновение с большой буквы, вкус которого был сочным, насыщенным и ярким, хотя оттенки могло иметь самые разные. Предугадать его появление было невозможно. По крайней мере, так казалось Джин. Но его неизменно вызывали действительно существенные причины или дорогие люди, позволявшие девушке чувствовать себя живой и нужной. Меряющая своими категориями мир, понятными и близкими, она неизменно тянулась к тем, кто отводил в своей жизни достаточно места для нее, не пытаясь менять что-то, давая возможность быть собой и не наказывая за это. Именно такой сорт Вдохновения посетил Джин вечером субботы. Точно оно вошло в дом вместе с Флинном, и пожелало задержаться, не исчезнув и воскресным утром. Вопросом о его причинах, поспособствовавших его появлению, девушка задавалась мимоходом, пока умывалась и чистила зубы, мурлыкая себе под нос навязчивый мотив одной из песен, услышанных ранее на работе, пока старательно жарила яичницу с беконом, снова подпалив ее до черной корочки с той стороны, где яйца соприкасались со сковородой. Из получившегося списка возможных причин стоило выбрать одну. И, в конце концов, Джин склонилась к той, которая казалась ей более правдивой, а еще безопасной. Эта сцена с возвращением Хэйвуда была слишком семейной, позволившей ей почувствовать себя дома, а потому и успокоиться достаточно, чтобы у вдохновения была возможность пробраться к ней, не спотыкаясь о нервозность, отчаяние и горечь размышлений о том, что с Джин будет дальше. В этом дело, а вовсе не в самом хозяине этого жилища. Она испытывала к нему благодарность, видела в нем дружеское участие, выразившееся в попытках поддержать разговор, который, по большому счету, вряд ли его интересовал. Он делал для нее много, иногда ей даже казалось, что слишком много, но девушке не приходило в голову связать это с чем-то иным, нежели его собственной потребностью к справедливости и обещанием, что они попробуют быть друзьями. И даже короткий, крепкий поцелуй Хэйвуда вписался в эту картину, - некоторые ее знакомые предпочитали здороваться именно так, не говоря уже о существующем поцелуйном обряде в ряде европейских стран. В этом замкнутом мирке последних дней Флинн стал для нее ближе многих других, и Джин могла бы согласиться сделать его частью того небольшого собрания лиц, которое висело в изголовье ее кровати, если бы не страх. Ей случалось спешить с выводами, как и случалось ошибаться в людях. Вряд ли, конечно, это именно тот случай, но торопиться она, в любом случае, не хотела. Только разочарования ей и не хватало для полного счастья.
Большую часть воскресенья Джин провела на чердаке, в, как она мысленно окрестила это место, своей студии. И пусть девушка знала, что ее пребывание в этом доме временно, более того, вовсе не собиралась здесь задерживаться дольше необходимого, никаких препятствий называть чердак именно так, пользуясь согласием Флинна использовать это помещение, Джин не видела. Это приносило ей удовольствие, - считать это место своим, воображать себя настоящей художницей, у которой действительно есть будущее, чьи картины, пусть и не известны в мире, но имеют узкий кружок почитателей, которые готовы платить за них. Это давало, пусть временную и иллюзорную, но от того не менее значимую уверенность в собственных силах и значимость ее положения в этом доме. Что, в свою очередь, за неимением других адресатов, прибавлялось пунктом в список того, за что она благодарна Хэйвуду. Но чувство благодарности никогда не было для Джин определяющим, в полной мере влияющим на ее отношение к человеку. Оно могло стать толчком к развитию, а могло остаться всего лишь сиюминутным моментом, сохраненным в памяти, но никогда не являлось основанием. В ее дружбе с Арчи и Джеком многое было завязано на этом чувстве, но сама дружба стояла на более прочной опоре, даже не схожести во взглядах, а на обоюдном и полном удовольствии нахождения в одном пространстве и негласном принятии друг друга со всеми тараканами, болячками, горестями и радостями. Ни в первом, ни во втором случае не было полной откровенности, существовали материи, которые не затрагивались, не потому, что Джин не хотелось заглянуть и в эти потайные уголки душ друзей, а потому что оба они с самого начали высказались однозначно против предоставления доступа в них. Были в ее жизни и люди, благодарность к которым она испытывала, но при этом никакого желания сблизиться с ними так и не возникло. А потому Джин никак не соотносила свою благодарность по отношению к Хэйвуду с теми дружескими чувствами радости и тепла, которые испытывала общаясь с мужчиной, ощущая его присутствие поблизости, которое само по себе внушало ей чувство безопасности, охраняя лучше любой сигнализации.
Ближе к вечеру, когда пальцы уже почти не слушались, были перепачканы краской и натружено гудели, Джин спустилась в кухню, наконец-то вспомнив о еде, где пересеклась с хозяином дома, проводящим свой выходной не на работе, но, очевидно, за работой. Увлеченные своими занятиями, они не мешали друг другу, как, впрочем, и не помешали бы, будь кто-то из них менее увлечен. Ужин, приготовлением которого занималась не она, что избавляло обоих от скорой и мучительной смерти или, хотя бы, заработанного гастрита, прошел за очередной беседой, в которой многословность, как обычно, принадлежала Джин, и она не скупясь ей пользовалась, рассказывая, рассуждая и привычно задавая вопросы, что продолжилось и утром следующего дня, когда они встретились за завтраком, и после, в машине, по дороге на работу. День был солнечным и ясным, что лишь добавляло Джин радости и умиротворения, навевая мысли о том, что все наладится, Флинн поможет ей, и совсем скоро дело закроют, а она сможет жить дальше, не имея клейма преступницы.
Джин споро сновала между стойкой и кофемашиной, выдавая посетителям заказы. Рисовала розы и забавные мордашки на кофейной пене, пририсовывала на стаканах к именам забавные рожицы или приписывала пару обнадеживающих слов. Умудрилась ни разу не споткнуться и не обжечься, не потревожить больную руку. Весело болтала с клиентами и коллегами. Даже вечные придирки администраторши не смогли испортить радужного настроения, только отсутствие вопросов о Хэйвуде, сопровождавших всю прошлую смену, немного огорчало, но не омрачало. Пусть она сама дистанцировалась и отвечала что-то размытое, если вообще отвечала, но сегодня с удовольствием поговорила бы о нем, пусть вложила бы в эти слова просто дружеское впечатление, а далеко не то, что представили бы себе окружающие.
Ближе к обеду ситуация начала меняться. Чуть позднее одиннадцати у кафе припарковалось несколько полицейских машин, из которых показались ребята в форме, а вместе с ними двое пушистых овчарок. Не совсем разобравшиеся в ситуации посетители «Старбакс», как и сотрудники, были выпровожены на улицу. Лишь позднее стало известно, что в полицию поступил звонок, сообщивший о том, что в кафе заложена бомба.
Стоя на тротуаре в толпе коллег и, присоединившихся к ним зевак, Джин переминалась с ноги на ногу, пытаясь, как и прочие, хоть что-то рассмотреть сквозь витрину. Кто-то принялся высказывать предположения, кто-то молча передергивал плечами. Она же, уже встречавшаяся с подобными случаями, когда училась в школе, полагала, что это скорее неудачная шутка неизвестного умника, нежели действительно кому-то понадобилось взрывать «Старбакс», находящийся не на самой оживленной улице.
Появление еще одной полицейской машины, заставило собравшихся отступить в сторону. Взгляды устремились на объемную мужскую фигуру, вылезающую с пассажирского сиденья. Меньше всего Джин хотела снова увидеть эту физиономию, и без того въевшуюся в память настолько хорошо, что несколько ночей являлась ей в кошмарах, после которых еще долго не хотелось закрывать глаза. Детектив Мастард собственной персоной. Окинув внимательным взглядом толпу собравшихся, он прошел к зданию. Джин сложила руки на груди, начав кусать губу. По спине побежал холодок. Что-то было не так. Разум пытался нашептать, что совпадения бывают, Мастард вполне может оказаться и в этом районе, на этом деле, и это вовсе не обязательно связано с ней. Но фантазия уже вовсю принялась работать, отвергая все предложенные доводы. Пальцы сильнее сжались, впиваясь в кожу даже сквозь ткань униформы. Джин снова ждала, но уже без прежнего безразличия, а с все нарастающим нетерпением.
Полицейские с собаками покинули помещение, вышедший патрульный подошел к толпе и увлек с собой в помещение двоих прохожих, - мужчину в костюме и парня со скейтом. Понятые. Для чего они понадобились там, внутри, она не имела ни малейшего понятия, но нехорошее предчувствие лишь усилилось. Снова потянулись минуту ожидания, пока из здание не появился Мастард. Джин почувствовала кровь на языке, снова прокусив губу. Дыхание вырывалось нервными толчками, а сама девушка превратилась едва ли не в статую, - страх поднял голову, заставив Джин напрячься до предела. Она знала, что ни в чем не виновата, но как бы ни уговаривала себя не бояться, ничего не могла поделать. Этот страх был инстинктивным, невольным, впитанным еще с детства, когда Джин убегала от полицейских в числе своих знакомых, тех, кого принято называть шпаной. В их районе дети боялись не бандитов, не наркоманов и не проституток, они боялись отцов, матерей или полицейских. А, накладываясь на обстоятельства их прошлой встречи с детективом, на мысли о все еще открытом деле, детский страх рос и ширился, находя все больше оснований для подпитки.
Мастард шел к собравшейся толпе, рядом с ним еще несколько полицейских в форме. Он рыскал взглядом по лицам, но Джин уже знала, кого ищет мужчина. Кожей чувствовала его приближение. Ей хотелось слиться с тротуаром, исчезнуть из этого места, раствориться в воздухе, лишь бы не наблюдать за этим медленным, почти ленивым приближением габаритной фигуры, не видеть этой ухмылке на тонких губах. Но равно как не могла она исчезнуть, так не могла и оторвать взгляда от детектива, почти завороженно следя за тем, как шаг за шагом он становиться ближе. Предмет в пакете оказался ножом. На изогнутом лезвии угадывались темные разводы, и не нужно было иметь высшего образования, чтобы понимать, следами чего они могли бы быть.
Он остановился прямо напротив нее. Цокнул сквозь зубы, покачал головой и мерзко улыбнулся:
- Ну что, мисс Джеймс, вот мы и встретились снова, – Джин ответила ему хмурым взглядом. Она уже знала, что будет дальше, но все еще противилась этому, отторгая, не желая верить, что это возможно. – Молчите? Какая жалость, а я так надеялся, что вы будете так же рады нашей встрече, как и я. Этот предмет, очевидно, вам знаком, – Мастард приподнял пакет повыше, демонстрируя его окружающим, взгляды которых перескакивали с мужчины на девушку и обратно. Они жгли. К горлу подступала тошнота. Джин продолжала молчать, глядя на детектива. Его медлительность, эта театральность начинала раздражать.
- Мы нашли его в вашей сумке. Собаки учуяли. Это орудие убийства. То самое, которого нам так не доставало в квартире Дэвиса. Ну, что, милочка, теперь запоешь по-другому? – встряхнув пакетом пару раз, давая публике насладиться зрелищем, Мастард передал его одному из патрульных. – Мисс Джеймс, вы обвиняетесь в убийстве мистера Дэвиса. У вас есть право хранить молчание, все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде, – его слова эхом отдались в ушах, Джин сглотнула, вместе со слюной проглатывая подступившие слезы. Дернув ее на себя, мужчина завел ее руку за спину, защелкивая на запястье браслет наручника. Все это казалось нереальным, несправедливым и неправильным. Она понятия не имела, откуда взялся этот нож, но раз за разом взгляд притягивался к пакету в руках патрульного. Что-то говорить, возмущаться, протестовать, - Джин знала, что бывает с теми, кто оказывает сопротивление. На нее повесят еще одно обвинение, и тогда уже точно никакого выхода не будет. Она прикрыла глаза, чувствуя, как к ним подступают слезы, жгучие слезы обиды. Мастард продолжал разорятся, выставляя ее на всеобщее посмешище, рассказывая, не прямо, но намеками, что мисс Джеймс не такая уж добропорядочная гражданка, а точнее, вовсе и не добропорядочная. Он толкнул ее вперед, и девушка двинулась, опустила взгляд, рассматривая асфальт под ногами, не желая видеть обращенных на нее взглядов, выражений лиц знакомых. Ей хотелось лишь, чтобы эта пытка побыстрее закончилась, но ее желания почти никогда не сбывались.
Всю дорогу до участка Мастард отпускал шуточки в ее адрес, провоцировал, наговаривал, тянул силы. Но Джин молчала, глядя в окно, не слушая его, лишь чувствуя, как затекают руки, и думая о своем. Это были грустные мысли, большей частью крутящиеся вокруг Хэйвуда. Что теперь он сможет противопоставить детективу? Наверное, уже ничего. Больше не подозреваемая. Обвиняемая. Джин опустила голову, стараясь дышать через нос, продолжая сдерживать слезы, не желая доставлять Мастарду такого удовольствия. Но они были все ближе, все яростнее жгли глаза. Пальцы детектива с силой сомкнулись на предплечье, стискивая полосу шрама. Джин поморщилась, а мужчина лишь усмехнулся, вталкивая ее в участок, где все та же женщина, которую она запомнила еще по прошлому разу, сделала запись. Наручники с нее сняли только перед комнатой досмотра. Еще одна унизительная процедура, от которой девушку тошнило, но и ее пришлось вытерпеть, как придется вытерпеть еще многое, слишком многое. Сможет ли она? Хватит ли у нее сил?
Решетчатая дверь захлопнулась за ее спиной, запирая Джин в клетке. Снова. Она зажмурилась, пробираясь в угол, забиваясь в него, как в спасительную нору, подтягивая колени к груди, стискивая их руками и утыкаясь в них лбом. Ничего хорошего уже не будет.

Отредактировано Ginevra James (28.02.2016 10:54:51)

+1

43

Ближе к лету работать по вечерам становилось куда проще, если судьба заносила в безлюдные места, типа коллектора, в котором Хэйвуд ковырялся прямо сейчас. Труба ливневой канализации выходила из-под земли на некоторой высоте, почву размыло, а решётка, видимо, потерялась ещё в его студенческие годы, и радости ни то, ни другое не доставляло. Патрульная машина на данный момент осталась всего одна – на окраине почти у самого берега, откуда тянуло просоленным воздухом от воды единственным глотком свежести здесь, зевак не наблюдалось, так что отгонять оказалось просто некого. При всей плотности застройки острова, первые жилые дома от этого места начинались примерно километра через два дальше, буфером оставляя ряды рабочих и заброшенных складов, ведущих к порту. Место преступления почти идеальное, естественно, отнюдь не для полицейских. Флинн вообще удивился, как этот труп сумели обнаружить, однако в последнее время перестал недооценивать случай. К началу седьмого вечера в конце мая на улице всё ещё оставалось достаточно света, чтобы не выставлять прожектора, именно поэтому работать было проще. Сам труп уже увезли, судмедэксперт поделился предварительными выводами и назначил дату аутопсии. Тело всё-таки нашли не сразу, так что тянуть со вскрытием не стоило, от мягких тканей и так практически ничего не осталось. Вызов по всем параметрам один из самых неприятных, не в моральном плане, но в физическом на все сто процентов. Хэйвуд уже успел поскользнуться пару раз на мягкой влажной глине, а запах стоял такой, что глаза натурально резало. Несмотря на это, пока работать приходилось около самой трубы, надеясь, что ножки принесённой с собой лестницы не поедут в самый неподходящий момент. Со съёмкой Флинн заканчивал, переходя к самой неприятной части – сбору улик. Если быть совсем точным в данном конкретном случае, то к выгребанию из трубы грязи и остатков тех самых разложившихся уже мягких тканей найденного тела. Желудок новичка вряд ли бы выдержал, а Хэйвуд действовал как обычно чётко и быстро, почти механически, ибо мысли его сейчас оставались далеко отсюда.
– Хэйвуд, ты как тут оказался? Вроде ждали Лэндона. Проиграл ему такой сочный вызов в карты, или чем вы там в своих лабораториях занимаетесь? – один из детективов только что подъехал из участка, а теперь заглядывал в котлован, где работал Флинн, и зажимал платком нижнюю половину лица.
– Типа того, – пожав плечами, Флинн натянул полиэтиленовый фартук, оставленный судмедэкспертом, и принялся наполнять плотные тёмные пакеты, не особенно церемонясь выгребая грязь из трубы. Его молчаливость уже долгие годы никого не смущала и не удивляла, а потому теперь он этим откровенно пользовался. Сказать ему было совершенно нечего. Откуда-то из полицейской машины раздался сигнал радио, оповещая о наступлении семи часов вечера понедельника, двадцать пятого мая. Джиневра к этому моменту находилась в участке уже более шести часов, а он ничего не мог с этим сделать.
So please remember that I'm gonna follow through all the way

Cos it seems to matter where I go, I will always let you know
That the place where I am is never far
You know, you're not alone, don't be alarmed
I'll find you no matter where you are

Узнал об аресте Хэйвуд случайно. Как раз из ряда тех случайностей, которые теперь можно было выгребать из его жизни лопатами как постоянно осыпающуюся сверху землю. Неприятное сравнение, ассоциации с выкапыванием могилы возникали ярче всего, но в тот момент ни одной светлой мысли в его голове и не промелькнуло. А в целом понедельник мало отличался от своих предшественников, разве что оживления наблюдалось немного больше, и то, исключительно в сравнении с прошедшей субботой. Лаборатория гудела, но весь рабочий гул проходил мимо Флинна, который выцепил необходимые ему части видео, а теперь наносил метки в местах, где в кадре появлялась патрульная машина около дома антиквара. Рядом ждала ещё одна стопка неразобранной корреспонденции, отчётов и запросов на проведение анализов, так что в общей беседе он не участвовал, только слушая, как коллеги перебрасываются репликами словно теннисным мячом. Рикошетом его всё-таки задело.
– Может, ты? – сначала перед ним на стол приземлился листок запроса мобильной лаборатории на место преступления, а затем уже нависла тень Лэндона, самого старшего из всех присутствующих криминалистов, ко всему прочему, ещё и самого титулованного. Брайт Лэндон, однако, никогда не кичился своими докторскими степенями, работая наравне со всеми, а потому не мог не понравится Флинну. Просьбы от него особенно не напрягали, так что Хэйвуд взял запрос и пробежался глазами по строкам, адрес и перечень сказали ему гораздо больше, чем смех остальных присутствующих в лаборатории. Такие дела если и попадались, то служили «выигрышным» билетом, который каждый тянул с кислой миной на лице. Промзона, коллектор и полуразложившийся труп – почти джек-пот.
– Серьёзно? – улыбнулся в ответ Флинн и поднял брови. – Я был хорошим мальчиком в этом году, так что забирай обратно.
– Тем более у Хэйвуда намечается рандеву с наследницей династии. Клан Сопрано уровня подворотен. Сейчас проходил мимо ресепшена и слышал, что скоро вызовут. Помните дело, где всё никак орудие убийства найти не могли? Так вот, нашли, – почти одновременно со окончанием рассказа на столе завибрировал мобильный, и Флинн посмотрел на номер. Непринуждённая атмосфера в лаборатории словно уменьшилась на пару квадратных метров, исключая его, выбрасывая в безвоздушное пространство. Подробностей было мало. На данный момент их вообще не было, а он смотрел на часы, стрелка которых приближалась к часовой отметке, и думал над тем, что не она ему позвонила. Смешанные чувства правильности такого варианта и, одновременно с этим, полной неправильности. Именно сейчас соображать требовалось максимально быстро, а он не мог собраться, завис в своём обычном состоянии, когда хотел подумать.
– Лэндон, давай свой запрос, – мысли потекли практически одновременно со словами. Флинн судорожно перебирал варианты, стараясь мыслить не хаотично о нескольких вещах сразу, а последовательно от одного к другому. Желания точно так же отличались двойственностью: надо ехать в участок немедленно, но чего будет стоить такой поступок. Задушив свой порыв в зародыше, он наметил несколько версий собственных действий, способных помочь выиграть немного времени на раздумывания. Его задача сводилась к простым тестам, с которыми относительно хорошо сумел бы справиться и студент: взять мазок со внутренней поверхности щеки для образца ДНК, забрать орудие преступления для исследований и, собственно, провести их. Флинн не мог ни первого, ни второго, ни третьего. По ряду причин. И сам перед собой признавался, что не все они профессиональные. Зайти в допросную, чтобы снять отпечатки пальцев тогда, не сравнивалось с тем же самым действием сейчас, ни для одного из них. Пожалуй, если у Флинна на данный момент имелась уверенность в чём-то, то только в этом.
– Теперь у меня к тебе тот же вопрос: серьёзно? – уже Лэндон удивлённо приподнимал брови, глядя на притихшего даже более обычного Флинна. Мысли неслись с головокружительной для него скоростью. Хэйвуд верил мелкой, но всё равно на короткое мгновение задумался о возможности того, что орудие убийства всё это время, действительно, находилось у неё. Однако и этого хватило, чтобы быстро пробежаться по всем воспоминаниям, начиная от осмотра сумочки в участке, разбросанного по асфальту подворотни её содержимому, и заканчивая тем, что он возил её на работу и с работы, практически не выпуская из вида. У неё не могли найти орудия убийства просто потому, что у Джиневры его никогда и не было. Но нашли. И с этим следовало разобраться как можно скорее, ибо Мастард выбил у судьи выдвижение обвинения едва ли не мгновенно, словно готовился заранее. Может быть, и готовился…
– Мне нужен свободный вечер. Так что предлагаю обмен: твой первичный осмотр на мои тесты. Надо будет не только взять образец, но и с оружия отпечатки снять, и всё остальное. Работы до ночи. Идёт? – Флинн удерживался, чтобы не протянуть руку за листом бумаги, который всего минут десять назад отверг. Помимо всего прочего на документах будет стоять не его имя, а Хэйвуд не думал, что Лэндон найдёт на ноже что-то, чего сам бы он не увидел. Самый рациональный выход.
– Никак девушку завёл? – коллега не спешил соглашаться, но щурился вполне доброжелательно, уже снимая свой лабораторный халат и подхватывая практически такой же кофр, как у самого Хэйвуда.
– Сама завелась, – кивнул Флинн, в принципе, не особенно отступая от правды, потому что не мог поехать в участок из-за Джиневры, и нуждался в свободном времени из-за неё же. Пока принимать решения следовало пошагово, не заглядывая слишком вперёд, чтобы не сорваться с места, и Хэйвуд старался думать спокойно и взвешенно, забирая у Лэндона лист с вызовом, пока вслед ему звучали напутствия об обязательном душе после коллектора, но перед намечающимся свиданием.
[audio]http://pleer.com/tracks/4951221iycE[/audio]
– Что значит, там ваш помощник? – Флинн подруливал коленом левой ноги, своим собственным, а потому не опасаясь въехать в один из складов, между которых пробирался на машине. Руки оставались заняты телефоном и настройкой навигатора. Разговор с Блумбергом проходил для Хэйвуда сложно, потому что тот не мог прямо сейчас выехать в участок из-за слушания в суде, и отправил к мелкой другого адвоката. – Не надо мне говорить, чем я рискую. Я понимаю это лучше, чем кто-либо другой.
Как бы ни обернулось дело теперь, отчёты осмотра главной улики – ножа, не смогут изъять из дела, потому что его не осматривал Флинн. По крайней мере, Блумберг уже находился в здании суда, так что делом техники оставалось добраться до судьи для рассмотрения вопроса о внесении залога. Иначе Мастард, определённо, воспользовался бы возможностью держать Джиневру в камере все положенные сорок восемь часов, а то и дольше при должном старании. Ухо покраснело от прижатого к нему телефона, а Флинн уже набирал номер помощника Блумберга, который сейчас разговаривал с мелкой в участке.
– Слушай, хоть о погоде с ней разговаривай, у тебя есть на это право, просто… Просто посиди с ней как можно дольше. Желательно до момента, пока не вызовут в суд по вопросу залога, – выключив телефон, Флинн вырулил между двумя складами к дороге, ведущей к трубе коллектора, где уже мигала полицейская машина и стоял автомобиль судмедэксперта. Влажные ладони с чего-то пришлось вытереть о ткань джинсов, и только после этого жеста он сообразил, насколько нервничает. Теперь это не играло никакой роли, ибо всё необходимое он уже сделал, и оставалось только ожидать результата. Озвученная Блумбергом примерная сумма исходя из тяжести преступления, в котором Джиневра обвинялась, его не смутила. Хэйвуд вообще пропустил цифру мимо ушей, подробнее останавливаясь на моменте перевода. Он имел возможность заплатить, но и речи не шло, чтобы сделать это напрямую, так что техническая сторона его интересовала куда сильнее.
Выгребая грязь из трубы в тёмные плотные пакеты, Флинн практически не чувствовал исходящей от неё вони, уйдя в себя. Кроме ожидания ему ничего не оставалось, а ждать он умел.

Отредактировано Flynn Haywood (09.03.2016 19:36:54)

+2

44

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/ediradu/lifehouse_-_storm_.mp3|Lifehouse – Storm[/mymp3]
How long have I been in this storm?
So overwhelmed by the oceans shapeless form.

Плотный кокон переживаний глушил посторонние звуки, позволяя отчаянию отвоевывать все больше места, наполнять голову тревожными мыслями, дрожать в теле неровным биением сердца. Вязкий комок горечи, предвестник слез, закупорил горло, мешая ровно дышать. Джин сильнее сжала руки вокруг коленей, теснее прижимая их груди. Она давно научилась не плакать на людях, не позволяя боли и горечи прорываться наружу, не давать им волю. Слезы – признак слабости и жалости к себе. Откровенное и безотчетное доказательство никчемности и неспособности бороться. Слезы – слишком большая роскошь для той, которую за каждым поворотом жизни ждет очередная подножка, через которую не удается перепрыгнуть, и остается лишь пытаться ухватиться за что-нибудь, когда, споткнувшись, начинаешь падать. Иногда удается выровняться, устоять на ногах, а иногда, как случилось в этот раз, - лишь затормозить падение. Джин нужно было время, чтобы свыкнуться со случившимся, чтобы в ее голове начали рождаться вопросы, задавать которые некому, кроме самой себя, но и ответы на них она с легкостью находила в диалогах с внутренним голосом. Ей было страшно. Очень страшно оказаться в одиночестве перед лицом правосудия, которое виделось ей карающей ни за что машиной, призванной перемалывать судьбы таких же, как она людей, - невиновных, просто оказавшихся не в том месте, не в то время. Годы, на которые ее могут закрыть за решеткой, будут безвозвратно утеряны, превратятся в песок, наполняющей стеклянную колбу часов, по песчинке скатывающийся на самое дно. К тому моменту, как она выйдет на свободу, от нее самой ничего не останется. Никакого будущего. Никакой возможности вырваться из тесного плена той клетки, которая определена правом рождения. Клеймо «убийца» на все жалкие остатки жизни. И не выбраться. Лишь снова и снова сносить презрительные взгляды тех, кому все равно, что есть правда, если она не подтверждена другими. Правосудие не может ошибаться. И кому какое дело, что творят его люди. Джин закрыла глаза, мечтая исчезнуть. Не просто оказаться в другом месте, а раствориться в пространстве, слиться с окружающей средой, рассыпавшись на атомы. Для чего нужна такая жизнь, в которой каждый шаг ведет к поражению? Где то, хотя бы отчасти ощущаемое, счастье, которое должно быть в жизни каждого? Ей нужны были силы, чтобы бороться с этим парализующим страхом, но взять их было неоткуда.
Грохот отодвигаемой решетки, ропот окружавших ее временно заключенных, выдернули Джин из кокона тишины. Страх дрогнул, на мгновение отодвигаясь в сторону, но снова придвинулся, стоило лишь прозвучать:
- Джеймс, на выход! – девушка спустила ноги со скамьи, поднялась и нетвердой походкой отправилась на голос. Она бы отдала многое, лишь бы происходящее оказалось всего лишь еще одним кошмаром, которые время от времени приходили к ней во сне в последние дни. Одним из тех, просыпаясь после которых, Джин начинала прислушиваться к звукам дома, выходила из комнаты, спускалась в кухню. Наполняла чашку молоком из бутылки, стоявшей в дверце холодильника, а потом смотрела, как вертится емкость внутри микроволновки, пока подогревается жидкость. А потом возвращалась наверх, стояла у двери, ведущей в комнату Хэйвуда, прислушиваясь, и если не находила подтверждений, что мужчина вернулся домой, проходила к окну, где и ждала его возвращения, вглядываясь в освещенную светом фонарей улицу. Безотчетная уверенность в том, что если Флинн дома, то ей ничего не угрожает, появилась сама, и помогала, уснув, не видеть кошмаров.
И сейчас, пока ее конвоировали вперед по длинному коридору, мимо людей, занятых своими делами, мимо закрытых дверей из-за которых доносились голоса, в голове Джин начали возникать мысли, никак не связанные с решением очередной, свалившейся на нее проблемы. А сообщили ли уже Хэйвуду о ее задержании? И что он думает об этом? Все так же верит в ее невиновность или же ему больше нечего питать уверенность в ее непогрешимости, когда орудие убийства было найдено ни где-то еще, а прямо в вещах Джин? Странным казалось не то, что она думает о нем. Странным казалось то, что она думает о нем в первую очередь. И не просто думает, а ей хотелось бы, чтобы он, как и прежде, был на ее стороне. Впервые с того момента, как Хэйвуд предложил свою помощь, не попросив взамен ничего, Джин отдает себе отчет, насколько важно ей ощущать его незримое присутствие за спиной, насколько необходимо чувствовать, что он рядом.
И сердце сжимается, когда вместо Флинна совсем другой, незнакомый ей мужчина с кофром, просит ее открыть рот, проводит ватной палочкой по внутренней стороне щеки, собирая материал для анализа ДНК. Перед глазами до сих пор идут круги от вспышки фотокамеры, запечатлевающей профиль и анфас, Джин снова сидит в допросной, не сопротивляясь очередной процедуре, но мысли ее не здесь. Не в этой тесной комнате с темным, непроницаемым с этой стороны стеклом, не рядом с этим криминалистом в возрасте, который смотрит на нее с каким-то непонятным ей чувством, - то ли сочувствия, то ли жалости. Хэйвуд не пришел. Неужели все-таки поверил?
The water's getting harder to tread
with these waves crashing over my head.

Вместо Мистера Блумберга, харизматичного, располагающего и внушающего доверия, перед Джин оказался его помощник – молодой человек лет на пять старше ее самой. Кудрявые темные волосы, очки в черной оправе и костюм без единой складки, - то, что она успела отметить, единожды посмотрев на него прямо, прежде чем опустить взгляд. Голос мужчины звучит ровно и уверенно, без излишней эмоциональности или отстраненности. Его имя – Терренс Хаксли, и он явно подает большие надежды, если судить по внешнему виду и умению держаться. Но Джин никогда не была хорошим психологом, да и сделанные выводы вряд ли имеют какое-то значение.
- Мисс Джеймс, расскажите, как это произошло? Откуда у вас этот предмет, который признан орудием убийства в деле убийства мистера Дэвиса? – она не уловила тот момент, когда от пустой болтовни и заверений в том, что ей не о чем волноваться, Хаксли перешел к вопросам. Подняла голову, щуря глаза, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти на нем признаки волнения или неудовольствия от того, что ему приходится торчать здесь с ней. Блумберг не пришел. У него свои дела, слушанья в суде, которые он не может отложить ради одной девчонки, с который, видимо, и так все ясно, стоит ли стараться.
- Спросите у Мастарда, откуда этот предмет, – покусав нижнюю губу, хрипло ответила Джин. – Я его в глаза не видела, пока он не стал размахивать пакетом перед моим лицом, – сцепив замерзшие, подрагивающие пальцы в замок, она сделала над собой усилие и, оторвав взгляд от столешницы, снова посмотрела на предложенного ей в этот раз адвоката. Губы дрогнули, изгибаясь в кривой усмешке, - чистенький, хорошенький мальчик, заточенный на зарабатывание денег, на стремление к победе, а вовсе не на общение с клиентами.
- Мисс Джеймс, мой интерес не праздный. Мне нужно точно знать, как происходили события, и откуда взялся предмет. Иначе я не смогу вам помочь, как не сможет и мистер Блумберг, – Джин вздыхает, прикрывает глаза и снова начинает обкусывать губу. Ей нужно время. Нужно собраться с мыслями, прежде чем она сможет ответить хоть на один из вопросов. Но хочется совершенно иного, - сбежать, спрятаться, забыть все это как страшный сон. И сова в ее мыслях возникает образ, столь отличный от привычного, от того, который долгие годы казался ей самым значимым, самым важным. У Хаксли звонит телефон. Он извиняется, и поднимает трубку. Джин не слышно, кто на том конце провода, но она и не стремится это услышать. Смотрит на адвоката, взгляд которого, остановившийся на ней, на мгновение меняется, в него просачивается то ли любопытство, то ли интерес. Что бы там ни сказали ему, кто бы ни сказал, - это явно его удивило.
- Вернемся к нашему вопросу, мисс Джеймс, – положив трубку, снова заводит ту же шарманку мужчина. – Ваши друзья очень о вас беспокоятся. Давайте, не будем заставляться их переживать еще сильнее. Обстоятельства не самые лучшие, но мистер Блумберг уверен, что у нас есть все шансы выиграть это дело. Сейчас вас повезут в суд. Слушанье о залоге уже назначено, но нам нужно прояснить некоторые моменты. И так, насколько я понимаю, вы увидели орудие убийства впервые, когда детектив Мастард вынес его в пакете из кафе. Я спрошу снова, мисс Джеймс, откуда в ваших вещах взялся этот предмет?
- Я не знаю. Сегодня утром его там не было. Как не было и вчера, и позавчера, и пять дней назад, – устало выдохнула Джин. Слова о беспокоящихся друзьях вызвали у нее скептический смешок. Единственным другом, который мог заявить о себе в сложившихся обстоятельствах, был Хэйвуд, только вот насчет его беспокойства у нее были сомнения. Более уравновешенного и не подверженного сильным эмоциональным переживаниям человека, она никогда раньше не встречала. И представить, что он, как бы то ни было, заявляет о своих тревогах, ей было сложно. Лучше бы он сам приехал сюда, возможно, тогда бы ей стало легче отвечать на все эти дурацкие вопросы. Но Флинн не приехал. И Джин точно знала, что не увидит его в суде, или куда там еще они поедут.
- Значит, своей вины вы не признаете? Поймите, именно этот вопрос вам будут задавать еще не раз, и нам нужно понимать, к чему быть готовыми, – адвокат ее раздражал, несмотря на то, что она понимала, - все его вопросы к месту и ко времени, он не обязан ей верить, как и не обязан сидеть здесь, снова и снова раскладывая по полочкам случившееся.
- Я ни в чем не виновата, – качнула головой Джин, крепче сцепляя пальцы. – Сколько?
- Простите? – прерванный на полуслове ее вопросом, Хаксли приподнял брови, непонимающе воззрившись на девушку.
- Денег сколько? Вы говорили о залоге. Какова сумма, которую могут назначить? – внутри все сжалось, Джин замерла в ожидании ответа, сильнее прикусила губу. У нее нет денег. Даже этот адвокат, который видит ее впервые, должен об этом знать. Все, чем она располагает, отобрали еще при первом задержании, но вряд ли тех жалких тысяч долларов хватило бы, чтобы внести их в счет залога по делу об убийстве.
- Понимаете, – он начал осторожно, и на первое это же слово Джин ответила едва уловимым кивком. Да, она понимала. С самого начала понимала, что и о выходе под залог может речи и не идти. Уронила голову на руки, зажмурившись так сильно, что ощутила, как натягивается кожа на лице. Хрупкие крылья надежды хрустнули, сминаясь, но не ломаясь до конца, еще продолжая трепетать. – Обстоятельства складываются таким образом, что, несмотря на наличие не состыковок, судья может отказать в залоге. Но мистер Блумберг сделает все возможное, чтобы этого не произошло. К тому же…
- Сколько? – подняв голову, снова перебила адвоката Джин, посмотрев на него прямо. Она старалась часто не моргать, боясь, что еще немного, и слезы она уже не сможет сдержать.
- От ста тысяч, в зависимости от того, что судья признает существенным. Но, еще раз повторюсь, мисс Джеймс, вам не о чем беспокоиться. Мистер Блумберг отличный адвокат, и он сможет донести свою точку зрения до судьи. Единственное, вам не стоит вмешиваться в процесс. Ваш адвокат – это ваш голос на слушанье. Что бы вы ни услышали, - молчите, пока судья не обратится к вам напрямую. Обвинение не будет нежничать, им нужно доказать вашу вину…
- Я в курсе. Только у меня все равно нет таких денег, – названная сумма сам по себе звучала, как приговор. «От ста тысяч», - где ей взять такие деньги? В представлении Джин сумма была заоблачной. Значит, она останется за решеткой до тех пор, пока не будет оглашен окончательный приговор. От этих мыслей слезы подступили еще ближе. Девушка снова закрыла глаза, пальцы разжались, переместившись на плечи, сжимаясь вокруг них. Что ей теперь делать? Она и так должна за услуги адвоката, а это явно не те цифры, которыми легко можно оперировать. А, оказавшись за решеткой, ей и вовсе не с чего будет покрыть выставленные счета.
Хаксли продолжал говорить, ничуть не смутившись, что его в очередной раз перебили. Он перескакивал с темы на тему, выстраиваясь длинные, наполненные отступлениями предложения. Это не успокаивало, не приводило в чувство. Джин нашлась бы, что ему ответить, не будь ее желание молчать столь сильно.
- Сейчас вас доставят в суд, – она не знала, сколько прошло времени. Знала только, что ничего хорошего дальше не последует. Снова одна. Один на один со всем происходящим в жизни. Когда-то самым жутким, страшным, ужасающим казалась перспектива снова попасть под кулаки отца, тяжелые, сильные. Даже не физическая боль пугала. Сильнее пугало то чувство, которое зарождалось внутри, - унижение столь сильное, что не хочется жить. Смириться с этим стало легче, когда она начала подставляться за брата, когда знала, что сражается не только за себя, что ей есть кого защищать. Никто никогда не приходил на помощь. И иногда это казалось даже благом.
Обиды, наносимые одноклассниками, тоже когда-то казались затмевающими, слишком сильными, унизительными. Джин плакала из-за очередной порции щедро отсыпанного унижения, выставления ее ничтожности напоказ перед десятками глаз, и не хотела снова возвращаться в школу. Но возвращалась, потому что это было единственное место, где она могла научиться чему-то большему, чем умению открывать пивные бутылки зажигалкой или грамотно раскуривать косячок.
Настоящей трагедией казалась ей ситуация, когда робкие и нежные, трепетные и окрыляющие, первые чувства возникли в душе, тревожа и пугая, радуя и придавая сил. Она смотрела на Арчи и видела в нем не просто человека, способного понять ее, но мужчину, в объятиях которого можно обрести покой и защиту, рядом с которым можно ощутить себя нужной, не боятся и не вздрагивать, не шугаться в сторону, ожидая нападения. Хит не был похож ни на одного знакомого ей представителя сильной половины человечества, - представитель совсем другого мира, того, где людям доступно все, чего бы они не пожелали, где можно верить, что главное – это захотеть, и все получится. И Джин хотела прикоснуться к этому миру, ощутить под пальцами биение сердца, вдохнуть запах свободы от оков собственной ничтожности, которые удерживали ее на земле. Хит дал ей много, но не смог позволить еще и это.
Но то, что происходило в ее жизни сейчас, не шло ни в какое сравнение со всеми теми бедами, горестями и личными трагедиями, возникавшими на пути. Все прошедшее казалось мелочью, чем-то несущественным, неспособным встать вровень с обвинениями, которые были ей предъявлены, с тем ощущением поражения, подступившим так близко, что не оставило возможности преодолеть его, принуждая лишь принять.
- И запомните, мисс Джеймс, диалог ведет ваш адвокат. Мистер Блумберг – лучший из лучших. Вам не о чем беспокоиться. Что бы он ни говорил, он знает, что делает, – Джин только кивнула в ответ, позволяя полицейскому, появившемуся на пороге комнаты, снова сковать ее запястья. Бросила взгляд на адвоката, когда ее попросили следовать за конвоиром. Как бы ни раздражал ее Хаксли, он, по крайней мере, разговаривал с ней, даже если ощущения его причастности к процессу не возникало. Джин не хотелось снова оставаться одной так же сильно, как не хотелось слушать шуточки и подначки, которыми могли снабдить свою речь полицейские, провожая ее к зданию суда. От одной мысли об этом внутри все сжималось, превращаясь в один большой, тугой комок горечи и страха. Мужчина поймал ее взгляд:
- Я встречу вас в здании суда, – и интерпретировал его правильно, только ответ был неутешительным, именно таким, на какой Джин и рассчитывала. Девушка криво усмехнулась и начала движение вперед, оставляя адвоката позади.
I know you didn't bring me out here to drown,
so why am I ten feet under and upside down.

Детектив Мастард встретился Джин на стоянке. Грузная фигуры мужчины прислонилась к боку автомобиля, в воздухе повисла дымовая завеса. Она не слышала о чем он переговаривался с патрульным, стоявшим рядом, но само его присутствие заставило девушку напрячься.
- А вот и наша цыпочка, – улыбка, которую по всем статьям иначе, как мерзкой Джин не смогла бы назвать, заставила ее поморщиться. О чем мгновение спустя она пожалела. Громкий, визгливый смех Мастарда был откликом на эту мимолетную реакцию. Девушка вздрогнула, споткнувшись и, если бы не придержавшая ее рука патрульного, точно распласталась бы у ног детектива, заделавшегося ее персональным мучителем.
- Зря ты это, Джим. Такие не должны вызывать сочувствия. Ради чего прихлопнула-то Дэвиса? Задолжала за наркоту кому? Или лучшей жизни захотелось? – Джин стиснула зубы, мысленно поторапливая патрульного, который не спешил открывать дверцу машины. Несмотря на его помощь, он явно не пытался занять ее сторону. Терпеть – единственное, что оставалось. И девушка терпела, стараясь не вникать в сыплющиеся комментарии о собственной никчемности, о которой сама могла бы рассказать, куда больше, чем этот, сверх меры награжденный красноречием мужик. Вместо попыток разобрать применяемые по ее адресу тезисы, Джин попробовала представить себе миссис Мастард. В ее воображении возник образ женщины, по всем параметрам напоминающей самого детектива, но очередной комментарий развеял его. Вряд ли он подчиняется своей женушке, скорее уж она выглядит, как мелкое, забитое существо, давно лишенное права голоса и забывшее, отчего выбрала в мужья именно этого субъекта.
Наконец-то за Джин закрылась дверца автомобиля, отрезая девушку от происходящего на улице. Она поерзала на сиденье, стараясь удобнее пристроить скованные за спиной руки, но какое положение бы ни выбирала, облегчения это не приносило. Ее качнуло, когда машина тронулась, и Джин повалилась на сиденье. Удар был не сильный, но его хватило, чтобы наконец-то выбить слезы из глаз. Предательские слезы унижения. И она бы так и осталась лежать, предпринимая попытки прекратить их, но грубый оклик, заставил ее выпрямиться, снова прижать спиной руки. Девушка прикрыла глаза, ощущая горячие капли на лице, сил справиться с ними больше не хватало. Они падали, срываясь с белесых ресниц, повисали на кончике носа и на подбородке, скатывались в выемку над верхней губой, щекотали кожу. Молчаливые, неслышные, принадлежавшие только ей.
Джин показалось, что не прошло и пяти минут, как машина остановилась у здания суда. Внутри все замерло. Напряжение и волнение нарастали. Она уговаривала себя не нервничать. Каким бы ни был приговор, ей все равно возвращаться за решетку и оставаться в камере до последующих решений. Но это не помогало, только сильнее нервировало, как и невозможность стереть капли с покрасневших глаз.
Хаксли не обманул. Он уже был здесь, и терпеливо ждал, пока с Джин снимут наручники. А, дождавшись, протянул ей носовой платок, извлеченный из нагрудного кармана. Настоящий, тканевый, не какой-нибудь бумажный. Она не знала, был ли этот жест четко отмеренным, специальным, или же так вышло случайно, но именно он заставил ее взглянуть на адвоката иначе. Кивнула в знак благодарности, и приняла платок, стирая капли с лица.
- Мистер Блумберг уже здесь, – сообщил Хаксли, как только посчитал, что девушка готова его слушать. – Он ждет нас в зале суда. Вы как? У нас есть еще пара минут. Может, хотите что-нибудь? Кофе? Воды?
- Хочу, чтобы это побыстрее закончилось, – сжав в пальцах намокший платок, криво усмехнулась Джин.
If I could just see you everything would be alright.
If I could see you this darkness would turn into light

В зале суда не было никого, кроме Блумберга, мужчины со стороны обвинения и секретаря. Джин опустилась рядом с адвокатом, который отвлекся от бумаг, разложенных перед ним, и внимательно посмотрел на девушку.
- Выше нос. Это всего лишь небольшое препятствие, и не такие горы двигали, – усмехнулся адвокат. – Сейчас быстренько убедим Кларка, внесем залог, и поедешь домой.
Джин не успела ничего ответить. У нее не было дома, так же, как и не было денег, чтобы быстренько внести залог. Она сжала пальцами столешницу, помогая себе встать, когда к этому призвал секретарь.
Начавшееся слушанье походило на все те, которые Джин видела в кино. Стороны высказывали свои мысли, оперировали доказательствами, возрождали события. Она смотрела на судью, пытаясь понять, что этот мужчина в черном облачении думает обо всем происходящим. Сколько таких дел было на его памяти? Сколько приговоров он вынес? И в чью пользу? Одни сплошные вопросы без ответов, которые выстраивались в стройные ряды, забивая голу совершенно бесполезными мыслями, в которых крылось спасение от новых тревог. Опустошение, пришедшее вслед за слезами, помогало смириться. Не чувствовать, не бояться. Джин терзала зубами нижнюю губу, чувствуя себя сторонним наблюдателем, а вовсе не подсудимой.
- Подсудимая, встаньте, – голос ворвался в плотный кокон отстраненности. Блумберг едва ощутимо подпихнул Джин под локоть, принуждая подняться.
- Признаете ли вы свою вину? – вопрос, на которой у нее был лишь один ответ. Джин вскинула голову, встречаясь взглядом с судьей, и выговорила четко и громко одно единственное слово: - Нет.
Больше у нее ничего не спрашивали. Судья Кларк скрылся за дверьми, выслушав обе стороны, оставалось лишь ждать к какому выводу он придет. Джин опустилась на свое место, глядя в столешницу. Вдохнула. Выдохнула. Сжала пальцы. Ей оставалось только ждать. А ждать она не любила.
Barely surviving has become my purpose
'cause I'm so used to living underneath the surface.

Час, который потребовался судье, чтобы принять решение, Джин провела разглядывая линии царапин на столешнице. Блумберг отлучился в соседний зал, где у него шло второе заседание, рядом остался только Хаксли, который, после нескольких отрицательных ответов, полученных на свои вопросы, предпочел больше ее не тревожить. Девушка подняла руку, прикоснулась к царапинам, провела по ним кончиками пальцев. Линии жизни, каждая их которых обрывается в отведенный ей момент. Оборвется ли ее жизни на решении этого судьи или же продолжит свой бег в неизвестность все теми же извилистыми тропами?
- У вас есть телефон? – спросила она, подняв взгляд на Хаксли, когда последняя из царапин проскользила по подушечкам пальцев, оставляя на них белесый, быстро исчезнувший след.
- В зале суда она все отключены. Вам нужно позвонить? – Джин пожевала губу, размышляя. Ей хотелось позвонить. Хотелось услышать уверенный голос, произносящий отрывистые, спокойные фразы. Но она не знала, хочет ли сделать это на самом деле, или же просто цепляется за соломинку, за возможность оттолкнуть реальность. В конце концов, кто такой для нее Хэйвуд? Друг? Знакомый, позволивший пожить в своем доме, отнесшийся к ней по-человечески? Не поэтому ли она потянулась к нему? Может, все это, просто ошибка, которую она снова допускает, увидев нормальное отношение к себе? И нужен ли ему ее звонок так же, как и ей?
Джин покачала головой, давая ответ сразу на два вопроса. Ей не нужно звонить. А ему не нужно слышать ее голос. Потому что ему ничего от нее не нужно, а она справится, как и раньше – сама.
If I could just see you everything would be alright.
If I could see you this darkness would turn into light

Решение судьи было коротким, бьющим наотмашь. Сто пятьдесят тысяч долларов против пребывания за решеткой до дальнейших разбирательств. Джин опустила голову, позволяя выбившимся из косы прядям упасть на лицо, скрыть очередную кривую и горькую усмешку. Она в руках-то таких денег никогда не держала, что уж говорить о том, чтобы откупиться от возможности обосноваться в клетке. Блумберг сказал, что она вернется домой, что ж, видимо, ей стоит начинать считать тесное пространство камеры своим домом. По крайней мере, оно не будет пугать ее своим простором, как комнаты в жилище Хэйвуда. Но адвокат остановил конвоира, уже сделавшего шаг по направлению к подсудимой, заявляя, что они готовы внести залог. Это заставило Джин снова напрячься. Она подняла голову, посмотрев на мужчину.
- У меня нет таких денег, – вынужденные слова, которые она не хотела произносить. Мучительные, но правдивые. Адвокат никак не отреагировал на произнесенную фразу, взял ее за руку, заглянув в глаза, и тепло улыбнулся, сообщив, что ему нужно идти, но они обязательно встретятся на днях, чтобы выработать тактику и обсудить линию поведения на предстоящем слушанье. У них еще есть время, чтобы решить некоторые вопросы, и, если Джин будет сохранять осторожность, они вполне могут рассчитывать на победу. Для девушки все его выводы звучали просто как звуки. Пустые попытки вселить надежду там, где ей уже не было места. Ее крылья оказались сломаны, и она лежала на земле, изредка подрагивая, но не желая возрождаться.
- Я отвезу вас домой, но сначала мы заедем в участок, оформить бумаги и забрать ваши вещи, – Хаксли снова оказался рядом, потянул Джин прочь из зала заседаний, и она пошла за ним, оглянувшись на полицейского, который должен был забрать ее обратно  в клетку.
- Все мои вещи остались на работе, – откликнулась девушка, вздыхая. Она устала и до сих пор не могла поверить, что отделалась так просто. Кто внес залог? Что ей делать дальше? Как не чувствовать себя раздавленной, оказавшись посреди всего этого безумия, в котором ее пытаются выставить главным козлом отпущения? Ответов на эти вопросы у Джин просто не было. И если где-то они и существовали, то точно не здесь. Она потерла ладонями лицо, и позволила адвокату усадить себя в машину. Защелкнула ремень безопасности, откидываясь на спинку кресла и глядя в окно.
- Хотите позвонить? – снова спросил он, выруливая со стоянки. Но Джин никак не отреагировала на его слова, позволяя усталости и горечи сделать свое дело, возрождая все те ощущения и эмоции, которых за этот день оказалось слишком много. Ей хотелось бы остаться одной, но до этого было еще очень долго.
and I will get lost into your eyes
and everything will be alright, and everything will be alright.

В участке они провели чуть больше часа. Хаксли оказался очень деятельным, но Джин его практически не замечала, лишь ставила свои подписи там, куда указывал мужчина, изредка провожая взглядом заключенных под стражу, которых проводили мимо. Вопрос о том, кто внес за нее залог, по-прежнему оставался открытым. Но только один человек знал, что происходит в ее жизни. И, хоть и не обладая стопроцентной уверенностью, пока не услышит подтверждение, Джин уже знала ответ. И он вызывал у нее самые противоречивые чувства. Она все больше увязала в долгах перед тем, кто отказывался принимать от нее что-либо. Все чаще думала о нем, отторгая всех остальных личностей, у которых могла бы попросить помощи с гораздо большей легкостью. Ее уверенность, что справится сама, оказалась иллюзией. Вряд ли она вообще способна на это.
- Теперь я отвезу вас домой, – у нее не осталось сил даже не кивок. Слишком много усилий, чтобы не показывать свои слезы, слишком много событий и переживаний. Как свыкнуться с ними? Как сжиться? Как перестать бояться? И что нужно сделать, чтобы клеймо «убийца» оказалось на ком-нибудь другом? Джин не знала. А потому лишь проследовала за Хаксли к машине, продолжая сохранять молчание и комкать в пальцах его платок.

Отредактировано Ginevra James (13.03.2016 17:05:52)

+3

45

К вечеру Флинн пришёл к одному единственному выводу – ему надо купить гарнитуру к телефону. Из-за постоянно поднятого плеча, которым он прижимал аппарат к уху, шейные мышцы свело. Искривлением позвоночника это не грозило, однако оставшиеся ребята из патруля и детектив поглядывали на него чаще обычного. Возможно, не стоило отвечать на вопрос Лэндона по поводу девушки. Возможно, просто не стоило обращать ни на кого внимания. Хэйвуд придерживался второго варианта, выходило это автоматически и никакого участия с его стороны не требовало. Вопросы, рабочие и не очень, касающиеся в основном того, с кем он так много разговаривает, он просто-напросто игнорировал, выдавая информацию по делу ровно такими порциями, которых требовал протокол. Хватило всего часа или полутора подобной демонстрации нежелания общаться, чтобы к нему без надобности больше не обращались. Помимо трубы, откуда он вытаскивал одну за другой липкие кучи грязи, перемешанной с останками неизвестного пока трупа, которого и убитым считать было рановато, впереди светило ещё небольшое разбирательство, откуда, собственно, ведёт эта труба. Детектив уже достал чертежи, а Флинн упаковывал улики в герметичные пакеты, предпочитая перестраховаться и взять несколько дополнительных. То ли он уже привык к запаху, то ли всё так же не тратил собственное внимание на неприятные ощущения, но вот отошедших чуть подальше патрульных понять мог вполне.
– Придётся оцепить место до предварительных результатов о причине смерти. Если ваша работа, то надо в коллектор лезть, искать, откуда сбросили тело. Прогноз погоды смотрел? – пришлось немного повысить голос, ибо детектив не желал подходить ближе, чем на пару шагов, пахло от Хэйвуда на данный момент ничуть не лучше, чем из упакованных свертков грязи.
– Смотрел. Дождя не будет, – даже кратковременные осадки вымыли бы из трубы всё, что не успели сделать до момента, когда труп был обнаружен. Зато теперь осмотр безболезненно откладывался на следующий день. Флинн никогда не рвал жилы на работе, просто делал её хорошо, но сейчас, при ином стечении обстоятельств, мог бы задержаться на месте, осматривая близлежащий берег тщательнее на предмет интересных находок, пропущенных патрульными. Однако телефон снова зазвонил.
Сумма залога его не удивила, скорее, он рассчитывал на большее. Вопрос состоял лишь в том, что такими средствами Джиневра не обладала никогда. Возможно, даже если суммировать все заработные платы с начала трудовой деятельности. Для него же эта цифра по целому ряду причин давно не выглядела внушительной, проблемой становилось перевести их. Этого сделать Флинн не мог, так что едва-едва удержал руку, чтобы не потереть грязными пальцами в перчатках переносицу. Следующие двадцать минут ушли на решение вопроса через адвокатскую контору, ибо Мастард при таком рвении не преминёт поинтересоваться, откуда средства, даже если это не заинтересует прокурора. Обычно ожидание для Хэйвуда сопровождалось ощущением, что время растягивается резиной, а стрелка часов вязнет в воздухе, не желая передвигаться на следующее деление. Из-за нежелания принимать то, что есть сейчас, ибо «потом» выглядело по каким-то критериям лучше, он периодически то и дело поглядывал на часы, однако в данный момент каждая минута настоящего заполнялась так плотно и объёмно, что одна складывалась к другой с завидной быстротой. Шесть часов пролетели практически в мгновение ока, потому что механическая работа руками сопровождалась множеством мыслей и дополнительных действий на счёт Джиневры. Спрашивать разрешения у мелкой, перед тем как вмешаться и сделать по-своему, ему совершенно не приходило в голову. Флинн поступал, как считал нужным и лучшим для Джиневры. Телефон зазвонил снова.
– Луи Виттон? – голос Блумберга на другом конце провода звучал ровно, но даже скрашивай его хоть какие-то интонации, Хэйвуд вряд ли бы распознал, тем более не сразу сообразил, что за имя называет ему адвокат. В вопросах брендов Флинн плавал, обладая не большим набором знаний, чем кто-либо другой, не особенно часто сталкивающийся с миром моды.
– Не понял, – после недолгого молчания, за время которого ни одной адекватной мысли к нему в голову так и не пришло, он вынужден был признать, что и понятия не имеет, о чём идёт речь.
– Я так и подумал, – со вздохом раздалось из динамика в ответ. – Сумка мисс Джеймс, которую изъяли при аресте стоит… я могу сейчас немного ошибиться… более пятисот долларов, что наводит на ряд дополнительных вопросов. Ваш детектив не обратил на это никакого внимания, но я не могу гарантировать, что прокурор это так же упустит.
– Твою мать… – чертыхнулся Флинн и отошёл чуть подальше полицейского ограждения. Когда он выдавал мелкой новую сумку, взял первую попавшуюся такого же размера, как и порванная в переулке. Естественно, у его матери не было дешёвых вещей, естественно, он тогда об этом вообще не думал, а теперь решение выходило боком.
– Совершенно согласен, – констатировав факт, Блумберг не стал дальше узнавать, откуда и как сумка попала к девушке, пока это роли не играло, суля принести ещё немного проблем чуть позже, когда начнутся разбирательства. Лишние деньги у баристы в Старбакс, недавно взявшей заём в банке, оборачивались такими же точно лишними вопросами следствия. В любом случае, звонил адвокат больше по вопросу залога. Никаких переводов Хэйвуд со своих счетов не совершал, а сумма поступила в распоряжение Блумберга из адвокатской конторы. При очень сильном желании и знании, откуда начинать поиск, докопаться до источника возможность всё же существовала, однако Джиневру никак не затрагивала и к стоимости сумки, определённо, дополнительных средств не прибавляла. Флинн знал систему со своей стороны, а Блумберг хорошо ориентировался со своей, а сейчас они на пару не нарушали закон, но ходили по самому его краю. И совесть каждого из них молчала как рыба по этому поводу, разве что, причины такого отношения у них абсолютно не совпадали.
– Мне нужно в лабораторию, – осмотрев оцепление по периметру, чтобы в него полностью попадала территория, по которой можно будет ещё раз пройтись чуть позднее, Флинн стянул перчатки и снял свой полиэтиленовый защитный костюм, больше похожий на прозрачный дождевик. Детектив давно уже уехал, а патрульные тоже не горели желанием оставаться здесь дольше, а тем более задерживать его, ибо, в таком случае, пакеты с уликами пришлось бы везти кому-то из них, но никто спешил засовывать их в свою машину. У Хэйвуда на такой случай в багажнике имелись пластиковые поддоны с высокими бортами, куда он и сложил пакеты. После последнего звонка он торопился, чтобы вернуться домой раньше Хаксли с мелкой. Время пока поджимало не сильно, но всё равно больше нигде задерживаться Флинн не планировал.
Уже из машины он набрал номер Лэндона, больше не рассказывая о коллекторе, прелесть осмотра которого его коллега так и не познал, а интересуясь орудием преступления, найденным у Джиневры. Как он и думал, отпечатков пальцев не обнаружилось, причём вообще ничьих. Это настораживало даже Лэндона, не придумавшего, как в сумке она могла ни разу не задеть нож пальцами, если не носила его упакованным в пакете, а отчёт с задержания ясно говорил – нет, не носила, ибо никакого пакета найдено не было. Незначительные пятна крови на подкладке тоже почти ничего не доказывали, по ним не было возможности определить, как долго нож находился в сумке. Отметив для себя, что стоит побольше узнать о звонке на счёт бомбы, теперь выглядящем особенно неестественно, Флинн припарковался около лаборатории и первым делом, после того, как отдал все собранные пакеты на анализ, отправился в душ.
В шкафу возле его рабочего места имелась даже кое-какая одежда, лишний раз напоминающая, что здесь он практически жил, проводя куда больше времени, чем дома. До определённого момента. Дату момента он мог вспомнить и без долгих размышлений, оставляя их на другое – как до этого дошёл. Не в вопросах рабочей этики, от которой за последние дни практически ничего и не осталось; не в вопросах собственного времени, теперь распределяемого совершенно по-другому. А хотя бы в том, что сейчас его волновало не только продвижение дела в обратном от нужного направлении, но и отношение к этому Джиневры. Хэйвуд вряд ли мог представить, что именно она чувствует, ибо никогда не угадывал, а логически это не вычислялось, однако общее состояние воображал. Сравнивал со своим в той его части, где допустил арест, пусть никогда не говорил и не обещал, что такого не может произойти в принципе. Он точно знал, что и как необходимо делать касательно дальнейшей работы, но что делать с Джиневрой – понять не мог.
Звонок, Хэйвуд сбился со счёта, который за день, застал его по дороге домой. Хаксли забрал мелкую, так что по времени выходило, что Флинн успевал раньше, но несущественно. Припарковавшись  на обычном месте, он не стал выходить из машины, уложив затылок на подголовник кресла и прикрыв глаза. Мысли потекли сразу же по направлению к звонку о заложенной бомбе, к списку тех, кто выехал на вызов, к току, как именно Мастард получил информацию. Чёткая структурированность намеченных целей помогала ему отвлечься, ибо Флинн не хотел думать над тем, какой сейчас приедет Джиневра. Толку от этого не было, в любом случае он всё увидит собственными глазами. Отвлёк его шум от подъезжающего автомобиля. Марку машины Хаксли он не знал, но сразу увидел помощника адвоката за рулём и вышел наружу. Привычка открывать дверь мелкой никуда от него не делась, поэтому Флинн успел раньше и слегка нагнулся, чтобы разглядеть в салоне её лицо.
– Привет, – такие эмоции он видел сразу. Не интонации, не оттенки, а написанное на лице крупными и читаемыми для него буквами вполне открытое послание. Мельком кивнув Хаксли, Флинн вздохнул и спрятал руки в карманы, ибо сейчас не знал, что с ними делать. – Пойдём домой?

+1

46

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/ejonipy/08_matthew_mayfield_carry_me.mp3|Matthew Mayfield - Carry Me[/mymp3]
So carry me
Inside the autumn breeze
Far from the rivalries
That leave me cold
That leave me cold

Ей было семь, когда Джин впервые увидела карту мира, но до сих пор помнила, как поразило ее увиденное, - синие пространства океанов и морей, резные очертания континентов, тонкие нитки рек. Зеленый, песочный, коричневый и синий, - цвета спокойствия, приносящие умиротворение. Палец следовал за изгибами, касался линий, повторял узоры границ городов и стран. И казалось, что она прикасается не к листу бумаги, а дотрагивается до всех тех, запечатленных на нем, возвышенностей и низменностей, ощущает влажный жар тропиков, палящее солнце пустыни, пронизывающий холод северных ветров. Учительнице пришлось трижды попросить девочку занять свое место за партой, когда Джин наконец-то обратила на это внимание, вынырнув из погруженности в эти удивительные ощущения, которые побуждали ее фантазию работать, заставляли желать узнавать больше. До этого момента она не представляла, насколько мир огромен. В ее детском сознании мир и Соединенные Штаты были синонимами. Новое открытие не только удивило до глубины души, заставив задуматься, но и дало надежду. Ведь не могло оказаться так, что среди миллиардов людей, населяющих планету, не нашлось бы ни одного, кто смог бы принять ее, не нашлось бы места, которое она бы смогла назвать домом. Джин представляла, как пересекая океан за океаном, будет искать этих людей и это место, и однажды это случится. Просто и легко откроется дверь, и окажется, что ее здесь ждали. За тринадцать лет, прошедших с тех пор, эти фантазии померкли. Карта мира давно не вызывала удивления, - девушка могла нарисовать ее по памяти, вычертив, едва ли не со стопроцентной достоверностью, все изломы и возвышенности и надписав большинство из них. А поиски своего места свелись к попыткам как-то удержаться на плаву, заработать не только на съем жилья и пропитание, но и скопить средства, чтобы в дальнейшем потратить их на образование, которое единственное ей виделось панацеей от многих проблем, в том числе, и финансовых. Возможно, выбор ее не был лучшим. И об этом Джин тоже не раз замышляла, пытаясь подобрать себе иную профессию, чем связанную с изобразительным искусством, но каждый раз терпела крах, не говоря уже о том разочаровании, которое приносили ей возможные варианты. Ни медицина, ни юриспруденция, ни экономика, ни десятки иных специальностей не подходили ей, виделись клетками, в которых заперты правила, а, вместе с ними, и люди. А ей хотелось творить вне рамок, вне созданных четких ограничений, вне инструкций, которым предлагалось следовать неукоснительно. И она шла тем путем, который выбрала сама. Спотыкалась, падала и снова поднималась, снова продолжала движение, стараясь не отчаиваться, не опускать рук, не пускать на самотек, потому что знала, - стоит это сделать, и она уже не сможет вернуться обратно. Бездна затянет, поглотит, перемелет, сломает. А этого Джин боялась больше всего – сломаться.
Сев в машину Хаксли, девушка пристегнула ремень безопасности и откинулась на спинку сиденья, глядя прямо перед собой. Разговаривать не хотелось. Казалось, начни она говорить, и предательские слезы покатятся по щекам, превращая ее в ту жалкую девчонку, которая, как бы ни боролась, все равно терпела поражение, как бы ни пыталась быть сильной, все равно оказывалась слишком слабой. Джин снова начала кусать губу, отвлекаясь на это привычное, знакомое действие, ощущая кровь на языке, не способную остановить ее. Мыслей было слишком много. Каждую из них хотелось додумать, развить, осознать в полной мере, чтобы позднее вывести какое-то единое мнение, вывод, на который можно было бы опереться, которым можно было бы прикрыться, как щитом. Но для этого Джин необходимо было остаться одной, привычно забиться в самый дальний, самый темный угол, где никто ее не потревожит, никто не помешает растравить раны, прежде чем начать их зализывать. И, пока у нее не было такой возможности, старалась думать о тех вещах, которые лежали на поверхности. Но и здесь было множество волновавших ее вопросов без ответа. Сомнений по поводу того, кто внес за нее залог, у Джин не было. И пусть имя Хэйвуда всплывало лишь в ее мыслях, косвенно о нем упоминал и Хаксли, и Блумберг, намекая, что Флинн беспокоится о ней. Только вот действительно ли о ней? Ей хотелось бы узнать ответ на этот вопрос, но вместе с тем она боялась его узнать. И на заданное самой себе: «Почему?», - нашлась очень быстро – потому что хотела бы, чтобы Хэйвуду было важно, что происходит именно с ней. Не с несправедливо осужденной случайной знакомой, в деле которой он пытается добиться правды. А именно с Джиневрой Джеймс, не самой везучей девушкой, временно проживающей в его доме. Эти мысли пугали. Они были неправильными. Слишком просто было поддаться им, позволить себе поверить, что это возможно, зайти чуть дальше за очерченные рамки дружбы, просто потому, что ей грустно и одиноко, а Хэйвуд – единственный, кто может помочь. Джин оттолкнула их. Судорожно, резко, снова ощущая собственную слабость, которую ненавидела, за которую презирала саму себя. Однажды она уже позволила себе совершить подобную ошибку, но решись на нее в этот раз, предала бы не только собственные ожидания, но и то доверие, которое ей оказал Флинн, пустив в свой дом. А этого Джин точно не могла допустить.
Хаксли не пытался с ней разговаривать, лишь время от времени отвечал на звонки. Она была ему благодарна за отсутствие попыток наладить контакт. Наверное, он должен был ей что-то объяснить, рассказать, но вряд ли Джин бы запомнила хоть что-то из его слов. Машина встала внезапно, и, подняв голову, девушка поняла, что они достигли пункта назначения. Хэйвуда она увидела не сразу, сперва лишь заметила, что окна в доме не светятся, и от этого стало грустно и тревожно. Руки взлетели, пальцы сжались на плечах. Ключей у нее не было, а это значило, что придется ждать на улице. Вздрогнула, когда дверца открылась. Встретилась с внимательным взглядом Флинна, чувствуя, как чуть быстрее начинает биться сердце, а тугая пружина скованности медленно поддается, разжимаясь.
«Пойдем домой», - эхом отдалось внутри. Прошлось дрожью по пальцам. Джин сильнее прикусила губу, опуская взгляд. Слезы придвинулись, снова начав жечь глаза. Дернула ремень безопасности, раз, другой, пытаясь попасть на кнопку, пока Хаксли, явно обеспокоенный сохранностью своего имущества, не помог ей.
- Спасибо, – выдохнула едва слышным шепотом, благодаря разом за все, что мужчина сделал для нее сегодня. И вылезла из машины.
«Пойдем домой», - как удар под дых, как самое сладкое обещание, как самое желанное предложение. Джин прошла мимо Хэйвуда, глядя под ноги. Она не могла посмотреть на него снова. Дошла до входной двери, остановилась, ожидая, пока он откроет.
«Пойдем домой». Девушка сделала глубокий вдох через нос, запрокинула голову, глядя на темное небо, продолжая удерживать слезы, все сильнее впиваясь зубами в губу. Стоило замку щелкнуть, как Джин поспешила зайти внутрь. Не включая света, стянула кеды, оставила их на уже привычном месте, и двинулась дальше, прямо к лестнице и наверх.
Если бы он только окликнул ее. Если бы заставил остановиться, она бы не выдержала, сломалась бы, окончательно раздавленная всеми событиями сегодняшнего дня, позволившая себе поверить, что наконец-то дома. Джин слишком хорошо это знала. А потому не дала ему такой возможности, спасаясь бегством.
Дверь комнаты, которую девушка занимала в этом доме, закрылась. Джин прислонилась к ней спиной и съехала на пол, притянула к груди колени, обвила руками, и уткнулась в них лбом. Прикрыла глаза, еще какое-то время сражаясь со слезами, но бой был проигран. По щекам потекли горячие, крупные капли. Беззвучные рыдания сотрясали тело. Она снова оказалась слабее, чем хотела бы быть, но, по крайней мере, никто не стал свидетелем этого ее поражения.

Отредактировано Ginevra James (18.03.2016 21:21:38)

+1

47

Мысль преследовала его уже давно, не давала покоя, постоянно напоминая о себе, всплывая в самые неподходящие моменты или маяча на самом краю сознания, чтобы Флинн о ней не забывал. Да он и не хотел забывать, ибо как раз из-за неё принял решение переселить Джиневру временно в свой дом, из-за неё возил мелкую на работу и обратно, вне зависимости от того, как работал сам. Не самая здравая, если смотреть со стороны, но логичная с его точки зрения целиком и полностью, обоснованная. А теперь, ставшая едва ли не железобетонной, однако время на её полную реализацию уже ушло. Хэйвуд предполагал, что с девушкой может что-то произойти, когда она останется в одиночестве, но видел угрозу только в неизвестном пока нападавшем, а потому рассчитывал, что среди других людей Джиневра останется в безопасности. Практика отчетливо показала его собственную ошибку, за которую, однако, расплачиваться приходилось вовсе не ему. Снова возникала та самая ситуация, когда он не видел вариантов загодя, а оттого не смог предпринять что-то заранее, а мысль доходчиво напомнила о себе. Проще и лучше было бы не выпускать Джиневру вовсе. Да, он думал, что продолжая работать, мелкая вызывает меньше вопросов со стороны Мастарда. И ошибся. Думал, что в кафе ничего не может произойти из-за постоянного потока людей и коллег, у которых мелкая постоянно под наблюдением. И ошибся ещё раз. Он никогда не назвал бы себя доверчивым, но в данный момент его рассуждения больше становились, по его собственному мнению, едва ли не легкомысленными. Куда он смотрел? О чём думал? Как вообще мог допустить подобное? Чем больше вопросов Флинн себе задавал, тем сильнее убеждался – не следовало её никуда отпускать. Возможно, потребовалось бы время, чтобы объяснить собственную позицию. Возможно, нажим, упорство или даже принуждение. Плохого отношения к себе он не боялся, это вообще вряд ли имело какое-то значение, если бы удалось настоять на своём.
И всё-таки, несмотря на такие мысли, Хэйвуд не мог не признать, что тогда четыре стены его дома превратились бы в аналог тюремной камеры, куда более комфортабельный и просторный, без соседей, арестованных за проституцию или уличные драки, но всё же в нечто близкое. Стоило ли так сделать? Он колебался в ответе, потому что смотрел в прошлое, на которое нельзя повлиять. А теперь поздно об этом думать, остаётся делать выводы из уже имеющегося положения вещей. Разве что, пока связно рассуждать не выходило. Может быть, через некоторое время, буквально пару минут, пока мелкая безуспешно дергала ремень безопасности, а он продолжал стоять с засунутыми в карманы руками. Думалось, действительно, сложно, но при должном волевом усилии всегда оставалась возможность хоть немного абстрагироваться, отойти в сторону, чтобы попытаться увидеть всю картину целиком, или хотя бы те её части, которые уже видны. Однако Флинн видел только Джиневру, так и не сумевшую справиться с ремнём, отчего нажимать на кнопку пришлось Хаксли. Повторив следом за ней короткую благодарность, он захлопнул пассажирскую дверь и направился следом к дому. Что-то спрашивать прямо сейчас, уточнять детали прошедшего слушания или любые другие мелочи Хэйвуд не стал по двум причинам. Первой из них оставалось желание общаться с Блумбергом, который сведёт всю информацию в удобоваримый вид. Процессуальные нюансы не были близки Флинну, так что в некоторых вещах следовало дождаться перевода на язык попроще. А вторая причина практически подлетела к запертой ещё двери, а теперь смотрела куда-то вверх, отчего на секунду Флинн тоже поднял голову, но так ничего и не разглядел, и только потом догадался, что именно мелкая делает.
Его отношение к слезам не менялось уже семь с лишним лет, и Флинн боялся, что она заплачет, скорее всего, так же сильно, как она не хотела этого делать. Десятки раз повторяя себе, как надо было поступить раньше, но как он не поступил, куда-то мгновенно вымылись из его головы, оставив после себя не самый приятный осадок. У них возникла серьёзная проблема. Проблема на самой грани. Проблема, которая пока что не имела решения, а Флинн не мог просто взять и сделать так, чтобы обвинение в убийстве в одну секунду исчезло. Прошлое оставалось таким же точно, какие бы усилия не предпринимались. Менялось только будущее, а Хэйвуд не справлялся и с настоящим. Прямо сейчас следовало сделать несколько шагов вперед, догоняя мелкую до лестницы, положить ладони на её плечи, не просто положить – обнять, как обнимал её в переулке, и сказать хоть что-то, а, возможно, вовсе ничего не говорить. Он это знал, понимал умом, даже чувствовал, почти видел, как идёт следом и разворачивает её к себе, но всё-таки остался стоять на месте. Не сумел и шага сделать, словно проваливая какой-то внутренний экзамен, который надо было сдать ещё чёрт-те когда. Это не было трудно – догнать её и дать понять, что она всё-таки не одна, но он не справился. Флинн вообще вряд ли представил бы действие сложнее этого. Зато лишний раз убедился, что не до конца, но отчасти не оправдал возложенных на него надежд, не справился с ответственностью, которую сам же на себя и взял. Только стоял и смотрел, как Джиневра поднимается наверх. Стоял на том же самом месте, где остановился, переступив порог.
Видимо, двери они закрыли почти одновременно: мелкая – в свою комнату, а Флинн – входную. Он не хотел думать, что оправдывается перед собой, но с треском провалившись в простом деле, теперь искал другие пути, а потому решил за ней присмотреть. Со стороны, не приближаясь слишком, но и не выпуская из поля зрения. Ладно, в этот раз он замер, но больше такого допускать нельзя, Хэйвуд и сам не до конца понял, чего испугался, да и испугался ли вообще. Медленно поднявшись наверх, он остановился напротив её двери, но, как и раньше, не стал поворачивать ручку и заходить в комнату. Не стал стучать, не стал просить открыть. Разве что свою собственную дверь оставил слегка приоткрытой, чтобы услышать. Услышать что? Его ни на минуту не оставляла уверенность в правильности своей позиции относительно расследования, Флинн чётко и твёрдо знал, почему Джиневра не убивала антиквара, и какие улики указывают на обратное. Знал и мог доказать, что они косвенные. Знал и мог предоставить ещё несколько зацепок, ведущих в другом направлении. Обсуждал дело с Блумбергом и полностью сходился с ним во мнениях. Как обвинение предъявили, так же точно его могут и снять. А вот на счёт самой мелкой не знал и не понимал абсолютно ничего, и уж точно не испытывал уверенности. Взгляды, которые Флинн периодически бросал через приоткрытую дверь в сторону её комнаты, разобраться не помогали. С таким запутанным делом, с таким обилием кусочков паззла он ещё никогда не сталкивался, а потому некоторые части выкладывал неверно, возвращался в исходную точку и начинал заново. В вопросах живых людей всё оставалось куда сложнее, чем в мире его лаборатории. 
С утра ситуация прояснилась лишь отчасти. Хэйвуд не просил, но Лэндон среди ночи всё равно прислал ему результаты уже проведённых тестов и список намеченных на вторник дополнительных анализов. Ничего нового Флинн не увидел, те же наркотики, что и на теле антиквара, и полное отсутствие не только отпечатков пальцев, но и ДНК мелкой. Только исходя из этого, обвинение могло быть снято, если бы нож нашли где угодно, а не в сумке Джиневры. Но со звонком о бомбе и оперативном отклике Мастарда открывался целый непочатый край работы, а это становилось хорошей новостью на фоне всех остальных, ибо хоть как-то продвигало дело вперед.
Сделав снова огромный как луна омлет, Флинн посмотрел через проём кухни на край лестницы, ведущей на второй этаж, разделил завтрак лопаткой пополам и сложил одну его половину между двумя тостами, добавив посередине пару пластинок сыра.  Вторую часть выложил на свою тарелку и заварил две кружки чая, поздно вспомнив, что вообще хотел кофе. Хэйвуд считал плохой, очень плохой идеей сегодня отправляться мелкой на работу, мог назвать больше одной причины в пользу такого вывода и надеялся, что она решит остаться дома. Пододвинув к себе омлет и мельком глянув на вторую тарелку с сэндвичем, Флинн остановился на размышлении, стоит ли подняться и постучать сейчас, ибо рано или поздно её дверь он откроет всё равно.

+2

48

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/ujucoga/07_animal_dzhaz_esli_dishish.mp3|Animal ДжаZ – Если Дышишь[/mymp3]
Разведя мосты,
Что ты увидишь сквозь скрещенные колья марсовых полей?
Битые мечты -
Просто осколки снегопадов, выпавших в прошлом веке дней

Свернуться в клубок, все ближе подтягивая колени к груди, сжимая вокруг них руки, впиваясь ногтями в ткань брюк, а сквозь нее – в кожу на икре, - не в попытке унять сотрясающую тело дрожь, не успокоить рыдания, царапающие гортань, прокатывающиеся по нёбу, вплетающиеся в рваное, тяжелое дыхание, а из желания уменьшиться в размерах до едва различимой точки, спрятаться, скрыть, сбежать от этого, раздирающего на части отчаяния, от тяжелой, пригибающей к земле, печали, горечью наполняющей рот, слезами рисующей узоры на бледных щеках. В темноте комнаты, где никто не увидит, никто не услышит, позволить себе расклеиться, отпуская все эмоции, накопленные за день, тщательно сдерживаемые, а от того, лишь усиливающиеся, мучающие, терзающие. С головой погрузиться в темную бездну боли и обиды, больше не задумывая ни о чем, не рассуждая, не ища ответов в чужих глазах, не пытаясь найти утешения в чужих руках. Пузырь отстраненности, мнимого спокойствия, возведенный за прошедшие почти сутки, лопнул. Разорвался с первым всхлипом, отсекая внешний мир, не оставляя места ни прошлому, ни будущему, оставляя лишь здесь и сейчас, наполненные знакомыми чувствами, сейчас усиленными приговором, прозвучавшим не на детской площадке, не в школьной столовой, а в здании суда. Все прежние беды и горести разом показались ничтожными, не достойными внимания, когда на первый план выступила эта, ставшая еще более реальной, возможность приобрести клеймо «убийца». Отмыться от этого она уже не сможет. Как не сможет заглушить боль, всегда жившую внутри, но упрямо задвигаемую в самый дальний и самый темный угол, допуска в который нет ни у кого. Допустить в который кого-то, значит, растоптать те жалкие, бережно хранимые остатки самоуважения, ещё цепляющиеся за жизнь. Окончательно сломаться, разлететься вдребезги, что, как не собирай, всё равно уже не стать целой.
Дрожь сотрясает сильнее. Привкус крови на языке стал привычным, а боль в искусанной, опухшей губе уже не ощущается. Нос заложило, и приходится приоткрыть рот, сквозь разомкнутые губы вбирать в себя воздух и выталкивать его вместе с рыданиями, тихими, почти неслышными. Она давно научилась плакать так, чтобы никто не смог стать свидетелем её слабости, без звука, способного привлечь внимание, без надрывных подвываний. Лишь неровный, вибрирующий шёпот, который так просто спрятать в шуме ветра за окном, в скрипах и шорохах большого дома, замаскировать под шуршание ветвей по стеклу. Во рту пересохло. Сжатые пальцы свело. Темнота надвинулась. Свет уличного фонаря, проникающий сквозь неплотно занавешенное окно, не в силах побороть её.
Они будут ждать тебя
Ты придешь они будут ждать тебя
Если дышишь,
Дышишь теплом.

Ещё в детстве Джин нашла для себя два места, в которых прятала свои слёзы. Одним из них была чердак в доме, где она жила. Последний пролет лестницы оканчивался тупиком, в который выходила дверь, множество раз монтированная, забиваемая, запираемая, но каждый раз заново открываемая беспокойными жильцами подъезда. Иногда там собирались компании молодежи, которой некуда было пойти, но чаще туда приходили, чтобы совершать сделки. Когда же небольшое, темное пространство чердака было свободно от людей, его использовала Джин, принося свою горечь и боль от очередной, случившей с ней несправедливости. Забиваясь в самый дальний угол, между ящиками и мотками проводов, она проводила там часы, давая выход слезам или позволяя себе придаваться мечтам о том настоящем, каким бы она хотела его видеть, и о том будущем, какое у неё обязательно будет. Вторым таким местом была скамейка в Центральном парке. Она появилась в жизни Джин позднее, когда переживания приобрели привкус взрослых эмоций и чувств, а обиды стали восприниматься не только с болью от несправедливости, но и со злостью. Иногда девушка просиживала на ней до утра, лишь бы не идти назад, лишь бы дать себе возможность успокоиться. Два, почти священных места, за неимением других. Два места, которые она по-своему любила. Два её убежища, которые пришлось найти, потому что в том месте, которое по всем параметрам считалось домом, плакать было нельзя. Всех, кто там жил, только позабавили бы её слёзы. Этой слабостью воспользовались бы, чтобы уничтожить.
Но сейчас у неё была эта комната, в которой так легко терялись слёзы. Они неслышно падали на прижатые к груди колени и на пол, скользя по щекам, щекоча подбородок. В пустой голове билась, точно запертая в клетку, единственная фраза. Та, которая за целый день оказалась самой болезненной и самой сладкой: «Пойдем домой». И когда слёз не осталось, как не осталось и сил, чтобы продолжать плакать, Джин позволила себе поверить, что она действительно дома.
За нарисованным окном
Выгнется мир дугой,
Лишь закрой глаза.

Она не знала, сколько прошло времени. Тусклый свет фонарей за окном померк, а небо начало светлеть. С трудом разжав руки, девушка оперлась ладонью о пол, помогая себе подняться на ноги. Колени дрожали, во всём теле ощущалась слабость, а внутри зияла пустота, оставшаяся после слёз. Несколько неуверенных шагов, и её пальцы касаются гладкой прохлады стекла, вычерчивают на нем узоры. Джин смотрит на пустынную в этот час улицу, такую же молчаливую, как она сама. Делает глубокий вдох, лишь бы услышать хоть что-нибудь в тишине дома, в котором все спят. Глаза жжёт, словно в них насыпали песка. Веки опухли, щеки саднит. Проводит рукавом по лицу. Надо умыть, но Джин не хочется выходить из комнаты. Она бы осталась здесь навсегда, но это слишком трусливо. И так слишком часто позволяла себе бежать от реальности, отталкивая нежеланные мысли, размышления, позволяя другим решать, искать выход, брать на себя ответственность. Сейчас понимает, насколько это было трусливым и неправильным решением. Джин презирает себя за это. Ей-то казалось, что она сильная, сама справляется, не попросив помощи у тех, кто мог бы её оказать. На деле же, переложила это бремя на почти незнакомого человека, просто потому, что он ничего не просил взамен, тем самым не тревожа её гордость, не унижая необходимостью признаваться в собственной никчемности, неспособности справиться с ситуацией. Теперь она видит это, слишком хорошо, чтобы не обращать внимания. Осталось только понять, что делать с этим открытием. Надо попросить Хэйвуда. Только о чём просить? Включить её в список контактов для быстрого набора номера, чтобы, если вдруг что, бросить на амбразуру? Она ничего не смыслит в судебных разбирательствах. Все её знания ограничиваются сериалами о юристах и полицейских, которых не так уж и много было просмотрено. И от этого презрение к собственной персоне лишь растёт, ширится. Лучше бы увлеклась юриспруденцией, возможно, тогда бы хоть какой-то толк и был. Отталкивается от окна, делает шаги в сторону кровати. Она слишком устала, но ещё может наверстать хотя бы крохи упущенного, почитать статьи в Интернете, просмотреть архивы заседаний по похожим делам, находящиеся в открытом доступе. Но Джин засыпает, стоит её голове коснуться подушки, так и не успев достать мобильник из кармана.
Шаг вперед, и мы пропали в нем,
И нету пути назад,
Лишь закрой глаза.

Просыпается, как от толчка, с мыслью, что уже везде опоздала. Подскакивает на кровати, до конца так и не поняв, где находится, и отчего так некомфортно себя чувствует. И лишь случайно брошенный в зеркало взгляд расставляет все по своим местам – так и не переодетая форма Старбакса, покрасневшие глаза, опухшая губа. Мир никуда не делся. Сон оказался лишь временным забытьём, которое не дало отдыха, а лишь выключило сознание на какое-то время. Тело ломит. Кажется, что усталости стало еще больше, и она тяжелым грузом повисла на плечах, пригибая их к земле. Пальцы слушаются плохо. Картинка реальности немного расплывается. Найдя телефон в кармане, Джин смотрит на время, а потом уже отмечает, что аккумулятор почти полностью разряжен. Тяжкий вдох оживляет саднящую боль в горле. Она кашляет и морщится. Ставит телефон на зарядку, проходит к комоду, в котором лежит весь её небольшой гардероб. Достает свежую одежду, - чёрную футболку, синие джинсы, белье, носки, - на стопку сверху кладет расческу и дезодорант. Нужно принять душ, прежде чем она спустится, прежде чем этот день начнётся.
Истина, что спрятана в вине
Откроется нам сполна.
Лишь закрой глаза,
Ты оставишь пару капель мне.

Прохладные струи воды холодят кожу, смывают переживания прошедшего дня и ночи. Джин водит по телу намыленной мочалкой – туда-сюда, снова и снова. Успокаивающие, почти завораживающие движения, методичные и четкие. Не нужно думать, не нужно чувствовать. Приходиться заставлять себя остановиться. Отложить банную принадлежность, смыть мыло с кожи, выключить воду. Ей не хочется идти на работу. Не хочется видеть эти лица, - жалость и презрение. Никто не будет разбираться. Только единицы зададутся вопросом, действительно ли обвинения правдивы, но даже они предпочтут не подходить к ней близко, держаться на расстоянии, словно Джин прокажённая, и так просто заразиться, если вдруг окажешься рядом. Скорей всего от неё постараются избавиться. Не напрямую, но какими-нибудь окольными путями. И уже сегодня она останется без работы. По губам скользит горькая усмешка. Ничего страшного. Придётся пережить и это. Сколько раз её сторонились, избегали, игнорировали, - с этим она знает, как справиться. А вот что делать с недостатком денег, не имеет ни малейшего понятия. Как платить за место проживания? Расчесывая волосы, Джин смотрит на своё отражение в зеркале. Еще одно занятие, состоящее из методичных, плавных движений. Пытается высчитать, на сколько хватит её сбережений. Следом за мыслью о том, что их будет достаточно ровно до следующей недели, а потом, если повезёт, дело закроют, ещё одна усмешка кривит губы. Везение – это явно не про неё. Сплетает волосы в косу, натягивает одежду и возвращается в комнату. Сколько раз она мечтала остаться наедине с собственными мыслями, чтобы просто подумать, разложить всё по полочкам, принять какое-то решение. И так ни разу и не взялась за это, ускользая, отодвигая, убегая. Облизывает губы, складывает форму. Телефон успел подзарядиться больше, чем на половину, его она кладет в карман. Делает глубокий вдох, прежде чем снова выйти в коридор. Она слышит звуки передвижений на кухне. Знает, что Хэйвуд ждёт её, чтобы отвезти на работу. Джин морщится. Ей нужно поговорить с ним, но вряд ли она сможет это сделать.
Если дышишь,
Дышишь теплом.

Спуск вниз занимает слишком мало времени. Девушка не успевает обдумать, что стоит сказать, как это сделать, а уже оказывается на пороге кухни. Она уже привыкла к этому тёмному пространству, по утрам наполняющемуся светом, но не теряющему мужественности, которая ощущается в каждом изгибе пространства. Медлит, прежде чем войти. Окидывает взглядом стол, за которым сидит Флинн, отмечая, что он приготовил завтрак, как и раньше, на двоих. Но, если на его тарелке лежит просто яичница, то на её – целый тёплый яичный сэндвич. От этого зрелища слёзы снова подступают к глазам. А Джин-то казалось, что она успела выплакать их все. Эта простая, бытовая забота, воспринимается, как ответ на незаданный вопрос: «А ты поверил, что это все-таки я убийца?». Девушка щурится, проходит дальше, опускает вещи на крайний табурет, занимая место за столом. Ей не хочется есть. Придвигает к себе чашку с чаем, делает несколько глотков. Слова не идут. В голове пусто. Приоткрывает рот, в надежде, что речь польётся сама по себе, как это часто бывало в присутствие Флинна, но ничего не происходит. Хватает губами воздух, и делает ещё один глоток. Смотрит на предложенный завтрак. Поднимается, проходит к ящикам, достает пищевую плёнку, возвращается на место, и начинает заворачивать в неё тарелку вместе с сэндвичем. Джин не хочется, чтобы старания Хэйвуда пропали зря. Не хочется выглядеть в его глазах неблагодарной. Но она просто не может есть, как не может и говорить. Возможно, вечером, когда этот день закончится, ей и удастся это сделать. Но не сейчас. Джин готовится к еще одной маленькой казни в своей жизни. И знает, что ждать осталось недолго.

+2

49

Диалог написан совместно с Джиневрой Джеймс.
В такой огромный для одного человека дом должно было влезать множество звуков, почти не воспринимаемых слухом, бытовых, наполняющих пространство каждый день. Именно внутренних, а не внешних. Видимо, родители специально обговаривали этот вопрос с ремонтной бригадой, ибо по умолчанию подобные стеклопакеты никогда не устанавливали. Если жильцам хотелось тишины, следовало просто закрыть все окна, отсекая внешний шум, оставляя его за порогом до того момента, когда не захочется в него снова окунуться. Возможно, так оно и было раньше, Флинн лишний раз не воскрешал в памяти прошлое, чтобы вспомнить. Потом появился Скай, так что пустующее место быстро заполнилось чем-то новым, не вытесняющим старое, но о чём думалось куда легче и проще. Однако сейчас соседа дома не оказалось, так что Хэйвуд слышал себя, свои перемещения к плите и обратно, стук ложки о стенки кружки с чаем и тихое тикание часов откуда-то из гостиной, но прислушивался всё же к происходящему наверху. Сейчас состояние покоя его только радовало, он и не думал пробовать избавиться от желания так ничего и не услышать, разве что хотел проверить перед уходом, всё ли в порядке. Ему хотелось, чтобы Джиневра в данный момент спала, отдыхала и не думала подниматься для бессмысленного по сути похода на работу. Он надеялся, что за весь завтрак ничего так и не услышит, однако не сильно в это верил, потому и приготовил на двоих. Ещё он не сильно верил в людей. Точнее, доверял им как-то однобоко, не ожидая ни хорошего, ни плохого. Это не уберегало от подвохов, от ошибок, но период ополчения на весь мир прошёл, оставив за собой такое нейтральное отношение. Если Хэйвуд не ждал, что где-то кто-то поставит ему подножку, а потому падал, то и не рассчитывал, что кто-то протянет руку помочи, так что и поднимался самостоятельно. И в данный момент думал именно о презумпции невиновности, обязанной лежать в основе правосудия.
Первое положение гласило, что любой подозреваемый, официально обвинённый в преступлении и даже арестованный в связи с этими обвинениями считается абсолютно невиновным, пока его виновность не будет доказана в законном порядке. Джиневра не была обязана доказывать собственную невиновность, именно так и такими словами говорилось в положении, но Флинн понимал всю идеальность такого утверждения. Описанное и скрепленное, жизнеспособное в той мере, в которой в него верили люди, это правило чаще оставалось неисполнимым, как и множество других законов. Хэйвуд хотел бы верить, что на предъявление обвинения взглянут так, словно его нет, ибо суд ещё не состоялся, однако не верил. Не ждал, что мелкую поддержат абсолютно все, и не переносил собственные взгляды на остальных. Её коллеги видели только то, что лежало на поверхности – арест. Может быть, они знали мелкую куда лучше, чем он сам её знал, может быть, в этом плане им даже повезло, но Флинн не питал больших надежд, ибо не был с ними знаком, а от того рисковать не хотел. Джиневра работала не в маленьком семейном ресторанчике, а в одном из заведений довольно крупного сетевого гиганта со своими правилами и требованиями. Существовал шанс благополучного исхода, из-за той самой презумпции невиновности, из-за положений, существующих в сфере трудовой деятельности. Даже большой шанс, но в основе всего оставались люди. И Флинн не ждал от них многого, так что шаги наверху в коридоре и приглушённый шум воды из ванной комнаты на втором этаже заставили его глубоко вздохнуть и потереть переносицу.
Куда проще казалось подняться наверх, открыть всё-таки чёртову дверь и убедится, что мелкая спит, чтобы потом уехать на работу оставив её здесь, где вряд ли что-то ещё могло произойти в дополнение ко всему остальному. Проще именно ему, не ей, ибо он не совсем понимал, что делать в противном случае. Точнее, как и всегда, план работ простирался перед ним, разбитый по пунктам, отмеченный по степени важности каждого из них: отчёт по анализам, звонок о бомбе, список людей, присутствовавших на осмотре кафе – ничего, вызывающего дополнительные вопросы и натужные размышления, больше по переливанию из пустого в порожнее. С чем-то сам в одиночку Хэйвуд всё же не справлялся, и это тревожило.  
Не произнеся никакого утреннего вежливого приветствия, напрочь забыв, что так вообще нужно сделать, Флинн разглядывал мелкую, очень тихую, выглядевшую не самым лучшим образом, несмотря на чистую одежду и аккуратно заплетённые волосы. Вглядывался в лицо, на опухшие глаза со слегка покрасневшими веками, на обкусанную нижнюю губу, и лишний раз убеждался, что на работу ей ехать не стоит. Пусть хуже, чем сейчас, именно в плане расследования точно не станет, если только не обнаружится запись, на которой она признаётся в убийстве, или правильно заполненное признание, написанное её рукой. И всё-таки… Флинн снова вздохнул, глядя, как она упаковывает сэндвич, сложил руки перед собой в замок, уперевшись локтями в стол, и уткнулся носом и ртом в сложенные кулаки. Он уже знал, насколько она бывает упёртой. Она, в свою очередь, видела, насколько упёртым бывает он.
– Джиневра, – опустив руки на стол, Хэйвуд повернулся к ней полностью и замолчал, подбирая слова. Нет, он и не думал сравнивать две ситуации, мало похожие друг на друга, однако видел в них суть, в которой одна являлась практически проекцией другой. Он не сравнивал себя и мелкую, но хотел ей передать свою мысль так, чтобы она хотя бы задумалась над ней. – Давно, после аварии, мне давали множество советов огромное количество людей, каждый из которых думал, что знает лучше. Естественно, я не слушал никого из них, потому что они не были на моём месте, не были мной. Но не все советы были плохими… Я думаю, что тебе не стоит выходить на работу, по крайней мере, некоторое время. Потому что не все из твоих коллег или посетителей могут отнестись к аресту как к ошибочному, ты ведь понимаешь?
Флинн не сомневался, что она пойдёт, если захочет. Он не имел права её удерживать, по сути, он вообще никаких прав не имел в отношении ограничения её свободы, этим и так вплотную занимался Мастард. Зато в его праве было и оставалось высказывать собственное мнение, объяснять мелкой, как он видит ситуацию. Да, решения по делу без её личного участия он принимал сам, не доводя до её сведения, ибо в каждой конкретной ситуации мог видеть пути её решения. Во всём, что касалось самой Джиневры, никаких путей Флинн не видел, а шёл наобум по минному полю, которое, похоже, и не думало заканчиваться.
Джин ощущала его взгляд, но продолжала методично заворачивать тарелку с завтраком в пленку. Не вздрогнула, когда прозвучало ее полное имя, но и не повернулась на голос Хэйвуда. Где-то в глубине души она знала, что он заговорит с ней, только не знала, о чем будет этот разговор. Примяла пальцами концы пленки, внимательно наблюдая за собственными действиями, пока мужчина высказывал свои мысли, делая это не совсем так, как делал обычно. А точнее, совсем не так. Он протягивал ей свою откровенность на ладони, сопровождая ей свои мысли. Даже в этом состоянии, которое больше походило на апатию, Джин понимала ценность этого жеста, как и могла оценить то внимание, которое Флинн уделял ей. Он говорил о том, что не стоит ей сегодня ходить на работу, упирая не на опасность, не на предписание суда, а на те человеческие проявления, которые ожидали девушку там. И Джин медленно кивнула в ответ на прозвучавший вопрос. Она не просто понимала это. Ей казалось, что она понимает это гораздо лучше, чем сам Хэйвуд. Сколько всего можно было бы ответить на эти его слова. Но из всех возможных вариантов, Джин выбрала тот, который меньше всего пояснил бы мужчине, почему ей необходим этот поход на работу сегодня.
- Я должна, – много чего должна, в том числе, и справиться с этим. Джин поднялась, так и не посмотрев на мужчину, поставила тарелку в холодильник, вернула на место пленку, и налила себе еще чаю, прежде чем снова занять свое место. Подула на горячую жидкость, чуть морщась от легкой боли в опухшей губе, и сделала глоток, глядя в чашку.
Такого ответа Флинн не понимал. Если быть совсем точным, то мысль для него выглядела незаконченной, ибо оставалось за кадром, что именно она должна и кому. Возможно, дело заключалось в самом факте не выхода на смену, за что предполагались штрафные санкции, однако незначительнее подобного повода казалось сложным что-то придумать. Ко всему прочему, в кои-то веки Хэйвуд чувствовал себя неудобно в разговоре потому, что мелкая отвечала односложно, в то время как он говорил для себя много.
– Я не понимаю, почему ты должна? – в любом случае, к такому Флинн уже привык – какие бы варианты он не придумал, она легко выдаст такой, который и вовсе никогда не пришёл бы ему в голову.
Джин втянула голову в плечи, ниже наклоняясь к чашке, вглядываясь в ее содержимое, точно могла увидеть там нечто интересное. Тронула зубами нижнюю губу, поморщилась, почувствовав легкий укол боли. Вздохнула, и заставила себя посмотреть на Хэйвуда, встретиться с ним взглядом:
- Потому что… Потому что я должна доказать, что чего-то стою. Что я не трусиха, и не бегу, поджавши хвост даже, когда знаю, что на меня выльют ведро презрения. Не им. Себе, – Джин снова перевела взгляд на чашку, потрогала пальцами ручку. Слова отбирали силы. Говорить не хотелось, но девушка говорила, по крайней мере, хотя бы этим она могла отплатить Хэйвуду за все, что он для нее сделал. – Знаешь, сколько раз ко мне относились так, будто я прокаженная? Просто потому, что знали, кто мои родственники. Потому, что я всегда носила обноски, и у меня никогда не было чего-то своего, нового, чем можно было бы похвастаться перед одноклассниками? От меня прятали вещи, заведомо считая, что я обязательно украду что-нибудь. И очень мало кто видел во мне человека, а не просто еще одного будущего преступника из Джеймсов, – выдохнула, вернулась взглядом к лицу Флинна, - И я должна туда пойти сейчас. Потому что, если не пойду, значит, я боюсь их.
Об этом он как раз и думал, и сейчас находил подтверждение собственным мыслям, хотя вовсе этому не радовался, скорее, наоборот. Буквально только что Флинн размышлял про себя, что Джиневра не обязана доказывать что-то и кому-то, даже не по его личному мнению, а в целом, логически, обоснованно. Это её право в то время, пока остальные как раз таки должны и обязаны доказывать свою точку зрения, ибо они – сторона обвинения. По всей видимости, он оказался неправ, и коллеги всё-таки не знали её как он, а оттого не стоило им хоть в чём-то завидовать. Он понимал мелкую сейчас, не полностью, лишь отчасти. Сам Хэйвуд никогда не равнялся на других, жил как бы сам по себе, глядя вперёд, а не по сторонам. Юношеская горячность обошла его стороной, не задев и по касательной, а потому он никогда не совал руку в клетку с тигром, только бы доказать, что не трус, иначе остался бы сейчас не только без ноги, но и без руки тоже.
– Как я понимаю, они тебя не очень хорошо знают или не знают вовсе, – сначала он ещё надеялся, что причина банальна и прозаична, отображена каким-нибудь пунктом в контракте, но теперь, после её слов, сообразил, в чём дело. Те малые шансы на косые взгляды и проблемы в работе в данный момент разрастались до окончательных ста процентов. – И нет, это не значит, что ты их боишься. Послушай, они не правы. И я это знаю, и ты это знаешь, но они просто видели то, что видели, и сделали неверные выводы. Твои коллеги не видят всю картину и почему-то, а я не знаю, почему, могут считать тебя способной на преступление. И тебе их заблуждения не нужны совершенно, ибо они ничего в себе не несут, они ошибочны.
В его голове роилось ещё достаточно мыслей, но собрать их воедино в одно цельное предложение у Флинна не выходило, возможно, потому что ему никогда не приходило в голову доказывать себе что-то, возможно, потому что поводов особенных к этому не было. Он знал, кто он и на что способен, и принимал это как есть, а оттого попытки понять Джиневру и ответить ей реализовывались не полностью, не так, как сам Хэйвуд этого хотел.
- Я и не жду, что они увидят что-то другое, – качнула головой Джин. Она была благодарна Хэйвуду за его слова, за ту убежденность, которую он высказал в отношении ее невиновности, но он явно не понял ее даже отчасти, да и вряд ли смог бы понять. – Просто отвези меня на работу, – слишком много сил ушло на откровенность, на этот разговор, который был неспособен заставить девушку передумать. Флинн жил в мире, существовавшим по другим правилам, нежели тот, в котором обитала она, и чем бы он ни руководствовался, заводя с ней эту беседу, Джин виделось в ней забота, которую так сложно было принять. Девушка поднялась, вылила остатки чая в раковину и сунула чашку в посудомоечную машину.
– Хорошо, – видимо, он её всё-таки не понял. Даже переспросив, полный ответ ни на миллиметр не приоткрыл перед ним двери. И Флинн соврал – хорошо вовсе не было, но сейчас любой его порыв в её сторону казался уже опоздавшим, ненужным и лишним. Помедлив, он всё же поднялся с места и пошёл в прихожую за ключами от машины, а чувство полнейшей беспомощности и так со вчерашнего дня его не оставляло.

Отредактировано Flynn Haywood (01.04.2016 12:35:25)

+2

50

Ничего хорошего во всем этом Джин не видела. Снежным комом катились на неё проблемы, налипая одна на другую, а девушка бежала впереди, выбиваясь из сил, рискуя в любой момент быть окончательно раздавленной. Забег наперегонки с судьбой, с обстоятельствами, в попытках сохранять самообладание и не скатываться в беспросветную мглу отчаяния. Безнадёжные гонки, в которых «хорошо» - это далеко не описание того, что творится на самом деле. Подхватив со стула сложенную форму, Джин вышла из кухни в прихожую. Она снова осталась без сумки, - очередной долг Хэйвуду, оплатить который девушка не сможет. Остается лишь уповать на то, что ему всё вернут те, кто успел это всё отобрать. Зажав стопку одежды под мышкой, присела на корточки. Натянула кеды, попутно поковыряв пальцем образовавшуюся на боку, там, где заканчивался белый полукруг резинки, дырку. Прикусила губу, снова ощущая подступающие слёзы. Иногда такая вот мелочь, вроде всего-навсего небольшого дефекта, полученного обувью в процессе носки, может стать той самой последней каплей, которая переполнит чашу терпения, пошатнёт самообладание, высвобождая накопленную горечь, вязким комом застревающую в горле и только и ждущую своего часа. Джин зажмурилась так сильно, что глазам стало больно, заталкивая обратно просящиеся наружу соленые капли, остановилась у косяка двери, ведущей в кухню, и, прижав к нему руку, уткнулась лбом в сгиб локтя. Мгновение переждать. Собраться с силами. Отстраниться от накатывающих эмоций, волнующихся внутри. Она сильная. Она справится. Никто не сделает это кроме неё. Не стоило ей вообще заговаривать с Хэйвудом, пытаясь донести до него свою точку зрения, объяснить, почему необходимо это сделать. Джин презирала трусость. Могла закрыть глаза на это качество в других, но только не в себе. И как бы ей ни хотелось поддаться на высказанное мнение Флинна о том, что не стоит идти сегодня на работу, она не могла позволить себе этой слабости. Стоит лишь раз отпустить вожжи, дать себе поблажку, уболтать совесть, и ты уже перестаешь быть тем человеком, которым хочешь быть. В её мире трусость даже бытового порядка означала поражение, сравнимое с потерей самого себя. Она не будет прятаться от ответственности, не будет бежать, поджавши хвост, от тех неприятных моментов, которые ждут её впереди. Покой важен, но только если он заслужен.
Вытолкнув воздух через нос, Джин отлипла от косяка, и повернулась к выходной двери. Потянула на себя, открыла и вышла на улицу, щурясь от яркого солнечного света, режущего покрасневшие глаза. Надейся на лучшее, но готовься к худшему – единственное правило, которое работало в её жизни. Она могла нафантазировать себе самых распрекрасных продолжений сегодняшнего дня, позволить себе поверить в них, но в таком случае горечь от поражения окажется ещё сильнее, просто раздавил, окончательно сломив выстроенную стену на пути эмоций, волнующихся внутри, словно неспокойное море.
Дождавшись, пока Хэйвуд откроет машину, девушка, уже привычно, залезла на переднее сиденье. Положила форму на колени, пристегнула ремень и уставилась невидящим взглядом в окно. Кончики пальцев леденели, выдавая волнение, и она стискивала ими ткань, пытаясь хотя бы отчасти согреть. Хотелось попросить Флинна включить обогреватель, несмотря на тёплое, почти летнее утро, но Джин не могла открыть рот, не могла снова заговорить, а потому продолжала молчать, цепляясь за эту тишину, как за спасательный круг, способный удержать на плаву. За всю дорогу она так ничего и не сказала, как и не посмотрела на своего провожатого, уже привычно припарковавшегося неподалёку от кафе, но вдали от любопытных глаз. Отстегнула ремень, повернув голову в сторону Хэйвуда. Всё уже было сказано, оставалось лишь пожелать ему хорошего дня, но даже на это Джин не хватило. И вместо этого, она просто сказала:
- Пока, – прежде чем вылезла из машины и, перехватив поудобнее форму, зашагала по тротуару в сторону чёрного входа в кафе.
Мыслей почти не было. Лишь страх, холодящий кожу, заставляющий внутренности подрагивать. Девушка затормозила перед дверью и сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду, прежде чем переступить порог. Стоило ей войти в раздевалку, голоса смолкли. На нее обернулись все присутствующие. Повисшее в воздухе недоумение можно было загребать ложками. Джин кожей ощущала взгляды, направленные на нее. Прошла до своего шкафчика, открыла его, стараясь сдержать дрожь в пальцах, и начала переодеваться.
Первой отмерла Глория. Она подсела на скамейку к натягивающей форменные брюки Джин, и улыбнулась, почти привычной улыбкой:
- Ты как, в порядке? – никто так и не догадался задать ей этого вопроса раньше, а потому сейчас он прозвучал особенно остро, вонзившись, словно тонкая игла глубоко в сердце. Девушка подняла взгляд на коллегу, и попыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули, и она просто кивнула. Руки напарницы легли на ее плечи, приобнимая, и Джин стоило больших трудов, чтобы вновь не начать борьбу со слезами.
- Я так и думала, – в глазах Глории, в ее улыбке, так легко было прочитать сочувствие. Не ту унижающую жалость, смешанную с презрением, а самое настоящее, человеческое сочувствие, которого порой так сильно не достает. Оно одно порой способно восстановить пошатнувшееся равновесие.
- Отошла бы ты от неё, Гло. А то кто знает, может у неё еще один ножичек припасен, глядишь и тебя может пырнуть, – голос Сэнди вернул Джин в реальность, доказывая, что если Глория и готова была поверить в невиновность коллеги, то она такая могла и вовсе оказаться одна.
- Сейчас я достану свой маникюрный набор и испробую его на твоём языке, а то больно длинный, – фыркнула Гло, подмигнув Джин. Сэнди продолжила говорить, к ней присоединились другие, разделяющие её мнение. Завязался спор.
- Не надо. Тебе не нужны эти проблемы, – коснувшись руки Глории, тихо попросила Джин, с трудом выдавливая из себя слова.
- Что здесь происходит? – в раздевалке появилась Кэти, на ходу поправляя бейджик администратора. – Работать вы собираетесь? О, мисс Джеймс, а мы уж и не чаяли с вами свидиться, – остановив свой взгляд на Джин, насмешливо протянула девушка. – Мистер Эткинс просил тебя зайти, если ты появишься. А вы, работать! Клиентов полно!
Этого и следовало ожидать. Джин поднялась, встретившись взглядом с Глорией. Вздохнула, и отправилась в кабинет управляющего. Ей еще не доводилось с ним общаться напрямую, но она могла предположить, что мужчина ей скажет.
- Извините, мисс Джеймс, но мы не можем допустить, чтобы имя нашей компании фигурировало в криминальных сводках. Пусть ваша вина не доказана, и я надеюсь, что это действительно ужасная ошибка, но мы более не можем продолжать с вами трудовые отношения. Да бы у вас не осталось претензий к нам, мы предлагаем вам, своего рода, мировое соглашение. Я предлагаю вам написать заявление об увольнении по личным причинам. Конечно, положенная компенсация будет выплачена, – Джин практически не слушала его, лишь проследила взглядом, когда мужчина протянул ей лист бумаги и ручку. Она понятия не имела, как пишутся подобного рода заявления, но спрашивать не хотела, а потому просто вывела фразу так, как она и прозвучала из уст Эткинса.
- Я рад, что нам удалось уладить этот вопрос полюбовно. Компенсация придет вам на карту в течение недели. Пусть это останется между нами. Всего вам доброго, – девушка пожала протянутую ладонь, видя, как расслабился управляющий, когда она не стала возражать. Что ж, хоть кому-то из них это доставило удовлетворение.
Она проделала обратный путь в раздевалку, переоделась обратно, выгребла из шкафчика в, найденный в нём пакет, вещи, которые скопились за время её работы в Старбаксе. И, вместо того, чтобы покинуть кафе через задний выход, прошла в зал. Джин не могла уйти, не попрощавшись хотя бы с Глорией. Кэти попыталась что-то сказать, но девушке было уже все равно. Она встретилась взглядом с подругой, и снова кивнула ей, прежде чем выйти на улицу, ощущая, направленный ей в спину взгляды.
Только дойдя до станции метро, Джин опомнилась. Остановилась, достала из кармана телефон, и начала водить пальцем по дисплею. Ей не хотелось писать Флинну, но она была должна. Хотя бы для того, чтобы мужчина не срывался с работы, чтобы довести её до дома. Ключей у неё по-прежнему не было, но Скай должен был уже вернуться, а, значит, сможет впустить в дом.
«Не приезжай за мной. Я там больше не работаю. Уже еду в твой дом», - пальцы не слушались, сперва отпечатав «домой», но Джин стёрла это слово, завершая сообщение иначе. Не стоит ей думать об этом месте, как о своём доме. Она поверила в это вчера, когда это было необходимо, чтобы не рассыпаться, не сдаться, но нельзя, чтобы это превратилось в привычку. Хэйвуд сам неоднократно говорил, что её проживание в его доме – временная мера. И совсем скоро ей придется вернуться в свою комнату, если, конечно, не сесть за решётку.
Дорога до дома Флинна заняла, как Джин показалось, немного времени. Она вышла на станции, и пошла пешком, не слишком оглядываясь по сторонам, пытаясь привести мысли в порядок. За последнюю неделю она ни разу не гуляла по улицам, соблюдая осторожность, сидя дома, пытаясь занять себя чем-то, и решила, что вполне может позволить себе эту маленькую блажь, хотя бы сейчас, когда светит солнце, а тёмных переулков поблизости не наблюдается. Голова была пуста. Тело слушалось с трудом, но всё еще поддавалось. Открывший ей дверь Скай удивлённым не выглядел. Но Джин не обратила на это особого внимания, пройдя мимо. Оказавшись в отведённой ей комнате, залезла под одеяло, заворачиваясь в него, как в кокон, и закрыла глаза, позволяя себе уснуть.

+2

51

Хотя бы в одном моменте из всего, что он успел сказать за утро, Флинн оказался прав, однако это ничуть не успокаивало и не радовало. Он не ошибся, когда говорил о себе и о том, что происходило с ним самим в прошлом, потому что хорошо знал тему и не мог сильно соврать. Разве что всё остальное словно провалилось куда-то в тёмную бездну, а слова он подбирал наобум, бессмысленные и, по всей видимости, пустые. Либо просто сказанные на другом языке. Как раз это становилось очевидно, вытекало из правильности одного из первых сказанных предложений: Хэйвуд не понимал мелкую, никогда не был на её месте, не был ею самой. Так что вступал на зыбкую узкую тропу как на канат, натянутый между двумя высотками. И вполне логично свалился с него, не пройдя и метра. Оперировать не фактами, а мнением, домыслами, интуитивным пониманием у него не выходило совершенно. Не все, кого выбрасывали на середине реки из лодки, мгновенно учились плавать. Флинн прямиком пошёл ко дну, и сейчас почти чувствовал, как вода смыкается над головой. Проговаривая про себя её слова, он поворачивал их, перестраивал, вникал снова и снова, но они не складывались перед ним так, как всегда складывались данные по собранным уликам, вырисовывая картину преступления. Обдумывание занимало время, и он к Джиневре больше не лез, не убедившись, что не сумеет сделать лучше, зато чётко поняв, что хуже сделать как раз может.
Звякнув ключами в руке, Флинн собрал свои вещи, уложенные на столике перед выходом, и вышел на улицу как выходил уже множество раз – дожидаясь мелкую. Скорее всего, ему просто-напросто не следовало лезть в ту область, в которой он не разбирался, а от того шёл только по ровной дороге, оступаясь на возникающих под ногами ямах. В прямой доступности сейчас и всегда находилось само расследование, завершив которое Хэйвуд поможет Джиневре по-своему, как умеет. Разговоры и личные вопросы, таким образом, оставались кому-то другому. Может быть, её знакомым или друзьям, которые видят и чувствуют её гораздо ближе, и могут сказать что-то другое, что будет предельно ясно и им, и ей. Над таким разграничением Хэйвуд раньше не особенно задумывался, зато теперь оно поднялось перед ним во весь рост. Он пытается разобраться в деле, свести его концы с концами, чтобы не пострадал невиновный, и… всё. По крайней мере, вопрос, достаточно давно заданный мелкой в машине около его дома, был и оставался предельно правильным в собственной формулировке: попробуем стать друзьями? Попробовали. Хэйвуд не желал и не собирался добавлять ей ещё больше проблем, чем уже допустил, так что с этим следовало заканчивать и концентрироваться на том, что, действительно, всегда было его сильной стороной – на работе. Гадать не стоило, у всех рассуждений на эту тему вышел срок давности, но если бы он оставался в лаборатории столько, сколько и всегда за последние восемь лет, уже что-то бы нащупал. А раз тема автоматически закрывалась, то ничего не мешало ему начать с этого самого момента.
Маршрут уже достаточно запал в память, чтобы включился внутренний автопилот, позволяющий следить за дорогой и вести машину спокойно. Флинн больше не пытался донести до Джиневры свою точку зрения, ибо сказал уже всё, что пришло на ум. Во время проведения внутреннего расследования в не самый лучший период жизни, он сам ходил на работу без каких либо трудностей, во-первых, потому что не воспринимал недоброжелательность коллег, во-вторых, потому что отчасти сам же её и добивался. Все неприятные или оскорбительные слова и поступки в его сторону либо проходили мимо, либо зеркально отражались на отправителя. Пришло ли ему тогда в голову оставаться какое-то время дома? Нет, ни на секунду. Однако, в отличие от Джиневры, тогда он действительно был виноват. Она собрала над своей кроватью внушительное количество фотографий близких людей. Внушительное именно с точки зрения Флинна, у которого друзей никогда не было много, а иногда вообще не стоило говорить о них во множественном числе. И он надеялся, что раз не он, то кто-то из этих лиц на фото сумеет сделать жизнь Джиневры немного проще, хотя бы и тем, что поймёт её сразу, как не сумел он.
В ответ на брошенное прощание он только кивнул головой, окунаясь в привычное для себя молчание, которое только теперь становилось несколько более ощутимым, чем обычно, ибо мелкая молчала тоже. Хэйвуд упорно направлял собственные мысли туда, где они приносили больше пользы, с усилием переставая думать о том, что ещё мог бы сделать и сказать такого, чего не сделал и не сказал. И всё-таки не уехал сразу, а остался сидеть в машине. Из лаборатории пока не звонили, так же как не поступало срочных вызовов от диспетчера, а потому Хэйвуд не трогался с места, наблюдая за кафе на тот случай, если Джиневра выйдет оттуда сразу. Он и понятия не имел, что происходит внутри, и нужен ли он тут вообще, но шанса узнать и не представилось, ибо через пятнадцать минут телефон завибрировал в кармане. Вчерашнее дело давало о себе знать, так что сначала следовало свернуть на складскую территорию, а лишь потом отправляться в лабораторию. Флинн входил в свою среду без чувства комфорта, и уж явно без облегчения, зато не переставал сомневаться в том, что среда именно его. Только чертыхнулся, припарковавшись около одного из складов и достав мобильный, чтобы прочитать полученное сообщение. Этого стоило ожидать. Не варианта, где Джиневра не дорабатывает смену до конца, а собственного желания прямо сейчас дернуться за ней, ибо она поехала домой одна без сопровождения.
– Не в духе сегодня, Хэйвуд? – встретившему его детективу он не ответил, хотя мог бы достать несколько вариантов из тех, которые когда-то практиковал. Не вопрос, его бы подождали ещё час или полтора, пока он съездил бы за Джиневрой, но Флинн никуда не поехал. Во-первых, потому что тогда пришлось бы на эти же полтора часа позже приехать в лабораторию. Во-вторых, потому что мелкая явно дала понять, что ей это не нужно. А то, что нужно ему, сейчас не самое важное. Открыв багажник и достав свой рабочий кофр, Флинн всё же набрал номер Ская, убеждаясь, что тот уже дома и встретит мелкую.
– И тебе доброго утра. Что тут у нас? Нашли место, откуда его сбросили в коллектор? – сразу надевая перчатки, он пошёл вместе с детективом, стараясь отключиться и направить мысли на работу, однако для этого потребовалось всё-таки попросить Долана, чтобы тот сообщил, когда Джиневра приедет. Хотел бы он думать, что после сигнала день пойдёт по накатанной, однако это становилось правдой лишь отчасти. Хэйвуд отчётливо понимал двойственность положения Джиневры, и оттого двойственность своего к ней отношения. Это не было тайной или загадкой, однако ясность ничуть не приносила спокойствия. И Хэйвуда это злило. Несильно, на грани раздражения, но постоянного, от того, что он отвечает только за ту часть, в которой участвует в расследовании, за профессиональную часть. Его злило, скорее всего, как злит неудача, заставляя одних опускать руки, а других пробовать ещё раз и ещё. Разве что ему самому невдомёк было, нужны ли эти попытки, а точнее, не станет ли от них только хуже, как уже стало из-за оплошности с сумкой, только шире и сильнее, когда даже Блумберг не сумеет помочь. Возможно, так следовало поступить с самого начала: расследование и больше ничего. Одна часть, простая, понятная. Но это тоже становилось размышлениями из серии «если бы», потому что слишком поздно Флинн обратил своё внимание.
Ничего не решив, как перемешав воду в ступе, сегодня он возвращался домой позже обычного. Вернее, в то же время, что и раньше, месяц назад, год. Улица его спального района после полуночи становилась тихой и пустынной. Никакой громкой музыки или компаний молодежи, только шум машины, подъезжающей к обычному месту стоянки. В кои-то веки Флинн не чувствовал особенной усталости, словно проработав налегке так, что день пролетел едва ли не мгновенно, оставив после себя скудные, но всё же результаты. Не включая в прихожей свет, Хэйвуд постоял внизу немного, прислушиваясь к звукам дома, а затем в темноте отправился сразу наверх, минуя кухню. Может быть, рано или поздно он научится плавать, но пока решил просто не лезть туда, где не нужен, разве что, опять оставив дверь в свою комнату на всякий случай полуоткрытой, чтобы слышать.

+2

52

Знаешь, Гарри, я… - курсор ползёт влево, стирая написанное. Дисплей телефона – единственный источник света в комнате, погруженной во мрак. Джин проснулась полчаса назад, но так и не покинула уютного тепла кокона, сооруженного из одеяла. Часы показывают половину третьего утра, но спать больше не хочется.
Мне так много хотелось бы тебе рассказать. Но я не знаю, с чего начать. Принято начинать с начала, но где оно? Всё смешалось. Я слишком много думаю и, в то же время, думаю слишком мало. Следовало бы порассуждать на тему: «Как я докатилась до такой жизни?» - но это последнее, о чем мне бы хотелось рассуждать. То, чем я так гордилась, оказалось пустым звуком. Самостоятельность? Умение постоять за себя? Свобода от папочки и предрассудков? Работа, пусть не по первому разряду, но неплохая, позволяющая зарабатывать? Ничего не осталось. И что мне делать дальше, я не знаю.
Прошлая ночь была похожа на те, которые мне не хочется вспоминать. Но только отчасти. Несмотря на всю ту горечь, на боль и отчаяние, на пережитый страх, на одиночество, привычное, когда точно знаешь, что никто не придёт и не возьмёт тебя за руку, она, всё же, была в десятки раз лучше. Но, ты же знаешь, везде лучше, лишь бы не рядом с семейкой Джеймсов. Но я позволила себе слабость. Позволила себе поверить, что нахожусь дома. Да, Гарри, именно в том месте, о которым мы мечтали. Дома. Где стены лечат. Где ты на своём месте в любое время, в любом расположении духа. Я знала, что будет сложно отделаться от этой мысли в дальнейшем, но просто не могла не поверить. Мне нужно было это. Нужно было место, в котором я была бы кем-то. Кем-то важным. И теперь не могу разувериться. Несмотря ни на что, не могу. Головой понимаю, что это совершенно чужой дом. Но это не помогает. Мне так хотелось бы здесь остаться,
– курсор снова ползёт влево, букву за буквой уничтожая только что набранный текст. Джин вздыхает. Трёт указательным пальцем левый глаз, некоторое время смотрит прямо перед собой, видя в темноте светящийся отпечаток дисплея.
У меня появился новый друг, Гарри. Не думаю, что вы нашли бы общий язык. Хотя, знаешь, я бы никогда не поверила, что в моей жизни будет кто-то похожий. Мы с ним совершенно из разных миров. А потому, наверное, и понять нам друг друга очень сложно. Но, знаешь, несмотря на это, он помогает мне. И это… Меня это удивляет, наверное. А еще… С ним хорошо разговаривать. И молчать тоже хорошо. Я никогда не встречала человека, который умеет молчать так, как он. Это не полная тишина. Не нежелание общаться. Его молчание не холодное и не отталкивающее. Оно как ненавязчивое присутствие, способное подтолкнуть к диалогу. И я часто много болтаю рядом с ним. Не знаю, наверное, ему кажется это глупым. Но в последнее время мне не с кем поговорить, кроме него. Это было моим собственным решением, и сейчас я понимаю, что далеко не самым лучшим. Но, когда я принимала лучшие решения?
Пошевелив затекшей ногой, Джин вытащила ее из-под одеяла, устроив поверх. Сколько таких текстов, набранных ею, так и остались неотправленными. Она не хотела волновать Диксона, не хотела заставлять его нервничать и переживать. Желая ему счастья, девушка предпочитала держать друга в неведении, защищая от лишних тревог, позволяя ему жить своей жизнью, не окунаясь в её. Но эти сообщения, короткие записки, помогали Джин разложить мысли, разделить их на важные и не очень, понять, что она чувствует, и как видит сложившуюся ситуацию. Это помогало дышать и двигаться дальше, не сосредотачиваясь на общем, а выделяя наиболее важные детали, поддерживающие, способные возродить веру в завтрашний день.
Здравствуй, Гарри. Скажи, ты бы поверил, если бы кто-нибудь сказал тебе, что Джин Джеймс – убийца?
***
Снова уснуть ей так и не удалось. Выбравшись из кровати, расправила одеяло, не зажигая свет. Постояла посреди этой, до сих пор кажущейся ей просторной, комнаты, прислушиваясь к звукам дома. Он никогда не был полностью погружен в тишину. Большие пространства, словно перешептывались в темноте, делясь друг с другом шорохами и скрипами. Ничего, кроме этого. Никаких признаков человеческого бодрствования. Дойдя до двери, осторожно приоткрыла её, выглядывая в коридор. Света нигде не было, но и темнота не казалась абсолютной, постепенно превращаясь в сизую дымку, предвестницу скорого рассвета. Это не успокаивало, но позволяло надеяться, что Джин никого не встретит по пути. Ей не хотелось никого видеть, не хотелось ни с кем разговаривать. Нужно было время, чтобы собрать воедино все те осколки, на которые разлетелась её жизнь, чтобы найти в себе силы продолжать бороться, не цепляясь за окружающих, не отчаиваясь и не опуская руки.
Тихо выскользнув в коридор, девушка обратила внимание, что дверь напротив приоткрыта. Это было странно, обычно Хэйвуд предпочитал держать её закрытой. Сделав несколько шагов вперёд, заглянула в оставленную щель, различая темную макушку на фоне белеющего пятна подушки. Джин не слышала, как он вернулся. Но тот факт, что Флинн был дома отчего-то казался важным. Отступила от двери, осторожно потянув ее, прикрывая. Постояла некоторое время, продолжая прислушиваться, а потом, осторожно ступая, двинулась по коридору в сторону лестницы. Чуть не споткнувшись на спуске, вцепилась пальцами в перила, устояв на ногах, и двинулась дальше, пока не оказалась в кухне. Позволила себе зажечь свет в этом маленьком помещении, которое так часто ассоциировала с хозяином дома. Постояла, дожидаясь, пока глаза привыкнут к освещению. Коснулась пальцами столешницы, прочертила длинную линию от одного конца до другого, по мере движения. Открыла холодильник, некоторое время всматривалась в его нутро, прежде чем извлекла бутылку молока и тарелку с сэндвичем, предложенным ей на завтрак. Наполнила стакан, белой жидкостью, размотала пленку, решив не греть уложенную на куски хлеба яичницу. Стоя, прожевала паёк, разглядывая панели, покрывающие кухонные шкафчики. Открыла один, достав пачку печенья, вынула несколько кругляшков, присовокупив их к своему недозавтраку. Закончив жевать, сполоснула посуду, прежде чем отправить в посудомоечную машину, и, погасив свет, прошла в обратном направлении к лестнице и в комнату. Уснуть Джин удалось лишь тогда, когда в коридоре послышались шаги, а солнечный свет наполнил комнату.
***
Два дня прошли в полной отгороженности от обитателей дома. Девушка намеренно избегала любой возможности пересечься с Хэйвудом или Доланом, большую часть времени проводя на чердаке, и покидая его лишь тогда, когда была уверена, что никого не встретит. Она пыталась рисовать, погружаясь в работу с головой, отсекая всё лишнее и, как раньше, продолжая не думать о сложившейся ситуации. Мрачные краски, тусклые образы. Они отражали её внутреннее состояние, в котором тесно сплетались отчаяние и одиночество, жалость и сожаление, горечь и боль. Джин больше не писала Гарри, не пыталась найти точки равновесия, желая просто переждать, когда буря, сотканная из чувств, уляжется, позволив ей перестать ожидать в каждом последующем моменте времени подвох, очередной удар, после которого точно не выстоять. И на этом чердаке, уже ставшим для неё совершенно особенным местом, девушке казалось, что раны затягиваются, а страх отступает.

+2

53

Обычно над решением какого либо вопроса Флинн думал достаточное время, чтобы хоть как-то просчитать результат или, если быть совсем точным, максимально приблизиться к желаемому, но иногда времени на уход в себя не оставалось. Периодически, в редкие моменты, требовалось думать быстро, ибо никто не стал бы его ждать. Это зависело от обстоятельств, от конкретной ситуации, ещё от некоторого количества факторов, большую часть из которых предугадать не представлялось возможным. Вот тогда Флинн делал и думал параллельно, по праву считая такое положение вещей больше форс-мажором, чем стандартом. Однако это не перечёркивало дальнейшего привыкания к произошедшим изменениям. Скорость принятия решений и оценки последствий совершенно не уменьшала периода адаптации. Хэйвуд очень медленно притирался к любым отклонениям от привычной ему обстановки, будь то передвинутый на новое место в лаборатории шкаф или новый жилец в его доме. Особенно, если приходилось медленно, но верно вписывать Джиневру в удобный для него быт, а затем замечать, что её как будто бы вовсе и нет. Он и сам понимал, что проблема далеко не в этом, потому что даже при отсутствии мелкой, Флинн всё равно знал, что она в комнате наверху, но к такому варианту относился куда проще и легче, найдя идеальное, как ему казалось, решение. Дома он бывать перестал. Точнее, возвращался на несколько часов, чтобы поспать, а во вторник не вернулся вовсе.
Естественно, дверь в его комнату не захлопнул сквозняк, если только у этого порыва ветра не были длинные светлые волосы и огромные голубые глаза. И, естественно, не он своим поведением заставил мелкую отсиживаться наверху таким образом, что её присутствие в доме мог определить как раз криминалист, замечая светлый волос в расчёске или исчезновение некоторого количества еды на кухне. Хэйвуд за многое готов был взять на себя ответственность, но далеко не за это. Ему хватало того, что с Блумбергом она всё-таки разговаривала и, возможно, связывалась с кем-то из своих друзей. Раз так, что всё было отлично. Флинн успел повторить это слово про себя достаточное количество раз, чтобы оно несколько поблекло и потеряло свой смысл. Отлично. Просто отлично… А вот на работе времени на посторонние размышления почти не оставалось, за что особенное спасибо Хэйвуд готов был выразить в письменном виде Лэндону, который каким-то одному ему известным способом добился повторного осмотра квартиры антиквара, потому что на ноже обнаружилась не только его ДНК. А Хэйвуд продолжал следить со стороны, не особенно плавно самоустраняясь, когда появлялась возможность, зато взамен забирал себе самые «шикарные» вызовы и бумажную работу. Кому-то его чрезмерное трудолюбие и любовь к профессии могли бы броситься в глаза, но, скорее всего, на Хэйвуда никто не обращал внимания, ибо он не сильно ушёл в сторону от направления, по которому двигался долгие годы до этого. Лёгкое волнение и вопросы могли последовать только в случае просьбы с его стороны внеочередного отпуска или отгула. Разве что, их оборудование и очередь на проведение анализов не полыхали таким же точно энтузиазмом, а потому результаты приходилось ждать, просиживая эти часы и дни в поисках другого занятия. Он разбирал найденные Доланом расписки, выписывал оттуда имена и даты, обедал в кафетерии и доделывал кое-какую работу за остальных, раз всё равно особенно не торопился домой.  А в среду, проспав половину положенных за ночь часов в кресле на своём рабочем месте, свалился, собирая улики на очередном месте преступления. Несильно, но на левую ногу, отчего пришлось уехать в середине дня в больницу сначала к хирургу, а потом и к физиотерапевту. Любой другой на месте Хэйвуда ограничился бы пакетом льда, приложенным к лодыжке на десять-пятнадцать минут, вот только у него лодыжка отсутствовала напрочь, а ремни протеза чуть передавили культю. Так что следовало порадоваться уже тому факту, что в машине стояла автоматическая коробка передач, так что правой ноги вполне хватало для управления, пока часть левой покоилась на заднем сидении. Не особенно приятная ситуация, но входящая в разряд обычных для Флинна. Ноги он особенно не берёг ни раньше, когда их был полный комплект, ни сейчас. Жаль оставалось лишь потраченного времени на досадную неприятность, из-за которой дело пришлось отдать коллеге, взамен занявшись разбором привезённых коробок с уликами уже в лаборатории, с чем Флинн провозился до ночи. Лёгкий отёк обещал спасть уже на следующее утро, а до этого момента в ход пошли костыли, всегда лежащие в багажнике.       
Таким образом, на костылях, он ни за что не захотел бы возвращаться домой. Это нежелание не формулировалось чётко, просто обосновалось в его мыслях тяжёлым несдвигаемым монолитом, отчего Хэйвуд принял его как данность. Однако встретить мелкую шансов не было, даже если бы к дому он подъехал со светомузыкой и лазерным шоу. Припарковав машину на обычном месте, он посидел пару минут в машине, рассматривая прямую улицу, по бокам освещённую светло-жёлтыми пятнами фонарей и молочно-белым диском луны сверху. Кое-где ещё горел свет в окнах, но его дом был погружен во мрак. Звуки от шоссе слабо разбавлялись едва различимым лаем соседской собаки и тихой музыкой из припаркованной чуть дальше по дороге машины, пока в окно на первом этаже то и дело выглядывала женщина. Флинн не сразу, но сумел вспомнить её имя, а заодно и имя дочери-подростка, которая, видимо, как раз и не торопилась выходить из автомобиля, откуда доносилась музыка. Всё это не казалось ему интересным, но он сидел и наблюдал, неожиданно для себя открывая не набор фактов, а ситуацию целиком, от причины к следствию. К почти уже забытому вопросу о пылесосах. Зажмурившись на секунду, Хэйвуд провёл ладонью по лицу и всё-таки открыл дверь машины, выбираясь наружу.
Ходить дважды не хотелось, так что ноутбук, папки и отстёгнутый протез Флинн умудрился взять за раз, и сразу поднялся на второй этаж, чтобы сгрузить лишнее там, пока не уронил. В душе с одним костылём управляться ему всегда казалось проще, всё дело было в привычке, а потому второй он оставил под кроватью. Сегодня, в отличие от прошлого дня, есть хотелось достаточно сильно, чтобы спуститься вниз почти сразу, как вышел из ванной и достал пижамные штаны, подколов одну штанину булавкой для удобства. Разбавлять уже сложившуюся, занявшую весь дом тишину светом Флинн не захотел, оставляя кухню погруженной в полумрак, разбавленный лишь рядом неярких мелких лампочек на вытяжке. Он и так ориентировался здесь почти с закрытыми глазами, свет и вовсе можно было не включать. Готовить никакого желания не было, а голова и без того оставалась достаточно тяжёлой. Вытащив из холодильника всё, что в разрезанном или намазанном виде хорошо ложилось на хлеб, Флинн убрал под стол костыль и устроился на стуле, собирая себе пару сэндвичей. Как и всегда. Просто следовало себе об этом напомнить.

+1

54

Плотный кокон отгороженности от мира в целом и от жильцов дома в частности, выстроенный Джин за несколько дней, не был призван заглушать звуки жизни за его пределами. Но прислушиваясь, всё чаще девушка не слышала ничего, кроме ставших привычными шорохов и скрипов, присущих зданию, а не людям его населяющим. Хэйвуд практически перестал появляться дома, и не обратить на это внимание, вопреки всем тем разумным и убедительным доводам, которые Джин выстраивала в своей голове, она не могла. Пусть именно его, как наиболее привычного и приятного собеседника, и сторонилась, всё же чувствовала себя неуютно под одной лишь защитой невидимой, но включенной сигнализации. Без Флинна этот дом становился чуждым ей ещё сильнее, словно терял самое главное. И это тоже тревожило.
Большую часть времени Джин проводила на чердаке, уничтожая лист за листом, выводя на них сумрачные городские пейзажи, которые всегда получались хорошими, но лишенными души. Раз за разом девушка старалась придать им живости и лёгкости, вложить в них частицу того света и тепла, которые, вопреки всем свалившимся на неё неприятностям, всё же испытывала к запечатлеваемому городу. Раз за разом терпела поражение, бросала кисть на пол, а взгляд – в окно, пытаясь рассмотреть за его прозрачной, тонкой гладью силуэт знакомого автомобиля. А не найдя последнего, снова поднимала с пола свою подругу по рисованию, обмакивала в краску и благополучно довершала очередной набросок, нажимая на неё сильнее, чем следовало бы. И сколько бы Джин не уговаривала себя, что у Хэйвуда своя жизнь, в которой наверняка есть люди, которые ему ближе и важнее, чем белобрысая приживалка, не могла не обращать внимание на его отсутствие. По всему выходило, что так им обоим даже легче. Ей не нужно лишний раз вслушиваться в тишину дома, пытаясь определить, где он находится, чтобы не встретится с ним, когда придёт время спускаться. Ему не нужно думать о том, чтобы возить её на работу и готовить для неё завтрак, тратя на это драгоценные минуты, которые можно провести с большей пользой. Но именно этот расклад лишь усиливал ту плотную, густую и сизо-серую, как набранные на кисть краски, грусть, поселившуюся в её душе. Для себя она нашла этому достаточно простое объяснение, которое не добавило радости, но, по крайней мере, описало её состояние в достаточной мере, чтобы начать, если ни презирать себя, то хотя бы насмехаться над самой собой. Эгоизм в чистом виде. Джин нуждалась в человеческом тепле, а Хэйвуд был тем, кто мог поделиться им с ней.
Блумберг звонил ей трижды. И она отвечала на звонки, больше слушая, нежели задавая вопросы. Выталкивала из себя слова, словно сквозь преграду, давая адвокату знать, что всё поняла и ждёт дальнейших пояснений и указаний, новостей хороших или плохих, любых. Каждый такой звонок лишал Джин сил. Девушка уже успела привыкнуть к словам «всё будет хорошо» и «мы делаем всё возможное», - не воспринимая их буквально, а лишь как присказку к очередному разговору. Она поверит в них, когда всё действительно станет хорошо, а пока что будет стараться восстановить пошатнувшееся равновесие, делая это так, как умеет – в одиночестве. Она не умела иначе. Большую часть жизни рядом с ней не было никого, кто был бы готов оказать поддержку, стереть с лица слёзы и просто обнять, давая почувствовать, что Джин не одна. Ей было отказано в этом по факту рождения, и она давно перестала искать этого у других, обнимая себя сама, самой себе нашептывая успокоительные слова, чтобы окончательно не свихнуться, не опустить руки, двигаться дальше, продолжать бороться. Когда-то Джин сравнила собственную тактику с тем, как ведут себя звери, уходя зализывать раны подальше от посторонних глаз. Тогда её это забавляло, сейчас казалось глупым и жалким. Она тешила себя надеждой, что вырвалась из плена того мира, в котором родилась и выросла, но ей более чем наглядно продемонстрировали, что это была лишь иллюзия, в которую девушка хотела верить. Ничего, по большому счету, не изменилось. Только место положения и окружающие люди. И сколько бы она ни боролась, ни тянулась к теплу, к той жизни, которая казалась ей настоящей и желанной, Джин оставалась прежней наедине с самой собой. Тем потерянным, недолюбленным ребёнком, которого проще ударить и оттолкнуть, чем понять и приласкать.
Было уже поздно, когда она закончила очередной безжизненный набросок. Предплечья и кисти покрывал тонкий слой краски – там и тут располагались сизо-серые мазки и капли. На чёрной майке на тонких бретелях следов усиленного рисования заметно не было. Джин прополоскала и обтерла мягкой тряпкой кисти, одернула шорты и подняла банку, в которой плескалась с десяток раз менявшая цвет за этот день вода. Прижав ёмкость к груди, выключила свет на чердаке и спустилась в коридор второго этажа. Потёрла переносицу, уже не прислушиваясь к звукам. Она была уверена, что в доме одна. Вряд ли Хэйвуд сегодня решил вернуться раньше. Тихо ступая босыми ногами, спустилась на первый этаж, и завернула в кухню, щелкая выключателем. Вздрогнула, крепче прижимая к себе начавшую выскальзывать банку, чувствуя, как намокает ткань майки на груди и пальцы ног от вплеснувшейся жидкости. Но так и простояла несколько мгновений, не двигаясь, лишь дыша тяжело и глядя на Флинна, расположившегося за столом. Джин вглядывалась в него почти с жадностью, оживляя в памяти черты лица, налёт щетины, тёмные локоны волос. Закусила губу, когда осознала, что мужчина сидит почти раздетый, и неловко переступила с ноги на ногу, мысленно ругая себя за то, что рада его видеть. Слишком рада.
- Ты меня напугал, – после долгого молчания голос звучал хрипло и слабо. Джин сильнее прикусила губу, заставляя себя перестать всматриваться в Хэйвуда, и начать двигаться. Кончики пальцев начали привычно зудеть, - ей хотелось бы нарисовать его снова, вот так, черту за чертой, не только лица, но и обнаженного торса. К раковине девушка прошла почти печатая шаг.
- Я думала, здесь никого нет, - она лукавила, когда обосновывала зуд в пальцах только желанием рисовать. Ей хотелось бы прикоснуться к нему. Ощутить тепло кожи, дотронуться до завитков тёмных волос на груди. Джин упрямо сжала губы, осторожно вылила воду в слив раковины, стараясь не оставить тёмных капель на стенках. Промыла банку, отставив ее в сторону, и взяла тряпку, отправившись в обратный путь к двери, чтобы стереть капли с пола. Закончив, сполоснула руки, потрогала кончиками пальцев чайник.
- А ты вообще стал редким гостем в этом доме, – криво усмехнулась Джин, рассматривая свои руки, включила снова воду начав смывать краску с кожи, сосредотачиваясь на этом действии. По рукам побежали мурашки в тех местах, где касались пальцы. Встряхнув руками, девушка вытерла их полотенцем. Достала две чашки из шкафчика, разложила чайные пакетики, всыпала сахар, залила все это водой из вскипевшего чайника, и перенесла на стол, пододвинув одну из ёмкостей Флинну. Помедлив, забралась на стул рядом с ним и, прикусив губу, стала рассматривать приготовленные им сэндвичи. Стянула один, бросив взгляд на мужчину.
- Много работы?

+1

55

Простые действия по сбору сэндвичей успокаивали, хотя Флинн и так был полностью спокоен, собственно, как и почти всегда. Однако нехитрая работа, больше придуманная для самого себя, нежели действительно необходимая, позволяла мыслям свободно течь. Хэйвуд упорно считал, что каждую минуту собственной жизни не должен думать о работе, и сейчас как раз тратил силы на мысли о том, что думать о работе не следует. По кругу и без возможности выбраться куда-то на ровное твёрдое место и той зыбкой топи, куда себя загнал. Чтобы не ходить дважды, а это желание становилось едва ли не основным за вечер, он вытащил из холодильника чересчур много продуктов, точнее, почти все, которые подходили для бутербродов, и сейчас систематизировал процесс. Хоть какой-то из его планов должен был работать нормально – ещё одно из череды желаний. Планы, графики и расписания сейчас казались какими-то далёкими словами родом из школьной и студенческой жизни вместе со всей остальной атрибутикой не до конца взрослой жизни. И, видимо, там и остались, потому что на данный момент полностью и безоговорочно Флинн мог контролировать только приготовление сэндвичей. Перед ним на столе и так уже стояли две широких тарелки: для сладких сэндвичей и несладких. Процесс ему, в какой-то степени, становился куда важнее, чем результат, ибо есть Хэйвуд хотел днём, а теперь откусил всего пару раз и отложил поздний ужин в сторону, естественно, на третью тарелку чуть поменьше. Всухомятку жевалось плохо, а вставать ещё раз он собирался, когда будет уходить с кухни совсем. Намазав квадрат хлеба арахисовым маслом и желе, Флинн на секунду остановился и посмотрел  в тёмный провал дверного проёма так, словно ему видно гостиную. В поле зрения влезали только тени прихожей, но он видел столик напротив дивана исключительно по памяти, и на нём всё ещё лежала сумка с фотоаппаратом, который Хэйвуд достал для Джиневры. На этом моменте вся строгость и методичность простого занятия рушилась карточным домиком от неловкого движения. Флинн вздохнул, отложил столовый нож и посмотрел на две стопки бутербродов.
Больше всего ему досаждало ожидание, и думал он не только о результатах экспертиз и ответа по вопросу расписок. Методы работы не менялись, какое бы дело за ними не стояло, просто раньше он не ждал ничего. Знал точную дату, когда следует подать запрос в лабораторию, и всё, дальше занимался чем-то другим. Он и сейчас ни к кому не обращался с просьбами поторопиться, в конце концов, прекрасно понимал, что все без исключения расследования по-своему важные, а очередь общая, но ждать выходило тяжеловато. Может быть, из-за тишины в доме. Скорее всего, именно из-за тишины в доме. Отчасти из-за фотоаппарата, лежащего на столике в гостиной, потому что Флинн пока и не думал нести его на второй этаж и отдавать. Вышло бы, разве что, оставить его под дверью, а это отдавало всё теми же школьными годами и выглядело несерьёзным. Решение о снятии обвинений с подписью судьи и прокурора смотрелось куда более внушительно, но такого у него пока не имелось. В остальном ему и предложить было нечего.
К лёгкому полумраку Флинн уже привык, перед глазами не светился экран лэптопа, ни одной папки не лежало на кухонном столе, но уходить он не хотел. Не имело особого значения, где конкретно ему сидеть, здесь или наверху, только спускаться второй раз он бы уже не стал. Забрав с тарелки уже надкушенный сэндвич, Флинн успел откусить от него ещё кусок до момента, как его на несколько секунд ослепил яркий свет с потолка. После темноты основное освещение кухни показалось чересчур резким, заставив зажмуриться на короткое время, а, раскрыв всё-таки глаза, Флинну оставалось лицезреть уже последствия, а не сам процесс. Мелкая стояла босиком на входе в тонкой майке, быстро пропитывающейся водой из зажатой в руке банки. Он оценил всю картину быстро и словно со стороны, а теперь рассматривал внимательнее, раз уж вместо полумрака на кухне повисло занявшее его место молчание. Хэйвуд многое хотел бы ей сейчас сказать или спросить, но по факту говорить оказывалось не о чем, а потому он молчал, только кивнул на её слова об испуге. Конечно, он её напугал. Естественно, она не думала, что здесь кто-то есть, собственно, поэтому и спустилась. Эту часть Флинн сумел бы озвучить и без её помощи, или просто подсказав нужные слова, ибо всё понимал. Понял в понедельник с утра и с этим знанием не расставался. И оно беспокоило его, это самое знание, поэтому он сидел на кухне ночью, делая сэндвичи, которые ему не требовались.
Отвернувшись обратно к столу, как только Джиневра прошла к раковине, Флинн откусил ещё кусок и хмыкнул себе под нос, возвращаясь к проблемам куда более простым для него. Час от часу не легче… Хорошо, что майка у неё была тёмной. Пришлось хмыкнуть ещё раз, стараясь не обращать внимания на суетящуюся мелкую, которая, в любом случае, точно не задержится на кухне дольше необходимого. Наверно, это ему нравилось особенно – она совершенно не понимала как и что делает, просто делала и всё, не подозревая о последствиях. Мыла полы, пыталась открутить пуговицу с его рубашки или с испуга обливалась водой из банки, где, видимо, полоскала кисточки. Флинн вообще не собирался открывать рот, если только не для того, чтобы откусить ещё от сэндвича, потому что на встречу Джиневра явно не рассчитывала, а оттого он не желал её затягивать, и чуть не подавился, когда она поставила чайник. Собственный вид его не смущал, не с чего было, ужинать с Джиневрой он не планировал точно. Ещё один из тех планов, которые длинной чередой шли псу под хвост.            
– И был. Почти всегда, – всё-таки заставил себя ответить Хэйвуд на упоминание о том, кем он стал. Выходило, что никем и не стал, ибо никогда не бывал дома во время, когда можно было находиться где-то ещё, разве что список ограничивался в основном только работой. Джиневра застала период, короткий достаточно, чтобы сам Флинн его связывал исключительно с ней, всего остального она просто не видела. – Много.
Ответ на последний вопрос прозвучал так же, как и сам вопрос – коротко. Хэйвуд не стал даже начинать разбираться, из вежливости она спросила, или ей, действительно, интересно. Знал только, что костыль под табуретом на полу лежит всего один, значит, уйти первым не представлялось возможным. С двумя – да, но с одним ему предстояло добраться до лестницы почти вприпрыжку, а этого он сделать при мелкой не мог. Почему? Тайной для Флинна это не было. Учитывая, что заварила она две чашки, даже не спрашивая, пока от него этого и не требовалось. И всё-таки сидеть ночью на кухне в пижамных штанах с одной заколотой булавкой штаниной и Джиневрой в мокрой тонкой маечке Хэйвуд не желал.
– Выключи свет, – ряд лампочек на вытяжке его устраивал более чем полностью, смотреть на неё он не собирался, но и придумать адекватную причину просьбы тоже не выходило, так что Флинн не озвучил её вообще. Зато вспомнил про камеру, и так пролежавшую в гостиной достаточно, чтобы оставлять её там и дальше. – Там в гостиной на столе перед диваном сумка с фотоаппаратом, я тебе о нём говорил. Всё не мог отдать.

+1

56

Все её перекусы в прошедшие дни, как и во многие другие, в основном состояли из того, что не требовало больших усилий при готовке, - печенье, бутерброды, яблоки или овощи. За что-то более существенное браться не хотелось, особенно, зная, чем такие мероприятия обычно заканчиваются. Готовка, как не давалась ей прежде, так и продолжала не даваться, сводя все усилия на нет. Да и расходовать продукты, более существенные и дорогие, чем те, которые она могла оплатить из своего кармана, Джин не хотела. Девушка и так старалась как могла, чтобы её присутствие в доме Хэйвуда не выглядело так, будто она приживалка, существующая за чужой счёт. Однажды, совершенно в другом жилище и при иных обстоятельствах, её уже в этом подозревали, и того раза Джин хватило за глаза, чтобы понять, что подобное клеймо, как и множество других, совершенно не по ней. Возможно, это была гипертрофированная гордость, но кроме неё у девушки мало чего было своего, и уж это-то она должна была постараться сберечь. И сейчас, опустившись на стул рядом с Хэйвудом, который дал ответы еще короче, чем были вопросы, она таскала бутерброды с ветчиной и сыром, размышляя о том, сколько может позволить себе съесть. Наверное, и вовсе нисколько, если учитывать, что еще пара недель, и Джин вовсе не сможет заплатить Флинну за своё проживание, но она продолжала жевать, успокаивая себя тем, что количество сэндвичей, смастерённых мужчиной, превосходит возможности, если и не всех живущих в этом доме, то уж их двоих точно. А потому, ничего плохого не случится, если помочь ему немного в употреблении.
- Почему? – прожевав, спросила Джин, откликнувшись на его: «И был». Она так и не смогла понять, отчего Хэйвуд предпочитает не проводить время в собственном жилище, потому что знала, будь этот дом её, ей бы хотелось сюда возвращаться. Кое-какие мысли на этот счет у Джин, конечно, имелись, в большей степени связанные с той сценой, которая случилась в комнате, когда-то принадлежащей матери Флинна, но никакой уверенности по поводу своих предположений она не имела.
- Работа – единственная твоя девушка? Или у тебя всё-таки есть живая? – этот вопрос её тоже интересовал. Кажется, Джин даже задавала его уже. Несколько иначе, менее буквально. Но полученные ответы так и не позволили выстроиться четкой картинке. Хэйвуд не смотрел на неё, тем самым давая возможность рассматривать его самого, которой Джин и воспользовалась. Взгляд скатился по лицу на шею, скользнул по плечу на грудь, и завяз на время в густой тёмной поросли на груди. Пришлось сжать зудящие пальцы, подавляя желание протянуть руку, коснуться кудрявых завитков, провести по ним ладонью, рассмотреть в близи. И просьбу, прозвучавшую, как часто случалось с Хэйвудом, как приказ, Джин выполнила почти с радостью. Соскочила с табурета, щелкнула выключателем, приглушая освещение и погружая кухню в полумрак. Вернулась на свое место, на ходу дожёвывая бутерброд, и стянула с тарелки еще один.
- Когда ешь, кажется, что не так уж всё и плохо, – криво усмехнулась Джин после нескольких минут молчаливого жевания. Она старалась не смотреть на Хэйвуда, но тепло, исходящее от его обнаженной кожи, ощущалось даже сквозь разделяющее их расстояние, вызывая мурашки, объяснения которым девушка не пыталась найти. Глубоко внутри она знала ответы, как знала и то, к чему это может привести, если достать их на поверхность. Он ей нравился, но Джин не позволяла себе развивать эту мысль, отстраняясь от неё почти с испугом, стоило её только замаячить на горизонте.
- Спасибо, – повернув голову в сторону гостиной, попыталась разглядеть на журнальном столике обозначенный предмет, и ей показалось, что даже сумела различить тёмный контур сумки возвышающийся над столешницей. – Я его не испорчу, – привычно добавила, потянувшись за следующим бутербродом. Снова замолчала, пережевывая и слушая тишину. Только сейчас поняла, как устала за прошедшие дни, в которых было так мало сна и умиротворения, спокойствия, которое сейчас в этой кухне, несмотря на бегущие по рукам и спине мурашки, на возникающие и подавляемые желания, ощущалось настолько отчетливо, что не списать его на близость Хэйвуда было сложно. Вздохнула, сделав глоток чая, и снова перевела взгляд на мужчину.
- Флинн, – позвала она, перекатывая его имя по языку. Как и тогда на чердаке, его имя было лёгким, таким, которое умещалось в один длинный выдох, обжёгший Джин губы, которые девушка тут же облизала. Взгляд опустился на его руки, на широкие ладони с длинными пальцами, прикосновения которых она уже знала, - тёплые, такие, которые не хочется останавливать. Поёрзала на стуле, собираясь продолжить, высказать просьбу, которая с каждым мгновением казалась всё более неважной, посторонней, просто потому, что думать сейчас о деле, которое заведено, Джин не хотелось.
- Если я как-то могу поучаствовать, пожалуйста, дай мне знать, – посмотрела на его лицо, облизала пальцы, перепачканные в арахисовом масле. Она не знала, как может поучаствовать, что вообще может сделать для своего спасения, но точно знала, что хватит сидеть и ждать, нужно что-то делать, иначе просто сойдёт с ума. Не надеялась, что ей найдётся занятие, но попытаться стоило.

+1

57

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Можно простить ребенка, который боится темноты.
Настоящая трагедия жизни, когда мужчина боится света.
(Платон)

Из последних десяти минут, проведённых на кухне, Флинн успел понять только одну вещь – о работе он думать всё-таки перестал. Пусть ненадолго и, скорее, под влиянием момента, но его настоящее ограничилось освещённым пространством до прихожей. На плите остывал полупустой чайник, сэндвичей на тарелках уменьшилось как-то сразу и заметно, а Хэйвуду больше не приходилось прислушиваться к происходящему наверху, ибо Джиневра спустилась и снова суетилась рядом, не болтая так много, как обычно, но вообще разговаривая. До её появления с его места очень удобно проглядывалась часть окна. В темноте стекло становилось невидимым, будто его и не было вовсе, а край улицы едва ли не залезал в кухню через прозрачный проём, и можно было рассматривать зелёные и не очень густые заросли небольшого деревца, росшего на небольшом газоне, отделяющем тротуар от проезжей части. А через заросли смотреть ещё и на тускловатый свет фонаря, в этом районе ещё старого образца с жёлтой тёплой лампой вместо белых светодиодов; на край кованой решётки чисто декоративного назначения, шедшей вдоль всей пешеходной дорожки; на остальные уличные мелочи, словно Флинн так и не зашёл в дом, оставаясь где-то снаружи. Ничуть не странное, даже привычное ощущение, которое и заметно ему стало исключительно после слов Джиневры о его доме и гостях в нём. Подбирая слова и задумываясь над простым вопросом «почему», он так и не сумел уместить причину в одно единственное предложение, ибо она в него никак не умещалась, а плавно распределялась по четверти его жизни таким витиеватым образом, что достать её отдельно ото всего остального не представлялось возможным. Зато когда на кухне внезапно и резко полыхнул верхний свет, улица за окном исчезла почти полностью, отодвинутая назад проявившимся стеклом. И на его поверхности как в зеркале отражалась уже обстановка внутри: стол, сделанный больше стойкой, настенные шкафы, часть раковины и примостившийся на высоком стуле Флинн, немного согнувшийся над всем вытащенным из холодильника богатством. А следом добавилась и мелкая, отражаясь в оконном стекле рядом с ним. Выходило занятно, потому что даже не глядя на Джиневру, он всё равно на неё смотрел, разве что сейчас чуть подальше, будто сам вглядывался в чужое окно на чужую кухню. И, вместе с тем, на себя, тоже слегка чужого.
Не найдя ничего лучшего, Хэйвуд только пожал плечами, этим отвечая на вопрос. В простой жест, оказывается, влезало куда больше смысла, чем он сумел бы уместить в слова, по крайней мере, если бы начал рассказывать именно сейчас. В действительности, его очень отвлекало отражение в окне. Взгляды замысловато преломлялись, а оттого он сейчас смотрел на Джиневру, которая в этот момент смотрела на него. Не в глаза, а на того человека в чужой кухне, а он с чего-то чувствовал этот взгляд. Так постоянно и получалось, когда он меньше всего ожидал, даже собственные понятия правильности и неправильности Хэйвуд понимал не умом, а чувствовал позвоночником, нервами. Сейчас позвоночником и нервами он ощущал этот её взгляд, и размышлял уже в который раз, чего стоит к ней повернуться и притянуть к себе. Наверно, чтобы посмотреть, какое удивлённое у неё будет лицо, по всей видимости, точно такое же, как и у него самого.
С выключенным светом за окном снова проявилась улица, а ничьих отражений Флинн больше не видел. Думать сразу стало проще и легче, а первый и единственный сэндвич в руке всё-таки закончился, Хэйвуд даже внимания не обратил, как его доел. Лично для него еда по большей части всегда была и оставалась топливом для организма, иногда аппетитным, иногда не особенно, но суть от этого не менялась, менялось само восприятие. Как поздний ужин в компании, вполне определённой, даже желаемой, вместе с собственным неудобством и каким-то тихим удовлетворением от того, что мелкая ест эти сделанные в огромном количестве сэндвичи и разговаривает. Не конкретно их, не конкретно с ним, а просто хоть что-то ест и хоть что-то говорит. Хэйвуд никогда не считал её хрупкой, да и в баре образ «дамы в беде» ей совершенно не подходил, но сейчас с особенным удовольствием слушал нелепые вопросы о девушках и смотрел, как она примеривается к очередному бутерброду. Значит, нормально, жить будем.
– Да, работа и есть моя девушка, – согласно кивнул он и улыбнулся в темноту, потому что недавно подобный вопрос уже слышал от Лэндона, и отвечал на него тоже, разве что, совершенно иначе. В ответ Флинн не преминул бы спросить, откуда вообще такой интерес, но не стал, потому что Джиневра внезапно могла ответить откровенно, а этого он точно не хотел слышать, довольствуясь неведением и собственными предположениями по тем же самым неизбывным причинам: так легче и проще. Видимо, это тоже размывалось и исчезало, как и причины редкого пребывания в собственном доме. Над целой и чёткой картиной следовало хорошо подумать, всё взвесить, покопаться в себе, чтобы вытащить всю подоплёку на свет, а копаться в себе Флинн очень не любит, потому и не копался особо никогда, тем более, сидя ночью на кухне в компании мелкой. И он думал о ней, думал как бы отдельно, снова заглядывая в чужое окно. – Я знаю.
Фотоаппарат она не испортит, Хэйвуд, действительно, это знал. Ещё и линзы протрёт, и кофр, чтобы вернуть в лучшем виде. Это он уже проходил. На возникшем внезапно поле, о существовании которого Флинн не догадывался потому, что этого поля и  не существовало никогда, упорно боролись между собой его желание что-то для неё сделать с её нежеланием быть обязанной. Пока счёт шёл равный, вничью. 
– Хорошо, я скажу, – вот тут, в теме расследования, почва снова становилась зыбкой. Её стремление действовать Флинна уже не удивляло как раньше, хотя он до сих пор не мог привыкнуть к её постоянному движению. Там, где для него главной становилась методичность и аккуратный дотошный перебор всей имеющейся информации, Джиневра летела с наскока, словно само движение было где-то внутри неё, не позволяя остановиться. Как бы она могла поучаствовать, если он сам недавно думал, что зря согласился с её выходами на улицу, когда следовало сидеть дома. Обратно теперь было уже не повернуть. – Ешьё а то пропадут.
Вздохнув, он пододвинул к ней тарелки и сам взял второй сэндвич, хотя и подумал, что если будет откусывать от него с такой же скоростью, как и от первого, то рискует просидеть на кухне до утра.

+2

58

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/ubowidy/Trent_Dabbs_ft_Ruby_Amanfu_-_Turn_Our_Eyes_Away_.mp3|Trent Dabbs ft Ruby Amanfu – Turn Our Eyes Away[/mymp3]
I'm a broken soul, I'm an open book.
With many torn out pages.
And I walk through fire, but I thirst for truth.
For what I've never tasted.
And it calls to me again.
The comfort of the sin.

Палитра её жизни никогда не отличалась яркостью красок, разнообразием оттенков, насыщенностью цветов. Даже чёрный никогда не был таковым в полной мере. Не вбирал в себя густоту и полноту абсолютной темноты, не поражал воображение глубиной, не завораживал и не притягивал. Вся та жизнь, которую проживали в квартире номер четыре, принадлежавшей семейству Джеймс, носила налёт тусклой серости, изъеденная плесенью и покрытая пылью. И единственной возможностью скрыться от неё было – подключить воображение, скрыться в мире фантазий, наполненном светом, цветом и теплом. Сперва это были просто картинки в голове, рассказанные самой себе на ночь сказки, которые позднее стали превращаться в рисунки, - палочками на песке, ручкой на каждом свободном клочке бумаги. Её высмеивали за это, мяли и портили выходившие из-под тонких пальцев работы, уничтожали их, пытаясь отбить саму возможность творить, заставить испытывать стыд за то, что посмела мечтать. Но Джин не сдавалась. Именно жизнь там, в той клоаке, заполненной тусклой серостью, научила её сражаться, стоять до конца, иначе рискуешь быть растоптанной, смешаться с грязью, из которой уже не выбраться. У неё не было того, кто поверил бы в неё, и оставалось только верить в себя самой. Даже Джек, её самый первый друг, протянувший руку помощи в ответ на оказанную помощь, так до конца и не смог понять той тяги Джин к искусству, к воплощению собственных фантазий, к попыткам отточить умения, полагаясь только на себя. Он не верил в неё, как в художницу. Потому что только в сказках такие уличные девчонки становятся кем-то, кроме официанток или парикмахерш в замшелых заведеньицах, разбросанных по гетто. Всё изменилось тогда, когда в жизни Джин появился Хит. Он дал ей не просто возможность одним глазком взглянуть на ту жизнь, которой у неё никогда не было, но перекинул тонкий мостик, позволив соседской девчонке насладиться обзором в полном мере, ощутить вкус и цвет реальности, не пораженной обывательством, не обладающей стремлением к деградации. Не остановившись на этом, Арчи поверил в Джин, подарив ей это, бесценное для неё, ощущение, и именно этим и завоевал доверие, а вместе с ним, и сердце, которое так просто было вложить в ладонь тому, кто не осуждает, не насмехается, не отводит нежеланных социальных ролей, а поддерживает и понимает. Хит стал первым, кто показал ей мир за пределами серости, и первым, кто дал ей возможность ощутить то чувство нужности, духовной близости с другим человеком, которого Джин не доставало всю её жизнь. В его лице она нашла всё то, что хотела найти во множестве других, и чувства, зародившиеся в ней, первые, трепетные, были неизбежными. Не нашедшие отклика, они не угасли. Свернулись в тугой комок, выходя наружу лишь в моменты глубокого отчаяния, а сама Джин двинулась дальше, не забывая о Хите, но продолжая жить вне его поля зрения.
Сейчас, сидя в полумраке на кухне дома Хэйвуда, рассматривая его руки, с зажатым в них сэндвичем, скользя взглядом по обнаженному торсу, вглядываясь в черты лица, которые уже успела изучить до мельчайших подробностей, она впервые задумалась о том, сможет ли кто-то другой занять в её сердце место, до этих пор всецело принадлежащее Хиту. И испугалась. Расставаться с привычками всегда страшно. Сама мысль об этом заставила Джин отвести взгляд от фигуры Хэйвуда, постараться отстраниться от слишком явного ощущения его присутствия рядом. Но, куда страшнее этой мысли, было то напряжение, с которым она ожидала ответа на простой по сути вопрос о девушке. Потому что оказалось, что это ей, куда важнее, чем казалось изначально.
Turn our eyes away, turn our eyes away.
From this path we've taken, washing clean our faces.
Turn our eyes away, turn our eyes away.
Leaning all the hope that, one day, even we.
Oh, one day, even we will be saved.

- Понимаю, – стянув с тарелки очередной сэндвич, тихо проговорила. Внутри той апатии, боли и горечи, которые неотступно следовали за ней все эти дни, мелькнуло и погасло чувство лёгкой, тёплой радости от этого ответа. – Рисование заменило многих в моей жизни, – призналась, стараясь не смотреть на Флинна. Эта мелькнувшая радость казалась неправильной, но признание Хэйвуда позволило Джин почувствовать и другое, найти в целом ворохе отличий то, что было у них общего.
- Но… Тебе не бывает одиноко? – ещё один вопрос, который не далеко ушёл от предыдущего, но задавая его, она думала о том, насколько их дружба может помочь им обоим не ощущать этого тянущего, беспощадного чувства, порой сводящего зубы и требующего выхода.
- Мне бывает, – не дожидаясь ответа, продолжила, не желая, чтобы это выглядело праздным интересом, а точнее, не желая, чтобы интерес выглядел целенаправленным, имеющим подтекст большим, чем было на самом деле. Облизала пальцы, стряхнула крошки с ладоней, и взяла в руки чашку, медленно допивая чай. Замолчав, она слушала тишину, окружавшую их, в сочетании с полумраком, укутывающая в мягкие и тёплые объятия спокойствия, такого необходимого, желанного. Джин прикрыла глаза, вздыхая.
- В твоём доме никогда не бывает тихо. Если лежать и слушать, то всегда улавливаешь какие-нибудь звуки, - шорохи и скрипы. Как старичок, который вечно ворчит, бубнит себе под нос. Меня это иногда пугает. Потому что эти звуки мешают расслышать другие…, – знала, что говорит в пустоту. Флинн не поймёт её, но хотя бы услышит. – Иногда я с ним переговариваюсь. В основном тогда, когда смотрю в окно и жду, когда ты вернешься. Тогда мне уже не страшно, – Джин криво усмехнулась собственным словам. Откровенности подобного рода никогда не были её коньком. В тишине кухне собственный голос казался слишком громким, несмотря на то, что она говорила почти шёпотом.
- Разве дом нужен не для того, чтобы было, куда вернуться? – подняла взгляд на Хэйвуда, качнула головой. У него свои причины не возвращаться, и не ей осуждать его за это. Но если хоть единожды он чувствовал то одиночество, которое раз за разом возвращалось к ней, то должен знать, что здесь его ждут. По крайней мере, для неё бы это было важно.
I got a war inside, with a flag in hand.
I'll wait to cry surrender.
While the pride in me, is fighting who I am.
Why is it that I linger?
I guess every man decides to take or save a life.

- Спасибо за ужин, – Джин поднялась, понимая насколько устала. Последние силы отобрали слова, которые она не собиралась произносить, но не смогла удержать. С ней этой случалось. Дошла до посудомоечной машины, сунула в неё кружку, переступила с ноги на ногу. Ей не хотелось уходить. Прочь её толкало не чувство неправильности происходящего, а нежелание позволить себе и дальше наслаждаться этим покоем, к которому так просто было привыкнуть.
- Я посмотрю фотоаппарат утром. Здесь все равно некого фотографировать, – затянула своё пребывание на кухне еще одной фразой, взяла банку со стойки, наполнила её водой и пошла к двери. Остановилась на пороге, пытаясь справиться с теми, что продолжало искать выхода, но всё-таки сдалась:
- Флинн, я рада, что ты дома, – не обернувшись, тихо проговорила, - Спокойной ночи, – добавила, прежде чем переступить порог и отправиться наверх, где вместо комнаты, свернула на чердак.

+2

59

То, что сейчас сказала ему Джиневра, он понял. Возможно, не так хорошо, как следовало бы, но в достаточной мере, чтобы задуматься, заменяла ли работа ему хоть какую-либо часть жизни или просто в один не самый прекрасный день стала ею самой. Флинн не сумел сразу решить для себя, сходство это между ними или всё же различие, и потому ничего не ответил. Закон сохранения энергии не всегда хорошо применялся ко времени или к собственным ощущениям от прожитых дней, и когда исчезало или не возникало вовсе что-то одно, Хэйвуд не считал, что на его место обязано приходить другое, и ответил мелкой на вопрос о девушке просто в том же ключе, в котором она его и задала, не видя и не чувствуя никакого двойного дна и скрытого смысла. Когда-то в детстве, скорее всего, он точно так же, как и все остальные, задумывался, кем хочет стать. Может быть, в его фантазиях совершенно нормально мелькали супергерои, путешествия или всеобщее признание, но в данный момент Хэйвуд уже не мог этого вспомнить точно, если не напрягать свою память. Даже направление обучения после школы он выбирал уже вполне сознательно, опираясь на оценку собственных сил, способностей и недостатков, понимая, что работать с людьми ему будет не так просто, как родителям, а оттого их проторенная дорога не подходила. То ли определённые установки прочно засели в его голове, то ли перед глазами всегда оставался наглядный пример, но Флинн пребывал в полной уверенности, что после обучения работа становится определяющим видом деятельности, а всё остальное понемногу отходит на второй план. Ни лаборатория, ни все проведённые там часы не заменяли общения.  Хэйвуд не выбирался на баскетбольные матчи с друзьями, не устраивал барбекю на заднем дворе, не делал ещё множества вещей вне своего отдела, потому что общался с коллегами, потом со Скаем и ещё несколькими людьми, с которыми у него находилось достаточное количество общих интересов. А девушки у него не было просто потому, что её не было, как бы странно это ни звучало. Да, в какой-то определённый момент жизни он едва ли не женился, а сейчас просто не видел необходимости продолжать знакомство дольше или делать его глубже из-за отсутствия обоснованных к этому причин. Мировоззрение его не менялось резко, даже после аварии претерпев некоторые изменения, так и не ставшие радикальными.
– Нет, я так не думаю, – одиноко он себя не чувствовал, либо просто не понимал до конца, что означает то самое одиночество, которое Джиневра имела в виду. Флинн большую часть свободного времени находился в некоторой изоляции, сам по себе, но она не становилась вынужденной, а всегда была и оставалась его личным сознательным выбором. Но, вместе с этим, он признавал прямо сейчас, как всегда откровенно хотя бы перед самим собой, что с таким подходом как раз и занимался последние несколько дней подменой, оставаясь на работе дольше необходимого или не возвращаясь вовсе. А если это происходило теперь, то вполне могло происходить и раньше, просто внимания он никогда на таком подходе не акцентировал. Оставаясь один на один с самим собой, Флинн всё же не знал себя или знал не до конца, не желая знакомиться ближе, дистанцируясь от самокопаний. Не зная, что он испытывает именно одиночество, он его и не испытывал, а об остальном не задумывался, как пришлось задуматься сейчас хотя бы и для того, чтобы узнать, сходство это между ними, или ещё одно из целой череды различий.
Он хотел бы спросить, кого именно ей заменило рисование, но считал, что уже знает ответ, ибо с десяток раз просматривал досье на семейство Джиневры, не видя там ничего нового, только смутно удивляясь, каким образом она осталась такой, какая есть, в подобном окружении. Она и её младший брат. Хэйвуд не копался в том, чего не понимал, на его долю оставались только домыслы и то самое удивление, которое не отпускало с течением времени. Как она стала собой, такой, как сейчас, не желающей быть обязанной, с трудом принимающей помощь, чересчур честной, куда честнее его самого, а во многом и лучше. И, совершенно определённо, мыслящей немного чуждыми ему категориями. До того, что любая вскользь брошенная мелкой фраза легко могла завести его в тупик.
– Дом построен в конце девятнадцатого века, так что вполне логично, что где-то скрипит, хотя капитальный ремонт делали не так давно, – выдал на-гора Флинн почти сразу, ибо почти сразу услышал, что именно она говорит и как это говорит. Суть крылась не в ветре между рамами, потому что там не оставалось просветов, не в деревянных половицах и не в чём-то ещё, таком же точно насущном и простом. Хэйвуд принимал дом как четыре стены с крышей, под которой хранились вещи, его вещи, связывающие его с живущей здесь когда-то семьёй, почти уже потерявшей в его сознании статус его собственной. Джиневра мыслила абстрактными образами, её понятие дома практически не было знакомо Хэйвуду, и всё-таки больше внимания он обращал не на это. Он и понятия не имел, кем она его считает, а потому вздохнул глубоко и снова уставился на прозрачное окно кухни. Что бы она ни придумала в собственном воображении, какими бы достоинствами его ни наделила, Флинн считал, что это пройдёт достаточно быстро, стоит ей только узнать его лучше. Да просто узнать его. Отчасти поэтому он и не смотрел на неё сегодня вечером, хотя в другие дни, наоборот, наблюдал слишком внимательно. Мелкая сказала то, что сказала – она выглядывала в окно и видела его поздние возвращения. И всё. Как именно из этих коротких минут в её голове образы превращались в картинку, при виде которой возможным становилось наделять его несуществующими качествами, Хэйвуд не знал. А, может, ей просто не хотелось оставаться одной. Не в одиночестве, а именно одной, потому что одиночество вряд ли исчезало за закрытой дверью. Джиневра… Он почти произнёс её имя вслух, но слишком быстро она засобиралась, чтобы это имело хоть какой-то смысл. Надо было хорошо подумать, что для него самого значат только что сказанные слова, какие чувства вызывают и какие эмоции, но Флинн думал о ней и о её видении, о её мыслях. И снова ничего не спрашивал, то ли потому, что в глубине души хотел остаться в том месте, куда она его по незнанию определила, то ли просто не умел и не знал, как простым и доступным языком развеять её заблуждения.    
– Я тоже, – о чём конкретно он говорит, Флинн уточнять не стал, только проводил мелкую взглядом до выхода с кухни и развернулся к окну. Тоже рад, что дома, что ей уже не так страшно, как несколько дней назад, что она ждёт его, что ему есть, куда вернуться? Для себя самого он конкретизировать тоже не стал, списав на усталость возникновение таких вопросов, потому что сегодня ночью думалось тяжело и глухо, как будто сквозь слой ваты. Оставив размышления до лучших времён, он наклонился со стула вниз, придерживаясь рукой за стол, и вытащил свой костыль. Шаги на лестнице уже смолкли, так что Флинн без опасений поднялся с места и почти допрыгал до мойки, оставляя там свою кружку. Оставшиеся несколько сэндвичей пришлось завернуть в пищевую плёнку и оставить до завтра, а тарелки так же отправились в посудомоечную машину. Больше Хэйвуда на кухне ничего не держало, а оставаться тут дольше не возникло никакого желания.
До лестницы и вверх он передвигался давно привычным способом, с одной стороны держа под мышкой костыль, а второй рукой придерживаясь за стены, а затем за перила лестницы. Двигаться выходило немного полупрыжками. Но Хэйвуд, в первый год еле передвигаясь, если под рукой не было обоих костылей, теперь даже не концентрировался на этом, как если бы просто шёл. Наверно, стоило выйти из кухни первым… Эта мысль выбилась на короткое время впереди остальных, однако стоило только представить этот момент, как Флинн загнал её обратно. Вряд ли это сильно изменило бы ситуацию, но если мелкая бросилась бы ему помогать… Хэйвуд скривился в гримасе и дальше поднимался уже молча, молчать он умел отлично даже в собственной голове.

+2

60

28 мая 2016 года, четверг

[mymp3]http://dump.bitcheese.net/files/nywowal/03_birdy_shelter_owsey_remix_.mp3|Birdy – Shelter[/mymp3] I find shelter, in this way
Under cover, hide away
Can you hear, when I say?
I have never felt this way

Уйдя от Флинна прошлой ночью, Джин вернулась на чердак, ставший её убежищем, местом, где она чувствовала себя в наибольшей безопасности, где не было тревожных раздражителей, а только мягкий желтый свет лампочки без абажура и забытые, ненужные никому вещи, расставленные по полкам. Никаких звуков из вне, лишь тишина, дающая возможность остаться наедине со своими мыслями. Мольберт, на котором один за другим сменяли друг друга листы бумаги. Спокойствие в полной отрезанности от окружающего мира, точно отражение внутреннего состояния девушки. Джин нравилось представлять себя полноправной хозяйкой этого места забытых вещей. Отчасти потому, что себя саму она во многом ассоциировала с такой же забытой вещью, которой в скором времени грозит путешествие на свалку, если какая-нибудь заботливая рука не ухватит в последний момент, не вытащит из помойного ведра, вернув на занимаемое место или определив новое. Сломанное кресло девушка починила, как смогла, использовав для этого инструменты, найденные в кладовке, - по большей части изоленту и гвозди, - и пусть вышло не очень-то и аккуратно, зато теперь оно снова могло выполнять привычную ему функцию, - скрипя и кряхтя, но выдерживая вес Джин, когда, устав от беспрерывных попыток хотя бы частично отразить образы, воссоздаваемые фантазией, она решала отдохнуть. Будь у неё такая возможность, Джин и вовсе бы переехала в это скромное помещение, не смущающее её размерами и не вызывающее ощущения нахождения не на своём месте.
Maybe I had said, something that was wrong
Can I make it better, with the lights turned on
Maybe I had said, something that was wrong
Can I make it better, with the lights turned on
 
Возвращаясь на чердак, девушка собиралась продолжить свои художественные потуги, снова превратить прозрачную и чистую воду в банке в жидкость того неопределенного оттенка, который получался при смешивание всех красок разом. Она не думала, что это займёт много времени, последние дни ей всё сложнее удавалось изобразить хоть что-то, - кисть дрожала в пальцах, выводя неровные линии, которые только при большом приложении фантазии можно было назвать искусством. Но расчет оказался неверным. И вместо отведенных себе пары часов, чтобы окончательно разочароваться в собственных умениях и способностях, провела на чердаке весь остаток ночи, незаметно перешедший в утро. Кисть больше не дрожала, пальцы вели её, поддерживали. Вихри тёмных тягучих цветов расползались по бумаге. Тени сливались с предметами, их отбрасывающими. Прямые линии искажались, шли по косой. Изображаемый сизо-серым, свет преломлялся, отскакивая от густого мрака, и падал в бесконечное ничто, теряющееся за бумажными границами. Вся горечь, вся боль изливались на листы бумаги сумрачными изображениями города, состоявшего из безразличных, угрюмых лиц, когда-то виденных на улицах или же вовсе никогда не встреченных в реальности. И посреди всего этого застыла тонкая фигурка светловолосой девушки, тянущей руку вперед. Она пытается зацепиться, устоять на ногах, но кажется, еще мгновение, - упадёт, - и тогда вся эта серая, безразличная масса обрушится на неё всей своей силой, поглотив.
Could I be, was I there?
It felt so crystal in the air
I still want to drown, whenever you leave
Please teach me gently, how to breathe

Разговор с Флинном заставил Джин вспомнить, что дало ей рисование, запечатлевать ощущения, чувства и мысли на бумаге в образах, в цвете, в оттенках и полутонах. Напомнил, что и кого заменил ей этот вид самовыражения, ставший в конце концов определяющим в жизни. И пусть в тех конкурсах, в которых она участвовала, ей так и не удалось взять хоть какой-нибудь приз. Пусть все её заявки на участие в программах для начинающих художников, так и остались без ответа. Пока она может творить – она будет жить и будет бороться, снова пробовать, снова спотыкаться, падать и подниматься, находя в этом бесконечное движение жизни, выраженное в стремлении и в упорном труде. Джин снова и снова прорисовывала силуэты, выводила черты лиц, соединяя одно с другим, выстраивая единое полотно из разрозненных, на первый взгляд, частей, которые то уходили в тень, то появлялись из неё. Погруженная в своё занятие, она не слышала ни как просыпался дом, ни как уходили на работу жильцы, и опомнилась лишь тогда, когда уже не осталось возможности игнорировать естественные желания организма. Опустила руки, отступила на шаг, вглядываясь в картину, ещё не законченную, но уже вобравшую в себя угрюмый холод той несправедливости, которая давно стала для Джин хорошей знакомой, раз за разом приходящей, чтобы проведать. Солнечные лучи, падающие из окна, высвечивали размытые дорожки нарисованных слёз, сглаживали углы и очерчивали пробелы. Было еще слишком много работы, чтобы отложить кисть надолго. Девушка вздохнула, размяла затекшие пальцы и, подхватив банку, вода в которой давно уже снова превратилась в жидкость, не имеющую определенного оттенка, спустилась вниз. Тишину дома нарушало лишь тиканье часов в гостиной.
And I'll cross oceans, like never before
So you can feel the way I feel it too
And I'll mirror images back at you
So you can see the way I feel it too

В лучах солнца кухня выглядела иначе. Джин лишь на мгновение затормозила на пороге, вспоминая прошедшую ночь, как наваждение, как сон, в котором было просто говорить откровенно, чувствовать чуть больше, чем хотелось бы, чем можно было себе позволить. Что останется от неё, если окажется, что любовь, в которую она верила несколько лет, которую считала сильным, непоколебимым чувством, всего лишь иллюзия, придуманная ей самой? А, может быть, всё дело в этой бесконечно глубокой бездне одиночества, которая лишь ширится с каждым новым происшествием, с каждым новым шагом вперед? Это было последнее, о чем стоило думать сейчас, но именно об этом Джин и размышляла, пока меняла в банке воду. Остатки вчерашних сэндвичей, завернутые в плёнку, - как подтверждение того, что разговор с Хэйвудом состоялся в реальности. Выставив тарелку на стол, добавила к неё бутылку молока и стакан, усаживаясь на табурет, который вчера занимал Флинн. Тщательно пережевывая сэндвичи, Джин постаралась отстраниться от этих мыслей, отодвинуть их в сторону, как наименее правильные. Чем бы ни обосновывалась то притяжение, которое неоднократно возникало у неё к Хэйвуду, какими бы чувствами оно ни было вызвано, ей не следует сосредотачиваться на этом. Она уйдет отсюда, как только дело будет закрыто, и унесёт всё это с собой, оставшись для хозяина дома на перевёрнутой жизненной странице, ещё одним знакомым лицом в череде бесконечных рабочих дней. С собой на чердак Джин взяла пачку печенья и остатки молока. Подключив телефон к колонкам, найденным в одной из коробок, позволила музыке наполнить помещение тревожной и печальной мелодией. Снова взглянула на получившуюся картину. Если она дорисует её сегодня, то всё будет хорошо. Её оправдают. Она снова сможет начать жить так, как жила раньше. Навязчивые мысли. Сколько их таких было в её жизни, когда придумывая что-то, Джин верила, что если это осуществить, то её жизнь изменится к лучшему. Глупая детская привычка. Но она снова взяла в руки кисть, и в этот раз вода в банке окрасилась в алый.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sense and Sensibility ‡флеш